Княгиня-служанка. Берегиня рода

Очень хочется порыдать на его плече, оплакать свою дочь, да нельзя. Приходится держать себя, а слёзы оставить на потом.

Михаил вдруг сам подошёл, взял тёщу под руку и помог сесть в широкое деревянное кресло, и сам присел напротив, вздохнул и начал:

— Я не знаю, как сказать-то, чтобы меня правильно поняли. Когда возвращались с погоста, какая-то юродивая дева крикнула мне словами и голосом Сонюшки. Мне кажется её душа неспокойная, но я мужчина к таким делам не слишком приспособлен, не чую так, как чувствуете вы. Хочу попросить совет, а может быть, и у вас нечто похожее было.

— Что было?

Пелагея не сразу сообразила, о чём вообще идёт речь, какая юродивая, и при чём здесь голос Сонюшки.

— Хорошо, поясню с самого начала. Мой воевода говорит, что скоропостижно ушедшие люди иногда занимают тела, или говорят через слабых духом, через юродивых. Мне показалось, что Софья вчера попыталась со мной поговорить, но дело было в толпе, на улице, и я не смог эту девицу распознать. Беда в том, что мы так и не выяснили, кто нашу голубушку убил, а она должна знать. Вот и пришёл спросить, не виделили вы эту юродивую деву, через которую Софья со мной пыталась объясниться, она должна была и к вам зайти. Найти бы её, да поговорить напоследок, прощения попросить да узнать, кто причастен к этому чёрному делу…

Несчастная мать всхлипнула, покачала головой.

— Мне о таких не докладывают, чтобы не беспокоить, вряд ли к нам кто-то посмел бы заявиться.

— Может быть, спросить челядь? Мне это важнее важного…

Боярыня дотянулась рукой до серебряного колокольчика на столе и долго прозвенела, вызывая прислугу. Девица тотчас вбежала и низко поклонилась.

— Чего изволите? Может капель подать…

— Позже Тося, позже. Скажи-ка, не появлялась ли в нашем доме какая-то девица юродивая, не пыталась ли что-то сказать, — у Пелагеи язык не повернулся проговорить вслух то, что сейчас услышала от князя. Только лишь зная его характер, учинила допрос прислуги, ведь пока князь не убедится сам и не получит ответы, то не уйдёт.

Девица смутилась, пожала плечами и неуверенно прошептала.

— Была, аккурат пока вы на погосте были. Пришла и рыдала так, что наши псы завыли. С тиуном говорила, я ей одежды подала. А потом-то самое странное началось, наш-то Гром, псина страшная, уж его все боятся, но она к нему подошла и по голове погладила, а он её руку-то лизнул, а потом рвался с цепи за ней.

— Где она? — не сдержался и громом прогремел князь, пугая и без того запуганную деву. Она несчастная кулачок к груди прижала и чуть не зажмурилась, но ответила, заикаясь от страха:

— Так выгнала её Глафира, выгнала. И ушла дева, а куда никто не знает. Какая-то совсем пигалица, молоденькая, тощая, глазищи огромные и коса толстенная, но одета как чучело. Даже нищие лучше выглядят.

— Подай капель и сюда мне Якова и Глашку, вот стерва, как посмела-то, — простонала Пелагея, а когда служанка убежала исполнять приказ, повернулась к князю и призналась. — Сразу после смерти я её почуяла, Софью. Вернись ко мне, говорю, доченька. Я же тоже про юродивых знаю, это точно она была. Точно. И где теперь эту девицу искать, да и не отстала ли Софья от неё, раз мы такую оборванку слушать не стали? Горюшко, за что же мне…

В горницу громко топая, вбежал пожилой тиун, и следом побледневшая Глафира, вошла, поклонилась, но осталась у порога стоять.

