Серые туманники

Колено согнулось, разогнулось, согнулось снова — проверяя, слушается ли.

Там, где не было кожи, появилась новая — бледная, но целая.

Барс стал прежним. Красивым, смуглым, широкоплечим мужчиной с тёмными волнистыми волосами, падающими на плечи. Татуировки на его теле, такие же, как у всех воинов клана, пульсировали слабым светом, восстанавливая последние силы.

Он глубоко вздохнул — впервые за много дней полной грудью. Больше не хрипел. Он поднялся сам, без помощи, и только покачнулся чуть-чуть, привыкая к телу, которое снова стало его собственным.

— Говори, — велел Алишер. Голос его прозвучал глубоко, как удар в барабан. — Что с тобой стряслось?

— Это не Лютые люди с севера, вождь. Не Горные тролли, — ответил Барс. Его голос всё ещё дрожал — не от боли, от того, что он видел.

— Клан Железной Волчицы? — Алишер поднял бровь.

— Да, вождь. За Синими горами. За перевалом, где вечный снег. Мы были правы. Амазонки хуже зверей.

Барс сглотнул. И когда он заговорил снова, его голос дрогнул — впервые с той минуты, как Алишер знал его. А знал он Барса двадцать лет — с

детства, с первой охоты, с первой крови. Барс не боялся ни медведя, ни смерти.

Он говорил, и по мере того, как слова лились из его пересохшего рта, в зале становилось всё тише.

Он рассказал, как пересёк Хребет Ветров через северную седловину — три дня подъёма по камням, где каждый шаг мог стать последним, два дня спуска по осыпям, где ноги скользили по мокрому сланцу. Как за горами нашёл долину, которой не могло быть — тёплую, зелёную, цветущую, с травой по пояс и цветами, каких не видели даже на южных торговых путях. Как шёл на пар, поднимающийся из земли — горячие источники грели долину изнутри, делая её вечным летом среди снежных вершин.

Он рассказал, кто там жил.

— Женщины, вождь, — продолжал Барс, и его голос стал глуше, будто он боялся, что его услышат те, за горами. — Сотни женщин. Те самые Железные волчицы. Сами они зовут себя амазонками. У них крепость на холме — из дерева и костей. Стены в два человеческих роста, с башнями, где стоят арбалетчицы. Внутри — шатры, очаги, алтарь из чёрного камня в виде волчьей головы.

Барс замолчал. Его дыхание стало прерывистым.

— А вокруг, вождь, мужчины, — сказал он. — На цепях. На ошейниках с шипами. Как скот. Они пашут землю, таскают камни, копают канавы.

Худые, грязные, битые, с пустыми глазами — такими пустыми, что в них не отражается даже небо. Я видел одного — он улыбался, таская бревно.

Улыбался без причины, вождь. Его разум умер, а тело ещё работало.

— Но есть и другие, — добавил он, помолчав. — Ухоженные. Их кормят лучше, они выполняют работу по дому, как наши женщины. А ещё — удовлетворяют амазонок в постели. По доброй воле или нет.

Турган сжал кулак так, что кости хрустнули.

— А когда женщине пора зачать, — Барс отвернулся, будто ему было стыдно произносить это вслух, будто сам факт того, что он видел это, осквернял его, — его ведут к ней в шатёр. Перед этим тщательно моют. Если он не хочет, дают зелье. Мужчина возбуждается, теряя волю.

Женщина садится сверху и получает всё, что ей нужно. И так — ночь за ночью — пока не забеременеет. Если же он соглашается сам — а такие есть, сломленные, кто уже не помнит, что значит быть мужчиной, — он может сделать это по своей воле. Если позволит хозяйка.

— Детей забирают сразу, — продолжал Барс. — Мальчиков — выкидывают в лес. Если выживут — хорошо. Нет — так тому и быть. Себе их не оставляют. Чтобы у какой-нибудь женщины не проснулись материнские чувства. Девочек — в воительницы. С трёх лет учат стрелять и рубить головы. Я видел девочку лет пяти. Она таскала за собой игрушечный топорик и резала им траву, представляя, что это шеи врагов.

Алишер слушал молча. Его лицо не изменилось. Но татуировки на груди потемнели, стали алыми — «Клык рода» пульсировал гневом.

