Нейротоксин. Приманка жертвы

Глава 4. Ритуал

Квартира встретила его тишиной. Она была не пустой, не звенящей, а плотной, осязаемой — как мутная вода, которая заполняет пространство, уши, ноздри, когда опускаешься на дно. Он стоял в прихожей и слышал только собственное дыхание. Ровное, но тяжелое, как будто легкие работали с трудом, хотя он не делал ничего, кроме того, что шел по городу, по парку, по темноте.

Он повесил пальто на крючок. Движение было механическим, отработанным годами: левая рука придерживает плечо, правая — снимает, вешает, поправляет воротник. Он не смотрел на пальто, но знал, что оно чистое. Он всегда знал, что оно чистое. Он был аккуратен. Он был стерилен. Он был человеком, который не оставляет следов. Нигде.

Он прошел в ванную. Включил свет. Лампочка под потолком зажглась с легким жужжанием, и он на мгновение зажмурился — свет был слишком ярким, почти болезненным, как будто резал глаза. Он стоял перед зеркалом и смотрел на себя. На него смотрел мужчина в безупречно выглаженной рубашке, с аккуратной стрижкой и чисто выбритым лицом. Его глаза не были уставшими или злыми. Разве может кто-либо достоверно сказать, что пустота есть зло? Просто взгляд человека, который смотрит на мир сквозь стекло и не чувствует его.

Он начал ритуал.

Сначала включил воду. Струя зашумела, ударяясь о белую раковину, и пар от горячего напора начал подниматься, оседая на зеркале тонкой пеленой. Он смотрел, как его лицо начинает расплываться, терять очертания, превращаться в бледное пятно. Он смотрел на это и думал о том, что его лицо все равно не имеет значения. Оно просто маска, которая помогает жить в мире актеров. Все играют, просто выбирают разные роли. Иногда ты выбираешь роль, иногда роль выбирает тебя. Все равно.

Затем он взял мыло. Нейтральное, без запаха — он ненавидел запахи, они нарушали чистоту, они смешивались с чем-то ненужным, чего не должно быть. Мыло скользило в его ладонях, и он чувствовал его гладкую поверхность, его прохладу. Он намылил руки, и пена покрыла его пальцы, запястья, ладони. Он тер кожу, методично, тщательно, как будто пытался стереть с нее то, что не могло быть стерто.

Он задержал дыхание, когда его пальцы скользнули под ногти. Там, под ногтями, могли остаться частицы — невидимые, но существующие. Он вычищал их щеткой, жесткой, с короткой щетиной, и чувствовал, как щетинки впиваются в кожу, оставляя красные следы. Он не смотрел на руки — он смотрел на свои глаза в зеркале, размытые паром, и пытался найти в них что-то, что напоминало бы о человеке.

Он смыл пену. Вода стала прозрачной, и он выключил кран. Он смотрел на свои руки — они были чистыми, белыми, без единого пятна. Но он все еще чувствовал что-то на коже. Что-то липкое, невидимое, что не смывалось водой. Он не знал, что это было. Он не хотел знать.

Он вытер руки полотенцем и снова посмотрел в зеркало. Пар начал оседать, и его лицо снова появилось — бледное, аккуратное, безупречное. Он улыбнулся себе, но улыбка не коснулась глаз. Она была просто движением губ, механическим, ничего не выражающим.

— Ты должен чувствовать, — сказал он вслух, и голос его звучал глухо, как будто он говорил из глубокого колодца. — Ты должен чувствовать что-то. Ты должен чувствовать облегчение, радость, удовлетворение.

Но он не чувствовал ничего.

Глава 5. Мастерская

Он прошел в мастерскую. Свет здесь был другим — теплым, приглушенным, исходящим от настольной лампы на столе. Он сел в кожаное кресло, и оно скрипнуло под его весом — старый, привычный звук, который он слышал каждый день. Он закрыл глаза и позволил себе утонуть в тишине.

В его голове всплыло ее лицо.

Она была молодой, лет двадцати пяти, с ярко-красным маникюром и длинными темными волосами, которые он расчесал перед тем, как оставить ее в парке. Муза. Картина. Он помнил ее глаза — широко открытые, смотревшие на него с удивлением, как будто она не верила, что это происходит. Он помнил, как она дышала, когда он подошел к ней — прерывисто, сбивчиво, как человек, который пытается убежать от того, что уже настигло его. Он помнил, как его руки сомкнулись на ее шее, как она пыталась оттолкнуть его, но силы покидали ее.

— Ты была грязной, — сказал он вслух, и его голос дрогнул. — Ты была грязной, и я очистил тебя.

Он попытался поверить в эти слова. Он хотел верить, что это правда. Но внутри него что-то шевельнулось — сомнение, холодное и липкое, как слизняк. Он вспомнил ее лицо, ее глаза, ее губы, которые дрожали, когда она пыталась что-то сказать. Он вспомнил, как она обмякла, как ее тело стало тяжелым, как он осторожно положил ее на землю, вытер ее лицо, пригладил волосы, поправил платье.