— Рассказывайте…

Яков ещё раз поклонился и постоянно вздыхая, то ли от страха, то ли от трепета душевного начал рассказ:

— Она на брёвнах-то сидела и выла, так горестно, что сердце разрывалось. Я её в дом-то привёл, чаю да блинов подал помянуть. А она мне и говорит, что прощения просит, что ушла так рано и нас всех покинула. И любит всех. И ещё просила вас, матушка наша, госпожа, позаботиться о Богдане, потому как если князь, простите меня врать не могу такие слова, так вот, если князь женится снова, то Богдану при мачехе плохо придётся, только вы его бабушка у него остались, вся надежда на вас…

Слова Якова Петровича утонули в рыдании Пелагеи.

Пришлось несчастную мать приводить в чувства, и как только она выпила горькие капли, да начала ровнее дышать не хуже князя крикнула, не сдерживая ярость:

— Глашка, много на себя берёшь, не твоего ума дело было, не тебе и выгонять со двора деву. Всё, пошла с глаз моих. Сослать её в деревню, на чёрные работы в поле. И не напоминайте о ней. Как теперь искать-то эту юродивую. Как?

— Я снаряжу всех гридней, да и в управе подниму, воевода отыщет, он её видел. Найдём, допросим. На худой конец пристроим девицу достойно, раз она нищенка, так хоть позаботимся, благое дело – лучшее, что можно сделать для упокоения души.

Боярыня ещё раз всхлипнула и протянула руку к зятю, помедлила, но раз такой момент, то сказать решилась, после может и не случиться такого откровенного разговора.

— Сынок, никого у меня нет, кроме тебя и Богдана, дитятки моего родненького. Права Софья, тебе всё равно придётся жениться, умоляю, не отстраняй меня от внука. Позволь видеться и быть в его судьбе родной, а не чужой бабкой. Он же твой первенец и наследник, — хотела было повторить слова про то, как плохо внуку будет при мачехе, что только что услышала от Якова, но не решилась. Невозможно обвинять в плохом обращении новую жену князя.

— Двери моего дворца всегда открыты для тебя, распоряжусь, чтобы устроили покои недалеко от покоев сына, приезжай, когда вздумается. Особенно пока траур. Что будет после, сейчас сказать не могу, но одно знаю точно, что сына не оставлю. И теперь у него охраны и нянек вдвое больше.

Хотела было сказать Пелагея, что и у десяти нянек дитя без глаза и дворец не самое безопасное место, раз Сонюшка погибла, но промолчала, чтобы не сердить зятя. И то хорошо, что теперь они сошлись и стали даже ближе, чем до трагедии.

— Поезжай, найди эту деву и после позволь мне с ней поговорить.

— Непременно! Береги себя, ты нужна Богдану, матушка, в этом Софья права.

Пелагея Андреевна по-матерински трижды поцеловала зятя, перекрестила и отпустила с богом. А сама вернулась в свою светёлку ждать вестей.

Глава 8

Утром я проснулась от боли во всём теле, ох как непривычно спать на жёсткой лавке, подстелив только половик, да под голову положив свой же узел с вещами.

Но боль оживила, я ещё не привыкла к этому тельцу, оно кажется таким хилым, что от любой мелочи, от любого усилия пошатывает, покалывает, и хочется лечь, и лежать, но на мягком. А раз мягкого нет, то пришлось подниматься и приниматься за помощь старушке, хотелось бы пожалеть себя горемычную, но не буду злить судьбинушку свою. Ведь всё, что сейчас со мной происходит, намного лучше, чем лежать в гробу, да в сырой земле, из могилы я о сыночке не смогу позаботиться.

Я живая, а значит, шанс есть.

И снова дала о себе знать мысль о сыне и муже, как они там, что делают? Помолилась о них, слезу смахнула.