— Их глава, — голос вождя стал тише. Такие вопросы он задавал только перед охотой на опасного зверя, когда каждый вздох нужно было взвесить на весах. — Кто она?

— Гладь, так они её называют, вождь. Её зовут Эйлис. Высокая, кожа светлая. Грудь большая, полная. Волосы русые, длинные, но она их заплетает в косы. Глаза голубые, как лёд на Костяных горах. Красивая, чертовка.

Барс перевёл дыхание. В зале стало совсем тихо. Даже угли в камине перестали трещать.

— Как меня поймали, — начал Барс. — На перевале.

Две дюжины амазонок — в кожаных доспехах, с арбалетами, с ожерельями из волчьих клыков на шеях. Они напали внезапно, из-за камней. Барс попытался создать серый туман, чтобы шагнуть «сквозь ничто» и исчезнуть, но не успел — тяжёлая стрела вонзилась ему в плечо, сбивая концентрацию. Он не мог сосредоточиться на «Шаге сквозь ничто». Рана жгла, разум мутился, и туман, который он призвал, получился обычным — молочным, непрозрачным, но не переносящим. Он скрыл его от глаз, но не спас.

Амазонки окружили его. Сильно избили — по почкам, по лицу, по голове. Связали по рукам и ногам грубой верёвкой, а на шею накинули аркан и затянули так, что он захрипел.

Как его привязали к дереву на привале. Сняли штаны, чтобы оценить

«племенную ценность». Женщины смеялись и тыкали в него пальцами, приговаривая: «Хороший самец, крепкий. Сведём его с Айрой». Одна из них взяла его за подбородок и повертела голову, рассматривая зубы, как у жеребца на ярмарке.

Как подошла Эйлис.

— Она просто посмотрела на меня, — сказал Барс. — Сверху вниз. Как смотрят на животное. Не на человека — на племенного быка, которого надо оценить перед случкой. И сказала: «Отличный самец».

Он помолчал, и в его глазах мелькнуло что-то — стыд? унижение? — чего Алишер никогда там не видел.

— И тогда, вождь, — Барс выдавил из себя слова, будто они жгли ему горло, — под их взглядами мой… орган… начал предательски шевелиться. Сам. Против моей воли. Я не хотел этого. Но тело не слушалось.

Он сжал кулаки.

— И они это видели. Смеялись. Тыкали пальцами. «Смотрите, — кричали,

— ему нравится! Ещё немного — и он сам попросит, чтобы кто-то из нас сел на него!»

— Идём в лагерь, — приказала Эйлис.

Амазонки отвязали его от дерева, но не развязали полностью — оставили верёвки на запястьях, стянутые так, что пальцы немели, и аркан на шее, за который его тащили, как собаку на цепи. Поволокли в сторону лагеря. Он шёл, спотыкаясь, сжимая зубы от боли в простреленном плече, но не сопротивлялся — слишком слаб от потери крови, слишком избит, слишком их много.

И тут на амазонок напали Лютые люди — отряд, прорвавшийся через северный проход. Женщины закричали, хватаясь за арбалеты. Охрана, которая вела Барса, отвлеклась. И в этот миг он заметил, что верёвки на его запястьях, мокрые от крови, чуть ослабли — то ли узлы размокли, то ли амазонки затянули их второпях.

Тогда он решил бежать сейчас, раз представилась возможность.

Он рванул. Из последних сил, чувствуя, как мышцы на руках наливаются свинцом. Верёвки затрещали, но не поддались. Тогда он дёрнул иначе — не врозь, а в одну сторону, скручивая узлы. Один лопнул. Второй. Руки свободны. Он сорвал с шеи аркан, ударил ближайшую амазонку головой в висок — та рухнула как подкошенная — и прыгнул в ущелье.

Не глядя. Не думая. Просто — прочь от них. Он упал.

Камни били его по спине, по ногам, по голове. Он летел долго — показалось, целую вечность. А когда ударился о дно, тьма поглотила его.

Очнулся через несколько часов. Левое колено не сгибалось — что-то хрустнуло и встало не туда. Вывих. Или хуже. Правая рука, в которую попала стрела, была выбита из плечевого сустава. Не мог ей пошевелить, и каждое движение заставляло задыхаться от боли. Лицо саднило — при падении он разодрал щёку об острый камень. Чувствовал, как кровь заливает глаз.

