Безупречная

Анастасия Аристова

Безупречная

Пролог

2201 год. Земля

– Я жду ребенка, – произнесла молодая женщина, неуверенно входя в кабинет мужа. Голос ее дрогнул. Она крепко сцепила руки на животе.

– Что? – мужчина взревел так, что стены содрогнулись. – Как ты посмела? – его лицо перекосило отвращение, смешанное с ненавистью. – Ты меня подвела! Ничтожество! Бесполезная!

Внутри девушки все сжалось. Конечно, она ожидала такой реакции.

Мужчина начал бесцельно расхаживать по комнате, заламывая руки, его речь была быстрой и сбивчивой.

– У нас же был уговор! В следующем году, когда подойдет наша очередь на модификацию – ребенок должен быть из пробирки. С безупречным генетическим кодом. Я взял тебя в жены только ради этого шанса – получить идеальный экземпляр. Тебе оставалось бы лишь выносить. Ты – лишь контейнер! А ты самовольно позволила себе забеременеть!

– Но… – женщина запнулась, но все же договорила, – это ведь естественно. Это же счастье. Я думала…

– Счастье? – он замер и впился в нее глазами. – Ты думала? Ты вообще не создана для того, чтобы думать. – его губа дернулась, выдавая нервное напряжение. – О противозачаточных надо было думать!

Он резко обернулся, шагнул к медицинской панели в стене, извлек стерильный шприц-автомат с пробиркой. Подошел к женщине, схватил ее за руку и силой усадил в кресло.

– Что ты делаешь? – ее голос сорвался.

– Замри.

– Ты… сам будешь брать у меня кровь? – она попыталась вырвать руку. – Ты же не врач!

– Да, я военный, – отрезал он, закатывая рукав ее халата и прижимая локоть к подлокотнику. – И я брал пробы у нелюдей. – Он протер кожу спиртом. – Сейчас ты сама убедишься, что твой ребенок – заурядность. Серая посредственность.

Игла вошла в вену. Женщина сжалась, но мужчина никак не отреагировал. Он смотрел, как темно-алая жидкость заполняет пробирку, и на его губах медленно проступала жестокая самодовольная улыбка. Он резко выдернул иглу, прижал вату к месту укола, грубо вдавив большим пальцем.

– Сиди, – бросил он, отходя к декодеру генома. Экран загорелся зеленым. Система загудела, обрабатывая генетические данные плода, выделяя маркеры его умственных способностей, физических возможностей и заболеваний.

Он подошел к визору, расположенному на стене, коснулся его – и на нем появились графики, схемы, цифры.

– Вот, посмотри! Я нашел донора. Уровень интеллекта – сто восемьдесят. Ни единой генетической аномалии, все уже отредактировано. Выдающиеся показатели выносливости и силы. А ты… – он с отвращением покосился на ее живот, – носишь в себе случайную комбинацию хромосом. Ошибку.

Женщина побледнела.

– Ты говоришь о нашем ребенке, – решилась она осадить его.

– Нет. – Голос мужа стал тихим, почти нежным, отчего женщине стало не по себе. – Я говорю о биоматериале, который подлежит утилизации. Завтра поедешь в клинику. Я позабочусь, чтобы подготовили все необходимое для твоей операции.

Она покачала головой:

– Нет. Я отказываюсь.

– Ты не поняла, – он шагнул к ней, взял за подбородок, заставляя смотреть в глаза. – Это не твой выбор. Ты контейнер, а контейнеры не решают. – Он повернул ее голову. – Смотри сюда на данные своего ребенка. IQ, выносливость, физические параметры, все это… – мужчина не закончил, оборвав себя на полуслове.

Читая отчет, он хмурился все сильнее. Его глаза сузились, когда взгляд уперся в выделенный красным блок.

– Мутация… – прошептал он одними губами, – не может быть.

– Что там? – женщина выглянула из-за его спины, пытаясь разглядеть отчет. – Какая мутация?

Мужчина молчал. Он подошел ближе к визору, вцепился в край стеклянной панели, и впервые за время их брака его лицо выражало не холодное превосходство, а живое, неподдельное изумление.

– С ним все… – он запнулся, – не так, как я предполагал.

– Говори! – она почти закричала, прижимая ладони к животу, словно защищая еще не рожденную жизнь.

Мужчина медленно повернулся. В его глазах смешались страх, жадность и что-то похожее на трепет.

– В отчете написано, – произнес он глухо, – мутация гена, отвечающего за уникальную память. Похоже, твоя дочь выиграла генетическую лотерею. Такие мутации встречаются раз на миллиард, и на данный момент отредактировать их невозможно. С этой конкретной мутацией носитель запоминает информацию мгновенно, с первого взгляда. Абсолютная память. – Он посмотрел ей в глаза. – Идеальное усвоение тактики, карт, языков, боевых искусств. Генетический профиль идеального солдата.

Мужчина шагнул к жене, и теперь в его голосе не было ни отвращения, ни презрения – только лихорадочный, почти безумный азарт:

– Это не просто ребенок – это готовая боевая единица. Не случайность, а феномен, – благоговейно выпалил он. – Ты родишь этого ребенка. Я отменяю утилизацию. А потом… мы решим, как использовать такой дар. Заставим работать на нас.

– Использовать? – выдохнула женщина. – Ты говоришь о нем как о вещи.

– Потому что он и есть вещь, – мужчина усмехнулся. – Самая ценная вещь, которая у меня когда-либо была. – Он провел пальцем по визору, – конечно, кое-что придется подправить. Физические данные, выносливость и силу. Но это мелочи. Я найду способ.