— Проснулась, красна девица? Старик уж ушёл на работы. Вишь, как оно там во дворце-то, до восхода надо встать да работать, не вздыхая. А ты туды рвёшься… Сейчас нашу баньку согреем, потом перекусим по малости, а после, как солнышко прогреет, пойдём на рынок, у меня там есть работёнка не пыльна, подсобишь. Да и купим тебе всё для вышивания, — очень уж распевно говорит старуха, некоторые слова протяжно, а у других окончания «проглатыват». Вот оно, моё упущение, — говорю я как боярская дочь, как жена князя, слишком речи у меня правильные, от этого и тот верховой мной заинтересовался.

— Молчать надо больше, — ворчу себе под нос и убегаю по первому делу. Пока Матрёна суетилась у печи, мне пришлось трижды сходить на реку, и с шатких мостков набрать воды. Вспоминаю чистейший родник во дворце, и какая в нём была вкусная вода. Даже в этом моя прошлая жизнь неустанно напомнила о себе.

Баней оказалась наша же избушка, воды согрели, да в углу за занавеской, где широкие щели, устроили баньку. Хозяйка ссудила мне душистый обмылок, чтобы волосы намылить. Уж на такие косы мыла много уйдёт, вода чуть тёплая, да не так много пришлось быстрее мыться, чтобы не остыть. Пока я волосы свои смывала, Матрёна и полы в доме протёрла от уличной грязи. Всё в дело, всё в работу, и вода, и время, и каждый угол.

В полумраке за занавеской я и тела своего не разглядела толком, одно понятно, что тощая, как палка. Кости, обтянутые кожей. Но ноги прямые, грудь красивая, если бы отъесться, да не работать в батрачках, то, может быть, и это тельце станет притягательным и мужскому взору приятным.

Мои мысли каждый раз возвращаются на одну и ту же «дорожку», как муравьи, куда бы их ни закинуло, всё равно бегут к муравейнику. Вот и я сейчас снова задумалась о том, чтобы понравиться своему мужу.

Но это немыслимое дело, и безнадёжные мысли. Я стала последней нищенкой, безродной, бездомной и даже фамилии своей не знаю. На такой князь не то, что сам не женится. Ему никто из боярского круга не позволит даже взглянуть в мою сторону.

Я – тень для него…

Тоскливые мысли прервала Матрёна:

— С такой косой-то мы бы тебя быстро замуж пристроили. На тебе гребень-то, вычёсывай. Да свежее своё надевай. На рынке-то позориться нельзя, как ты в таком тряпье ходила-то?

Пожимаю плечами, потому как даже понятия не имею, почему подлые хозяйки так ненавидели Василису.

Надела на себя чистое из узелка и сразу стало приятно и телу, и душе.

Из моего родного дома одежды – как оберег.

Вычесала волосы, ох и мороки с ними. Княжну-то служанки расчёсывают, а тут всё сама.

— По косе-то меня могут узнать, да в дом проклятый вернуть, — опомнилась, когда уже начала собирать одну косу. Быстрее разделила волосы и заплела три косы, первые две тонких на плечи, а третью вокруг головы пустила. Поверх платок и шаль.

— Я готова, что ещё делать?

— Пойдём на рынок, дома уж еды нет. Там что-то перехватим, но хороша ты, девка. Жаль, замуж тебя нельзя отдать, а то бы при муже твоём и мы поднялись.

— Не хочу об этом говорить, не рвите душу, не напоминайте, — простонала, пока старушка завязала дверь на верёвку, да прикрыла хлипкую калитку на крючок. — Поспешим, за мной бежи и не отставай…

Всё так же околицами, через узкие щели между высоких частоколов, да через мостки, обходя широкие улицы, мы прошли в центр города. Почему такие тропы тайные, я постеснялась спросить Матрёну, видать, есть на то причины. А после сама припомнила, что по широким трактам ушлые извозчики гоняют, да народу много, а на обочине грязь и слякоть. По тропинкам всё чище и навозу почти нет. Да и собаки злые не бегают.