— Три дня полз по дну, — продолжал Барс. — С вывихнутым коленом, с раздробленной рукой, с открытой раной на лице. Пил воду из лужиц. Ел коренья и ягоды, которые жевал в темноте вслепую. Спал в расщелинах, чтобы волки не сожрали. Там, внизу, было холодно и сыро, но хотя бы не было этих амазонок.

Он замолчал, собираясь с силами. Потом поднял глаза на Алишера.

— А когда уже почти потерял сознание — от боли, от голода, от того, что раны загноились, — я собрал последние силы, вождь. Вспомнил наш замок. Представил его стены, камин, запах дыма и кожи. И шагнул.

Барс посмотрел на свои руки — целые, зажившие.

— Серый туман пришёл сам. Я не звал его — он пришёл. Наверное, понял, что если не поможет, я умру там, на дне ущелья, и никто не узнает про амазонок.

Он замолчал. В зале было тихо.

Так тихо, что было слышно, как потрескивают угли в камине. Тишина была вязкая, как смола. Турган замер, переваривая всю информацию от Барса.

Алишер не шевелился. Только карие глаза его потемнели, как небо перед бурей, и татуировки на теле замерцали тревожным багрянцем.

Смуглая кожа блестела в свете углей, а на груди и спине татуировки — руны предков, знаки силы, волчьи пасти — пульсировали, словно живые, перекатываясь под кожей, как змеи под тонким льдом. Волнистые чёрные волосы падали на плечи, и он откинул их резким движением головы — тогда в свете камина вспыхнули его карие глаза.

В них не было тепла. В них была выжженная степь.

— Турган, — позвал он. — Что думаешь?

— Я думаю, надо собрать три сотни воинов, — Турган шагнул вперёд. — Выжечь их логово дотла. А каждую насадить на свой кол, — он улыбнулся,

и улыбка была нехорошей, а в глазах зажглось предвкушение. Все поняли, что он имел в виду. — Чтобы прочие запомнили: мужчина — хозяин.

Алишер покачал головой.

— Я подумаю и решу, — сказал он, и его голос был спокоен, но в нём звенела сталь. — Мне очень хочется посмотреть на них.

Алишер улыбнулся. Улыбка была холодной, как лёд на пиках Костяных гор.

В ту ночь вождь долго не спал. Он сидел у камина в своих покоях, глядя на огонь, и думал. О долине за горами, о женщинах, которые держат мужчин на цепях, о той, которую зовут Гладь и чьё имя — Эйлис.

А за Синими горами, в тёплой долине, куда не доходила зима, текла совсем иная жизнь.

Тот, кто впервые видел эти места, не верил своим глазам.

После трёх дней подъёма по ледяным скалам Хребта Ветров, после снежных слепящих вершин и ветра, который резал лицо так, что кожа трескалась, — вдруг открывался спуск. И за ним — зелень. Густая, сочная, тёплая зелень, какой не бывало в степях Туманников. Трава росла здесь по пояс, а в некоторых местах — по грудь. Дикие цветы — жёлтые, синие, алые — устилали землю пестрым ковром, и над ними гудели пчёлы, крупные и ленивые.

Воздух был тяжёлым и сладким. Он пах травами, цветами, нагретой землёй и чем-то ещё — чуть сернистым, горячим, потому что из трещин в скалах там и тут поднимался пар. Горячие источники питали десятки ручьёв, которые сбегали вниз, в долину, делая её вечным летом среди ледяных гор.

В центре долины, на невысоком холме, стояла крепость. Амазонки называли её Волчье лоно.

Стены были сложены из брёвен толщиной в руку взрослого мужчины — грубые, плотные, сколоченные железными скобами. Поверх брёвен — черепа. Баранов, быков, лошадей. А на самых высоких кольях — человеческие. Мужские. Тех, кого принесли в жертву. Они скалились пустыми глазницами на долину, и ветер посвистывал в выбеленных костях.

Ворота — две тяжёлые створки из дуба, обитые железными полосами. По бокам от ворот — башни с бойницами, где день и ночь стояли

арбалетчицы. Их было четверо на каждой башне, смена каждые четыре часа. Никто не мог подойти к воротам незамеченным.

Внутри, в самом дальнем углу крепости, стояли простые деревянные хижины для рабов.