Он думал о том, что она была красивой. Она была живой. И она уже потом была чистой.

Он открыл глаза и посмотрел на мольберт. На нем стоял незаконченный портрет женщины с темными волосами — тот, который он начал несколько недель назад. Он смотрел на него, но не видел лица. Он видел только пятна краски, которые не складывались в образ. Он думал о том, что когда-то искусство давало ему смысл. Когда-то он верил, что создает красоту из хаоса. Но теперь он не верил в это.

Он встал, подошел к мольберту и взял кисть. Она была тонкой, почти невесомой, и он обмакнул ее в краску — темно-синюю, почти черную. Он провел первую линию. Она была неровной, дрожащей, как будто его рука не слушалась хозяина. Внутри него поднималось что-то горячее, что он не мог контролировать — злость, или отчаяние, или страх. Он не знал, как назвать это чувство, но оно было там, внутри, и оно росло.

— Ты должна была быть идеальной, — сказал он, обращаясь к портрету. — Ты должна была быть чистой.

Но портрет молчал. Он просто стоял на мольберте, глядя на него пустым лицом, которое он не мог заполнить ничем.

Он отложил кисть и отошел от мольберта. Он подошел к шкафу, где лежали папки с фотографиями, и открыл его. Внутри было тихо, как в библиотеке, когда книги ждут своих читателей. Дверца открылась с легким скрипом — петли давно требовали смазки, но он не обращал на это внимания. Внутри, на деревянных полках, аккуратно лежали папки. Все одинаковые, все в строгом порядке — по годам, по месяцам, по именам. Он знал каждую страницу, каждую фотографию.

Он достал одну папку. Она была темно-зеленого цвета, почти черного, с тканевым корешком, который чуть потерся на сгибе. На обложке не было никаких надписей — он помнил содержимое по расположению на полке. Папка была плотной, тяжелой, около трех сантиметров толщиной. Ее поверхность была гладкой, но не скользкой — картон, покрытый тонким слоем ламината, который слегка холодил пальцы.

Он открыл ее. Внутри, на плотных матовых листах, были вклеены фотографии. Каждая фотография была подписана его аккуратным, почти каллиграфическим почерком: имя, возраст, дата, место. Он провел пальцем по краю одной из них — бумага была шершавой, чуть шероховатой, с легким запахом старой фотопечати и ванили, который он помнил с детства. От этого запаха у него всегда перехватывало дыхание.

Всего в папке было двадцать три страницы — по одной на каждую жертву. Некоторые страницы были пустыми, как будто он заранее готовил место для тех, кто еще не появился. Он перевернул одну из них, и его пальцы задержались на фотографии, где была изображена женщина с темными волосами — та самая, которую он оставил в парке сегодня утром. Ее лицо смотрело на него с бумаги, и сейчас ее глаза были пустыми, как и его собственные.

Он закрыл папку. Его пальцы все еще чувствовали текстуру картона — гладкую, но чуть шероховатую на сгибах. Он поставил папку на место, и она легла ровно, как будто ее никогда не трогали.

Он знал, что продолжит. Знал, что не сможет остановиться. Но в этот момент он не чувствовал ничего, кроме пустоты. Он стоял в своей мастерской, смотрел на мольберт, на кисти, на папки с фотографиями, и его голова была пустой, как и его сердце.

— Это все, — сказал он тихо, почти беззвучно. — Это все, что я могу.

Он выключил свет и вышел из мастерской. Он прошел в спальню, лег на кровать и закрыл глаза. Он знал, что завтра будет новый день. Он знал, что завтра он снова выйдет на охоту, снова найдет жертву, снова совершит ритуал. Но сейчас он просто лежал в темноте, слушал тишину и чувствовал, как пустота внутри него становится все больше и больше, пока она не заполнила его целиком. И он уснул.

Глава 6. Ключи

В половине шестого Анна вышла из офиса, и холодный дождь сразу же принялся хлестать по лицу, заставляя щуриться и прятать шею в приподнятый воротник пальто. Мельчайшие капли, почти невесомые, оседали на коже, оставляя ощущение липкой сырости, которая пробиралась под одежду, заставляя дрожать даже при быстром шаге. Ветер, порывистый и колючий, гнал по мокрому тротуару опавшие листья, швырял их под ноги, путал волосы, заставляя придерживать их рукой. Анна шла, опустив голову, облизала потрескавшиеся губы. И принялась разглядывая лужи, в которых отражались серые облака, похожие на старые ватные одеяла, натянутые между домами.

До остановки пришлось идти через пустой сквер, где скамейки были покрыты слоем мокрой листвы, а фонари еще не зажглись, оставляя пространство в полумраке. Автобус вновь подошел почти пустой — только на заднем сиденье дремал мужчина в спортивном костюме, да у входа стояла пожилая женщина с тяжелыми сумками. Анна села у окна, прижалась головой к холодному, влажному стеклу, ощущая, как вибрация от работающего двигателя передается через пластик в висок, и закрыла глаза.