Матрёна перешагнула очередную лужу и, как только мы оказались на довольно широкой центральной улице, взяла меня под руку и повела на рыночную площадь, где я всегда мечтала побывать. Но таким, как я, там делать нечего, не барское дело по купеческим лавкам ходить кому надо, тот свои товары в богатые дома сам привозит.

— Я на рынке в одной лавке за копейку разные поручения выполняю, сейчас-то благодаря княжеским медякам нужды нет, но не приду – место потеряю. Потому пойдём, сделаем работку и потом по своим делам прошвырнёмся, как крали базарные. Ести-то поди хочешь…

Она не спрашивает, просто тащит меня за руку между торговыми рядами, а в них чего только нет. И снедь, и одежды, и лакомства, и утварь разная, и ткани.

Кроме заботы о выживании, ещё и торговые ряды позволяют забыться, от любопытства я вдруг ощутила себя маленькой девочкой на ярмарке. Но рассматривать товары, Матрёна мне не позволила, утянула в лавку бакалейщика.

Вошли под звон колокольчика и встали у порога, видать, так положено, без дозволения не пройти.

— А, Матрёна пожаловала, да не одна! — громкий голос заставил меня вздрогнуть, почудилось, что толстый мужик нас в чём-то обвиняет. Стоит руки в боки посреди своей торговой вотчины и зыркает на меня с интересом. Расфуфыренный не хуже девицы на выданье, в красной рубахе, от которой его круглые щёки кажутся ещё краснее, как и нос, рыжая борода, и длинные усы, лихо закрученные кверху.

— Внучка моя из деревни приехала, у ней муж во дворце служит, не про тебя ягодка, Степан Степанович, так сегодня работа-то есть?

— Да как же нет, есть. Вот мешок с крупой надо по мешочкам поделить, копейку заплачу, да раз таку красоту привела, мой глаз порадовала, отдам один мешочек сверху. Как управитесь, скажете.

Матрёна дёрнула меня за руку вглубь лавки, где стоит тот самый мешок с работой. Проходя мимо Степана Степановича, опускаю голову, чтобы не видеть, как он зыркает на меня и крутя ус, сально улыбается.

Прям готовый жених, и не смущает его ни моя бедная одежда, ни компания Матрёны. Теперь я одна из них, простая и беззащитная.

Работа оказалась несложной: взять кружку, дважды зачерпнуть в мешке пшено и пересыпать в маленький мешок из плотной ткани, завязать бечёвкой и положить в большую корзину. Матрёна работает бойко, а я не очень, но на это никто не обращает внимания, я уже «заработала» только тем, что заявилась в лавку, порадовать глаз купеческий.

Управились быстро, получили копейку и обещанный мешок с крупой. А я сверх того ещё и слово «ласковое»:

— Приводи, Матрёна, красавицу, завтра вам поболее работы найду на пару копеек.

Хитро прищурив глаз, старушка покачала головой и прицыкнула языком, явно торгуясь, но не про третью копейку сказала.

— Моя Василиса — рукодельница, она на тяжёлых работах непривычная – вышивальщица знатная. Это сегодня мы зашли, а завтра она уж своим делом займётся, там не копейки, а гривенные пойдут. Но я-то приду, и на две копейки поработаю.

Купец погрустнел, но в работе не отказал, опять так уж улыбнулся да петушка на полочке и протянул, заманивает, чтобы приходила на работу, от какой, все они одинаковые, а дома поди жена ждёт.

Петушка сцапала Матрёна, мне подмигнула и за собой на улицу вытянула, мол нечего мужское смущать, а то ишь, как раскраснелся рожей, это она мне уж после, хихикая, прошептала, старуха, а туда же.

Не скажи я про мужа, то она бы меня уже сегодня замуж отдала бы. И что они все так со мной, найти бы зеркальце, хоть понять, как выгляжу. И чего этот купец так расщедрился, видать есть на что посмотреть, даже затрапезный вид не отпугивает от меня мужские взгляды. Но теперь иду и по сторонам сморю мало, чтобы не привлекать ненужное внимание прохожих. Но в душе утвердилось соображение, что сёстры-близнецы оттого и ненавидят Василису, что она миловидная, а они-то две дебелых дурынды, да с тощими хвостиками вместо кос, им-то есть на что обижаться.