Здесь было чисто. Землю посыпали песком и мелкой галькой, чтобы не месить грязь после дождей. Несколько низких, но добротных строений — с плотными дверями и маленькими оконцами, закрытыми деревянными решётками. В них жили мужчины-рабы, которые выполняли всю тяжёлую работу в крепости.

Хижины были небольшими — каждая на четверых. Внутри — нары из грубо обтёсанных досок, устланные чистой соломой, в углу — глиняная плошка с водой. На стене — железное кольцо, к которому на ночь пристёгивали мужчину за ошейник. Днём они ходили свободно — по дальней части крепости, под присмотром надсмотрщиц.

Ошейники были железные, с заклёпками, без замка — их надевали раз и навсегда, когда раб попадал в крепость. Снять можно было только кузнечными клещами, но никто не снимал.

Мужчины носили одинаковую одежду — серые льняные штаны и такие же рубахи с короткими рукавами. Грубая ткань, но чистая. В их обязанности входило: носить воду, рубить дрова, разделывать туши скота, убирать территорию, чистить конюшни, помогать на кухне. Самых умелых ставили к ремеслу — они ткали, плели корзины, чинили сбрую.

Мужчины были разного возраста — от шестнадцати до сорока. Все — чистые, подстриженные, без бород. Амазонки не терпели грязи и запущенности. Раб должен был выглядеть опрятно — как вещь, за которой ухаживают, чтобы она дольше служила.

Большинство из них давно смирились со своей участью. Они не поднимали глаз на женщин, не разговаривали первыми, не перечили. За послушание их хорошо кормили — три раза в день: густая каша из разных круп, лепёшка из ячменной муки, а иногда — мясо и овощи. Раз в неделю давали по куску говяжьей кости с остатками мяса.

Но были и непокорные.

Тех, кто огрызался, пытался бежать или смотрел на амазонок с ненавистью, наказывали. Их переселяли в отдельные клетки у самой стены — грязные, с земляным полом, без окон. Там они жили впроголодь: раз в день — овсяная похлёбка на воде, без хлеба, без мяса. Их не мыли, не стригли, не меняли одежду. Иногда приходили надзирательницы и забирали тех, кто наконец соглашался подчиниться. Несломленных долго не терпели — их использовали для жертвоприношений.

В центре крепости находилась Площадь Волка — большое открытое пространство с алтарём из чёрного камня. Алтарь был высечен в виде головы волчицы — с раскрытой пастью, оскаленными клыками и глазами из красного стекла. В пасти всегда горел огонь. Днём он дымил, ночью освещал всю площадь багровым заревом.

Здесь проводили суды, казни и ритуалы.

В долине всегда было тепло.

Даже в редкие холодные месяцы, когда в степи становилось прохладно, здесь буйствовала зелень. Горячие источники не давали земле остыть, а горы запирали тепло. Поэтому амазонки ходили почти раздетыми.

Их одежда была скудной и функциональной.

На ногах — кожаные сандалии с ремнями до колен. На бёдрах — короткая кожаная юбка с бахромой, не закрывающая коленей. На груди — кожаный или матерчатый топ-бандо, узкий, едва прикрывающий грудь. Волосы — распущенные или собранные в высокий хвост. Боевые амазонки брили левую половину головы — чтобы волосы не лезли в глаза во время стрельбы из арбалета, а оставшуюся часть заплетали в тугие косички с железными наконечниками. Эти наконечники можно было использовать в ближнем бою — удар головой рассекал кожу, как нож.

Украшений было не много. Ожерелья из волчьих клыков и медвежьих когтей. Браслеты на руках и ногах — из железа, меди, иногда — серебра. Кольца на пальцах — с шипами, чтобы ударить в лицо. Серьги — большие, тяжёлые, из кости.

Настоящей брони амазонки не носили — в долине было слишком жарко. Только кожаные доспехи на время боя: нагрудник, наручи, поножи. Но даже они были тонкими, не тяжелее двух слоёв кожи с железными вставками в опасных местах.

Главное оружие — арбалет. Амазонки стреляли из него так, что попадали в монету на лету. В ближнем бою использовали короткие мечи — узкие, с зазубринами, и кинжалы, которые прятали в сапогах и за поясами.

Хижина Эйлис стояла в самом зелёном месте крепости — там, где земля была особенно благодарной, а воздух — самым сладким.

