Любовь, магия и другие приятности

Карандаш скользил по бумаге, словно пытаясь ухватить не только черты её лица, но и ощущения — тепло её взгляда, лёгкость движений, тишину, которая вдруг стала живой. Артём рисовал так, будто каждая линия была нитью, способной удержать этот миг. Он не стремился к идеальной точности — ему нужно было запечатлеть её образ не столько на бумаге, сколько в своей памяти.

Когда электричка замедлила ход, она поднялась, накинула ремешок сумки на плечо и направилась к выходу. Он закрыл блокнот, прижал его к груди и посмотрел в окно. Снег за стеклом казался уже не серым, а каким-то золотистым, словно в объятиях солнца, которое уже появляется над горизонтом. Девушка шагнула на платформу, и вот уже её яркий силуэт затерялся среди десятков других пассажиров.

Артём остался в вагоне почти один — многие вышли на этой станции. Он вновь открыл блокнот. На странице жил её образ — неидеальный, но такой тёплый. Парень долго смотрел на рисунок, пытаясь угадать, как её зовут.

«Татьяна? Нет, слишком банально. Елена? Не подходит. Мария? Слишком просто».

И вдруг — озарение, будто кто-то шепнул ему на ухо: «Маргарита».

Это имя словно было создано для неё. Такое же изящное, утончённое, как этот маленький цветок с алыми лепестками и золотой сердцевинкой. Он улыбнулся, закрыл блокнот и снова уставился в окно. Электричка набирала ход, унося его всё дальше, а в его памяти навсегда остался её образ — и имя, которое он придумал для неё сам.

Вечером, везвращаясь домой, в той же электричке, Артём вновь достал блокнот, открыл чистую страницу и начал новый рисунок. На этот раз он изображал не её лицо, а полупустую электричку, окно, за которым мелькали заснежанные деревья, и два силуэта — его и её — разделённые проходом, но соединённые невидимой золотой нитью мгновения, которое уже никогда не повторится.

Спустя несколько лет, когда Артём закончил учёбу, он организовал небольшую выставку под названием «Эскиз к счастью». На светло-бежевых стенах, в багетных рамах с переливами золота висели десятки работ — эскизы, наброски, законченные полотна, — вдохновлённые той самой встречей в электричке. Здесь были и пейзажи за окном вагона в разное время года, и абстрактные композиции с переливами золотого и синего цвета, напоминая то ли мерцание огней за стеклом, то ли звёзды на ночном небосводе. Так же были и силуэты, едва угадывающиеся в игре света и тени. Но самого главного — того первого портрета, созданного в спешке, пока она ещё находилась в вагоне, — на выставке не было. Артём хранил его в том самом блокноте и никому не показывал. Был уверен, что никто не поймёт.

На открытии собралось немного людей — в основном знакомые, коллеги, пара искусствоведов из местных галерей и с десяток любопытных прохожих. Но Артёму этого было достаточно. Главное — его работы заметили, их обсуждали, над ними задумывались. Он медленно прогуливался по залу, прислушиваясь к шёпоту посетителей.

У одной из картин — той, где в окне электрички виднелись два силуэта, соединённые тонкой золотой нитью, — стояла девушка. Она вглядывалась в нарисованное, словно пыталась разглядеть какой-то скрытый смысл.

— Простите, а вы сами придумали образ этой девушки? — спросила она, всё ещё сомневаясь в тактичности вопроса.

Артём задумался. Как объяснить то, что жило в его сердце столько лет? Да и стоит ли?

— Не совсем придумал… — произнёс он медленно, подбирая слова, словно шагал по тонкому льду. — А вы с какой целью интересуетесь?

Девушка улыбнулась. И в этой улыбке было что-то до боли знакомое, но вот что…

— Знаете, она очень похожа на мою сестру — Маргариту. Даже не похожа… Это словно её портрет, только увиденный сквозь призму чьих-то воспоминаний или, быть может, фантазий…

— Как вы сказали? Маргариту? — перебил он, не скрывая удивления. Сердце вдруг застучало чаще, а в ушах зазвенел отдалённый стук колёс — будто электричка вновь тронулась с места.

— Да. Мою сестру зовут Маргарита. Она не смогла сегодня прийти со мной, хотя очень хотела. Она вообще очень любит искусство. И эта выставка была её идеей. Мы часто вместе ходим на выставки, в музеи, театры.