Зависть — худшее зло…

Стоило подумать так, как в памяти вспыхнуло то, что давно бы надо было припомнить…

Поважнее сестёр есть мысли, кои надо бы хорошенько обдумать, например, как так получилось, что я внезапно померла? Только сейчас эта ужасная мысль меня ошпарила, а всё потому, что мы прошли мимо похоронной лавки, и моё сердечко тотчас сжалось от ужаса.

Я же за князя вышла замуж, да не просто так, посильнее нашего роды есть в княжестве, и многие хотели за него отдать своих дочерей. Да только у нас брачная метка появилась, а всё потому, что у меня силы спящие обнаружились для меня неподвластные, но сыну я всё своё наследие отдала, и об этом никто, кроме мужа не знает, сие тайна великая. Став княжной, врагов себе нажила столько, что и не перечесть. И некоторые мне не стесняясь, угрожали. Посчитали, что я ведьминским приворотом метку зажгла, и доказать обратное для упёртых людей – дело бесполезное и на провал обречённое. Они всё равно все считали меня нечистой на руку, а попросту ведьмой.

А теперь, выходит, что угрозы исполнили. Вспомнить бы, как и кто такое зло сотворил, или догадаться, будь я ведьмой, ничего со мной они сделать не смогли бы. Вот оно и доказательство. Только некому его теперь предъявить.

— Опять ты застыла, пойдём в трактире брюшко порадуем. А после тебе для рукоделия всё купим. Пойдём…

Она утянула меня туда, откуда так вкусно пахнет свежим хлебом, и правда брюшко истосковалось по вкусной еде. На полкопейки набрали себе блинов, взвара и пристроились на выходе, к счастью, теперь на нас никто внимания не обращает, за всеми столами оживлённо разговаривают. И вдруг начинаю слышать одно слово, часто повторяющееся: «Юродивая!»

Матрёна тоже расслышала и так на меня посмотрела, что стало совершенно неуютно.

— Я не юродивая, просто в свите князя заприметила мужа. Он меня бросил…

— Ну да, ну да… На юродивую ты и непохожа. Те всегда дурочки. А ты только временами. Жуй быстрее, надо бы тебя работой снарядить. И свечей купить, вышивать во тьме не сподручно, испортишь работу, а нам такое не надобно.

Мы уже вышли на улицу, осмотрелись и неспешно побрели в сторону суконных рядов. После сытного обеда напала ленца, солнышко разморило. И я бы завтра снова попросилась с Матрёной на рынок, здесь сытнее, теплее и веселее. А в лачуге за вышивкой сидеть — дело нудное, и там меня точно мысли тревожные одолеют. Буду вспоминать, как вышивала, будучи княгиней, да слёзы лить.

Хотела было попросить, здесь мне на три недели княжеского траура работу подыскать, а уж потом и во дворец.

Но внезапно услышала знакомые голоса. Сёстры Евдокия и Марина со своей матушкой, не стесняясь прохожих, громко припираются, ищут себе новое платье или отрез…

Вот почему мне лучше сидеть в лачуге, от греха подальше. Теперь я подхватила под руку старушку и втянула её в первую же суконную лавку, чтобы скрыться от злыдней, и не получить от них за всё, и за дыру в подоле, и за кражу ножниц с нитками.

Людные места для меня опасны, вот что надо уяснить: сесть тихо мышкой и не высовываться до поры до времени.

Глава 9

— Да куда ж ты, окаянная, меня. Чуть о порог не запнулась, чёрта увидела? — Матрёна рассердилась на мою поспешность, но руку выдернула только в лавке. И легонько меня толкнула в бок, чтобы я порядки-то не нарушала, она сейчас главная.