Сюда, на вершину холма, доносилось тепло от горячих источников, и здесь буйствовала жизнь. Вокруг хижины росли густые кусты диких роз, усыпанные алыми и белыми цветами. Трава была мягкой, бархатистой, по колено, усеянной мелкими голубыми колокольчиками и жёлтыми одуванчиками. Старые раскидистые деревья — платаны и дикие груши —

давали тень, спасая от полуденного зноя. В их кронах щебетали птицы, а среди ветвей порхали бабочки с ярко-синими крыльями.

Рабы разбили вокруг хижины Глади небольшой сад: здесь цвели розы, лилии, ирисы, пахнущие мёдом и ванилью. Дорожки были выложены плоским речным камнем, а вдоль них посажены кусты лаванды — их фиолетовые свечи покачивались на ветру, наполняя воздух пряным, успокаивающим ароматом.

Казалось, сама природа признавала власть Глади над этой землёй.

Сама хижина была не огромной — скорее изящной, под стать хозяйке. Стены из тёсаного дерева, покрытые лёгкой резьбой: волчьи головы, бегущие олени, солнце с расходящимися лучами. Дверь — дубовая, с железной ручкой в виде волчьего клыка. Крыша крыта дранкой, на

которой зеленел мох — здесь всегда было достаточно влаги от близких источников.

Внутри хижина была разделена на две половины. Первая половина — зал для приёмов.

Здесь стоял деревянный трон, покрытый шкурой белой волчицы — редчайший трофей, потому что белые волки водились только высоко в горах, и убить такого зверя считалось великим подвигом. Шкура была мягкой, серебристо-белой, с густым мехом. На троне лежали подушки из чёрного шёлка — их привозили торговцы из далёкой южной страны, из Империи Лотоса.

Полы были деревянными, натёртыми воском до тусклого блеска. На стенах

— оружие. Мечи, арбалеты, кинжалы, копья. Каждое — с историей, каждое

— с убитым врагом. Старые клинки с потускневшей сталью, новые — с выгравированными рунами. У некоторых на рукоятях — маленькие человеческие косточки или волчьи клыки.

У трона — низкий столик из чёрного дерева, инкрустированный перламутром. На нём дымилась курильница — тонкий, изящный сосуд из зелёной бронзы — и стояла чаша с терпким красным вином.

Вторая половина — личные покои Глади

Сюда никто не входил без приглашения. Даже Лара — правая рука Эйлис, её лучшая воительница и самая преданная из амазонок.

Внутри пол был устлан мягкими шкурами — медвежьими, волчьими, рысьими. Поверх них — ковры из верблюжьей шерсти, вытканные в дальних землях. Они приглушали шаги, делая спальню тихой, почти беззвучной.

Кровать — низкая, широкая, из резного дуба, с балдахином из прозрачной красной ткани. Ткань была такой тонкой, что сквозь неё просвечивали очертания.

Подушки — пуховые, в наволочках из тонкого льна. Одеяло — лёгкое, шерстяное, но по ночам Эйлис часто спала без него — здесь было слишком жарко.

На стенах — зеркала из полированной стали.

В углу стоял небольшой бельевой шкаф. Одежды в нём было мало — амазонки не носили платьев, только кожаные юбки, топы и сандалии. В долине было слишком жарко для многослойных нарядов.

Рядом с окном, на резных ножках, возвышался комод. Он был полон украшений: серебряные и золотые браслеты, кольца с рубинами и сапфирами, ожерелья из крупного жемчуга, заколки для волос с драгоценными камнями. Но Эйлис не носила их — это были трофеи, добытые в набегах на южные племена. Красивые безделушки, которые

шли на обмен: за них купцы привозили амазонкам железо, оружие, кожу и вино.

Из спальни вела маленькая дверь, выходящая в крошечный внутренний садик, окружённый высоким плетёным забором. Там стояла деревянная скамья, увитая диким виноградом, и журчал маленький фонтанчик — вода из горячего источника подавалась по бамбуковой трубе, остывая в каменной чаше.

Эйлис часто сидела здесь по вечерам, пила травяной отвар и смотрела, как солнце садится над горами, окрашивая снежные вершины в розовый и золотой.

Это был её личный мир, куда никто не вторгался. Мир, который скоро должен был рухнуть.

Глава 3. Алишер попадает к амазонкам

Она проснулась за час до рассвета, как всегда.

Эйлис не любила спать долго. Сон делал её слабой, а слабость была роскошью, которую Гладь не могла себе позволить.