Мысли кружились по одному и тому же кругу, как звери в клетке, из которой нет выхода: дом, аптека, лекарства. Без них не уснуть, а без сна она превращается в тень, которая лишь механически передвигается по городу, делая вид, что живет. Бессонница, вот главное средство для сведения с ума. Анна знала, что путь через парк — опасный. В новостях снова говорили о пропавшей женщине — третьей за месяц. Коллеги в издательстве перешептывались, понижая голос до шепота: «Маньяк», «он выбирает ночных», «никто не знает, кто он». Эти слова въелись в память, как заусенцы, которые не получается удалить, но привычка, выработанная годами, оказывалась сильнее страха. Она проходила через этот парк каждый вечер, потому что это был самый короткий путь от остановки до ее подъезда, а такси стоило денег, которых у нее не было. Что ж, страх хотя бы позволял почувствовать себя живой.

Автобус остановился на ее остановке, лязгнув дверями. Анна вышла, ступила на мокрый асфальт и сразу же машинально сжала в кармане пальто связку ключей. Металлические зубцы впивались в подушечки пальцев, вызывая резкую, отрезвляющую боль — единственное оружие, которое у нее было, единственная защита, если кто-то выпрыгнет из темноты. Каждую ночь она прокручивала в голове сценарий: всадить ключи в глаз — и выдернуть. Всадить и выдернуть. Она знала, что на самом деле никогда не сделает этого — слишком боялась крови, чужого крика, собственной решимости. Но сама мысль о том, что у нее есть хоть что-то, способное причинить боль, придавала сил, чтобы не остановиться, не развернуться, не побежать обратно в автобус.

За прилавком небольшой, ярко освещенной аптеки стояла полная женщина с теплыми карими глазами, изгиб губ которой выдавал привычку улыбаться. Она уже знала Анну в лицо, знала ее покупки, знала ее тихий голос, которым та произносила одно и то же слово: «Да».

— Здравствуйте, Анна Сергеевна, — произнесла фармацевт Елена Петровна, и в голосе послышалась мягкая, почти материнская забота. — Вам как обычно?

— Да, — ответила Анна, и голос прозвучал почти беззвучно, растворившись в стерильном воздухе помещения, пропитанного запахом лекарственных трав и спирта.

Две коробочки легли на прилавок — успокоительное и снотворное. Анна смотрела на них уже год, но каждый раз при виде скромной упаковки внутри что-то сжималось, становилось меньше, как будто она все еще надеялась, что однажды они не понадобятся. Лицо фармацевта выражало тревогу, которую та прятала за доброй улыбкой.

Рядом Елена Петровна поставила пузырек с медицинским спиртом — большой, в темном стекле. Анна брала его каждый месяц, для компрессов и обработки порезов, на всякий случай. Хотя порезов у нее никогда не было.

— Может быть, все-таки сходите к врачу? — осторожно спросила женщина. — Вы так давно принимаете их...

— Это помогает, — отрезала Анна, взяла пакет, положила деньги на прилавок — триста рублей, все, что у нее осталось до зарплаты — и вышла, почти не попрощавшись.

Обратный путь через парк, всегда казавшийся бесконечным, растягивался еще сильнее, когда дождь и ветер сговаривались против нее. Фонари горели через один, оставляя между пятнами света длинные участки густого мрака, где ветки деревьев, мокрые и тяжелые, нависали над головой, как пальцы, готовые сомкнуться. Анна ускорила шаг, почти перешла на бег, и снова сжала ключи — теперь в другом кармане, рядом с пакетом. Металл холодил пальцы, и она думала о том, что будет, если все-таки решится — если не испугается, если найдет в себе силы сделать то, о чем думала каждую ночь.

Взгляд был прикован к свету в конце аллеи — желтым квадратам окон, теплым и обещающим безопасность. До них оставалось пять минут ходьбы, потом четыре, потом три. Счет в голове оборвался вместе с дыханием, потому что воздух за спиной стал другим — плотнее, тяжелее. И вместе с ним пришли шаги.

Это не был шум ветра или шелест листьев. Тяжелые, отчетливые, приближающиеся. Шаг — пауза — еще шаг. Будто тот, кто шел за ней, не торопился, наслаждался моментом, знал, что она никуда не денется.

Тело застыло на мгновение — сердце рухнуло куда-то в живот, потом подскочило к горлу, и кровь отхлынула от лица, оставив кожу ледяной и чужой. Пальцы сжали связку ключей так сильно, что костяшки побелели, выступив острыми углами. Мысль пронеслась за долю секунды: резкий выпад, поворот корпуса, удар — и бежать. Удар в лицо, в глаз, в шею, куда угодно, лишь бы хватило сил.