— Не одного, а троих. Но дело прошлое…

— Так признайся, ты какую-то подлость совершила? Тебя за преступленье, часом, не ищут? — она сгорбилась, подступила ко мне и начала ворчать, да так, что оторопь взяла. Она же меня может прямо сейчас здесь и бросить, откреститься, как от зла и уйти. И куда мне тогда? Сразу во дворец или по лавкам работу искать?

Иду на попятную, пытаюсь теперь дело вывернуть и обелиться в глазах подозрительной старухи. Пытаюсь говорить, чуть проще, получается с трудом, но я стараюсь:

— Не серчай, старая, я чутка служила в одном доме, по-родственному, но там как глава дома помер, мой дальний-дальний сродственник, так меня и невзлюбили. Не платили, не кормили, да украла, но только ножницы. И вот пошла в город мужа искать, а то он-то думает, что у меня всё хорошо, а оно всё плохо, хуже некуда.

Прошептала дрогнувшим голоском, чтобы вызвать в старухе хоть толику жалости, сама небось в молодости тоже оторвой была, а теперь смотрите, прям законница. Смотрит как княжеский воевода, да также сурово выговаривает:

— Ой, не верю я твоим наговорам, мутная ты как вода в болоте, недоговариваешь. Ежели на нас какую-то гадость навлечёшь, вот с тех мостков-то наших в реку и брошу, да бугром притоплю.

— Я вскорости уйду наниматься во дворец, и все свои проблемы заберу, не стоит вам волноваться, но за приют благодарствую.

Вот так, внезапно между нами возникла первая неприятная заминка, и Матрёну понять можно, и тайн своих раскрывать я не намерена. И мои недоговоры, да молчание уже сейчас её раздражают.

— Сударыни, милости просим, — дождавшись, когда мы нашипимся друг на друга, торговец решил, что пора бы нам делом заняться. — Товары всё покажу, что вас интересует?

— Не в эту лавку я собиралась зайти, да вот внучка упрямая коза втолкнула, ну давай, показывай, что у тебя есть для вышивания, — в лавке бакалейщика старуха вела себя куда как спокойнее, а теперь то ли наша ссора, то ли недоверие к незнакомому торговцу придало ей гонору. Без заискивания, как боярская служанка, ответила и встала в горделивую позу, позволяя себя удивить.

Вздыхаю и пытаюсь добавить миролюбивости в возможную сделку, а то деньги-то платить Матрёне, а я только выбрать, да самое лучшее.

— Пяльцы среднего размера, иглы острые, штуки три хотя бы, нитки цветные. И ткань белую, нежную, чтобы для платочков подошла. Вот примерно такой отрез, будьте любезны показать.

— Ну-с, сударыни, с этого и надо было начинать. У меня всё самое лучшее, не стоит вам серчать. Сама судьба вас привела в мою лавку. Начнём, пожалуй, с игл, вот здесь у меня пять видов, короткие, толстые, носки штопать, средние, для шитья, и вот тонкие для вышивки, острые, и ушко большое, очень удобные.

— Возьму вот эту, эту, и эту, — показываю пальчиком какие приглянулись, а Матрёна тоже нос свой сунула, но не упустила шанса проворчать.

— Возьмёт она, а платить, кто будет? Ценой-то поинтересуйся, откуда ты свалилась на мою голову, горюшко.

— Цена как на всём рынке. По копейке!

— Дорого!

— Две копейки за три! — продавец вошёл в раж.

— Четыре за две копейки, но это при том, что ещё остальное понравится. Показывай дальше.

Гонору нашей Матрёне не занимать, уж торговаться она оказалась мастер. И пяльцы я выбрала, а она сторговала, и в ткани продавец уступил. А на нитках упёрся.

— Цветные нитки, помилуйте, красители заморские, цвета яркие…

— А не красят? Потом-то постиравши, не будет пятен на ткани? Нам самое лучшее.