Она села на кровати, откинула одеяло из тонкой шерсти. Тело было молодым и сильным — двадцать пять лет, стройная, каждая мышца как струна. Светлая кожа, длинные русые волосы рассыпались по плечам и спине, достигая пояса. Это была привилегия Глади. Ни одна амазонка не смела носить волосы длиннее, чем у неё.

Эйлис встала, накинула лёгкую тунику и вышла в свой маленький садик. Утренний воздух был влажным и тёплым, пахло цветами и нагретой землёй. Фонтанчик из горячего источника журчал по-прежнему — вода подавалась из недр земли по бамбуковой трубе и, прежде чем попасть в каменную чашу, успевала остыть до приятной теплоты.

Эйлис наклонилась перед чашей, зачерпнула воду ладонями из бамбуковой трубочки, умылась. Вода была мягкой, чуть пахла серой и травами. Она провела влажными пальцами по лицу, затем по шее, затем по груди. Кожа была гладкой, упругой — Эйлис много тренировалась и берегла своё тело.

Она провела ладонями по волосам, откинула их назад и подставила лицо утреннему солнцу. В саду было тихо — только птицы щебетали в ветвях платанов, да где-то далеко перекликались дозорные на стенах.

Несколько мгновений она просто стояла, глядя на то, как солнечные лучи пробиваются сквозь листву и ложатся золотыми пятнами на землю. Это была её маленькая передышка перед новым днём.

Потом она повернулась, вошла в дверь и пошла одеваться. Эйлис посмотрела в зеркало из полированной стали.

Красивое лицо смотрело на неё — и не улыбалось. Тонкие брови, прямой нос, чётко очерченные губы, которые редко знали улыбку. Голубые глаза

— холодные, как лёд на вершинах Костяных гор. В них не было тепла. В них была вечная, непроглядная зима.

Её мать говорила: «У красивой женщины два пути — либо стать чьей-то игрушкой, либо стать той, у кого игрушки. Выбирай».

Эйлис выбрала. И теперь весь мир платил за её выбор.

Она оделась. Надела кожаные сандалии с ремнями до колен, короткую юбку из коричневой кожи, топ-бандо из такой же кожи с вышитой волчьей головой. На шею — ожерелье из волчьих клыков: самый крупный принадлежал вожаку стаи, убитому ею лично в семнадцать лет. На руки — браслеты из меди. Волосы заплела в две тугие косы.

Оружие она не брала в покоях — оно ждало её у трона. Эйлис вышла из своей хижины.

Когда Эйлис вышла из своей хижины, все замерли.

Не потому, что боялись. Потому что уважали. Её мать правила тридцать лет, и клан процветал. Эйлис правила седьмой год, и клан стал сильнее, чем когда-либо. Она наладила торговлю с южными купцами, разгромила три отряда Лютых людей, посмевших сунуться в долину. Никто не смел смотреть на неё сверху вниз.

На площади Волка, у алтаря с горящей волчьей пастью, её уже ждала Лара, правая рука Глади.

Если Эйлис была ледяной красотой — белокожей, светловолосой, с голубыми глазами, — то Лара была её тёмным отражением. Огонь и лёд. Кровь и сталь.

Ларе было двадцать пять — столько же, сколько и Эйлис. Они росли вместе, учились стрелять из арбалета вместе, впервые убивали вместе. Но если Гладь правила из тени хижины, то Лара правила на плацу, на охоте, в бою. Она была мечом, который Эйлис сжимала в руке.

Ростом Лара почти догнала Эйлис — высокая, жилистая, с длинными ногами, привыкшими к бегу и прыжкам. Её тело было сухим и жилистым, без капли лишнего жира — сплошные мышцы и сухожилия. Не грубая мощь мужчин Бурого медведя, а гибкая, кошачья сила. Та, что позволяет нанести удар раньше, чем противник моргнёт.

Кожа Лары была смуглой, оливкового оттенка. Волосы — чёрными, как вороново крыло, густыми, жёсткими, с лёгкой волной. Она носила их распущенными до плеч, но в бою стягивала в тугой пучок на затылке. Никаких косичек с железными наконечниками, как у других амазонок, — Лара презирала украшения. Одно ожерелье из волчьих клыков она носила, но маленькое, скромное, не такое броское, как у остальных.