— Помилуйте. Шёлк натуральный, уже стираные, сушенные на ветру и крепкие, лучшие нитки, не лён какой-то.

Пришлось мне вступиться за продавца:

— Я эти нити знаю, они действительно очень ценные и не тускнеют. Если можно, то вот эти четыре мотка, для начала, — мой спокойный голос не подействовал, и Матрёна всё равно выторговала полкопейки. Из принципа она, видимо, так редко покупает столь значимые вещи, что решила торговаться до победного, чтобы уж не отступать и не сдаваться.

Её боевой дух надавил, и продавец сдался, и ткани отрезал чуть больше, и моток белых льняных ниток добавил, и иглы со всей осторожностью воткнул в маленький обрезок ткани. Но пришлось недовольной старушке раскошелиться, отдать целых три медяка, из тех, что вчера в меня бросил один из охранников князя.

Хоть какие-то деньги из моих поминальных пошли во благо.

Пришлось шаль снять и завязать в неё все покупки, а остаться в тонком платке, теперь мои косы видно, только бы не встретить охотниц за ними, сестёр-близнецов, а то они мигом меня остригут налысо.

Под ворчание старушки мы неспешно покинули лавку, уставший от нас торговец, перекрестился и закрыл дверь, но ещё зайти пригласил, скорее по привычке, чем от настоящего желания ещё раз иметь с нами дело.

На рынке народу прибавилось, ходят по рядам, глазеют, торгуются, ничуть не хуже нашей Матрёны. Купили свечи, продуктов и неспешно пошли домой, почему-то молча, я не хочу разговаривать, и Матрёна погрузилась в свои мысли. Надеюсь, не решает мою судьбу, раз уж потратилась на рукоделие, так может быть, не выгонит.

А с другой стороны, всё равно мне у них долго не остаться. Поднимаю голову и смотрю туда, где высятся купола главного собора.

Не могу смотреть. На рынке немного забылась, а теперь снова боль в душе накатывает.

— От незадача, короткая дорога перегорожена. Приспичило им воз в проулок втиснуть. Ну чего уж, пошли в обход, дольше, да по грязи. От свиньи, ни себе ни людям. Нет бы перед домом телегу поставить…

Она продолжает грозно ворчать под нос и ведёт меня прямой дорогой той самой, которая прямёхонько во дворец бы и довела, вот прямо сейчас…

И что меня останавливает? Какие такие страхи, с чего я решила, что не смогу пройти и как-то попасть за крепостную стену, а потом и на подворье княжеское, а там…

— Дорогу князю, дорогу князю! Поберегись! — послышался издали громкий крик, и все поспешили освободить путь небольшой дружине.

А я снова погружаюсь во тьму. Ровно так же, как и вчера. Как бы под ноги ему не кинуться с дури.

— Держи меня, Матрёна, плохо, очень плохо! — вцепляюсь в руку старухи, и она обхватила меня за пояс, руку сунула под завязку передника и держит, не понимая, что же такое приключилось.

Дружина мчит мимо нас. Вижу своего мужа и не могу отвести от него взгляд, сейчас или никогда!

Открываю рот, чтобы завопить, пусть он только посмотрит, и скажу ему, что это я и мне только сказать ему самое сокровенное, только нашу тайну.

Открываю рот, кажется, что кричу, но ни единого звука не могу произнести. Меня словно запечатали. Матрёне хоть что сказать могу, а Михаилу даже проскулить не получается.

«Это магия! Меня магией со свету сжили ироды окаянные!» — стрелой просвистела мысль в сознании. Вот она причина всех моих бед. Кто-то магией меня от мужа забрал, но я смогла удержаться среди живых, однако воздействие продолжается. Кто-то пакостный на могиле ночью сделал какой-то обряд и ещё сделает, и чем это для меня закончится, даже богу не известно.