– Но так нельзя! – воскликнула она, но мужчина уже не слушал ее, продолжая изучать информацию.

– Девочка, – выдохнул он без тени умиления.

Глава 1. Жизнь… Она красивая

Девять лет спустя

Красные блики восходящего солнца скользили по белоснежному куполу, окрашивая его в нежный розовый. Ранняя осень еще радовала остатками летнего тепла. На крыльце появилась светловолосая женщина невысокого роста. В одной руке она несла мольберт, другой держала за руку восьмилетнюю девочку. Они двинулись к лесу мимо однотипных домиков, каких здесь находилось великое множество — аккуратных, беленых, с синими ставнями, копирующих друг друга до мельчайших деталей.

Женщина поставила мольберт так, чтобы не смотреть на возвышающийся огромный купол. Вместо этого ее взгляд упал на узкую тропинку, уходящую в лес.

— Мам, а почему мы не рисуем купол? Он же красивый, как огромный зефир, — спросила дочь, поправляя косичку.

Женщина улыбнулась, смешивая на палитре черную и синюю краски, но эта улыбка была печальной.

— Потому что настоящая жизнь прячется там. — Она кивнула в сторону тропинки: — Посмотри, как красиво небо. Наверху оно темное, но чуть ниже мы видим далекий просвет. Вот это мы и попробуем удержать на холсте, пока утро не растаяло.

— А еще у нас есть вышка от “панциря”, ее тоже можно нарисовать! — воскликнула девочка.

— Нет, это тоже не пойдет, — отмахнулась мать, и в ее голосе вдруг проступила резкость.

Девочка замолчала, надув губы, принялась чертить носком сандалии узоры на влажной от росы траве.

Женщина вздохнула, опустилась перед дочерью на корточки и бережно поправила выбившийся из косички светлый локон.

— Прости, малышка. Просто вышка… она не про красоту. Она про то, что мы пытаемся забыть, когда смотрим на небо. Понимаешь?

Девочка кивнула, хотя в ее глазах оставалось недоумение. Она не понимала, почему мама каждое утро упрямо отворачивается от огромного белого купола и бетонной вышки, торчащей из-за деревьев словно скелет какого-то древнего чудовища. И рисует только то, что от них в тени: мокрые камни, папоротники, первые желтые листья, упавшие на тропинку.

Женщина мазнула кистью — на белом холсте появилось лиловое пятно, тяжелое, как предчувствие.

— Сегодня нарисуем просто лес, — тихо сказала она скорее себе, чем дочери. Девочка присела рядом на траву, обхватив колени руками, и стала следить, как из хаоса красок рождается картина. Сначала просто пятна — серые, зеленые, ржаво-желтые, — а потом вдруг проступили стволы, ветки, далекий просвет.

Мужчина в черной форме возник внезапно. Его тень упала на холст в том месте, где на картине начинался проблеск света на тропинке.

— Что я здесь вижу? — голос у него был спокойный, даже ленивый, но оттого более жуткий. — Как знал, что ты можешь мне испортить ребенка. И вообще, что ты здесь устроила?

Не дожидаясь ответа, он в два шага преодолел расстояние до мольберта и резко ударил его ногой.

— Чтоб я больше этого не видел, — процедил он, не повышая голоса.

— Михаил, — тихо выдохнула женщина.

— Ребенка я забираю, — отрезал мужчина, даже не взглянув на девочку, которая зажмурившись вжалась в спину матери. — С сегодняшнего дня она будет учиться в пансионе министерства обороны при Спарте.

— Я не отдам, — голос женщины звучал обреченно. Она не отвела взгляда от леса, не посмотрела на того, кто хотел отобрать у нее дочь.

— И что ты сделаешь? — усмехнулся мужчина. — Простая медсестра, которая лишь делает уколы солдатам в Спарте. Ты никто, Анна.

Девочка всхлипнула, но тихо, стараясь, чтобы папа не услышал. Она знала, что он не одобрит этого.

— Идем, Эвелин, — мужчина грубо схватил ребенка за руку. Вскрикнув она попыталась вырваться, но он лишь сжал пальцы сильнее. — Вещи тебе собирать ни к чему. Все нужное выдадут на месте. — Взглянув на жену добавил. — Следующим летом на несколько месяцев я тебе ее верну. Каникулы у детей. Хотя зря, считаю, что отдых у детей в этом возрасте — вещь избыточная. Мне некогда с ней будет возиться. Лето — горячий сезон, зачистки никто не отменял.

Шаги удалялись, а Анна застыла, глядя на рассвет, и взглянула на купола, только когда услышала громкое:

— Мама! — крик девочки пронзил утреннюю тишину, но быстро затих.

Женщина опустилась на колени перед опрокинутым мольбертом. Подняла холст. Краски еще не высохли: лиловый, синий, капля желтого на том месте, где должна была быть тропинка к свету. Она прижала картину к груди и осталась сидеть на траве, пока розовый купол над головой не стал сначала багровым, потом серым.

***

Анна

3 года спустя

Я перестала ждать. В первый год я отмечала каждый день до встречи с Эвелин, но Михаил так и не привез ее. На мои вопросы о том, когда это случится, он отвечал скупо и резко: “Еще не время.” Он решил, что дочери лучше оставаться рядом с ним. Через три года надежда угасла, но внезапно он позвонил мне, и вот они оказались на пороге.

— Через три месяца вернусь, — коротко бросил Михаил и вышел за калитку, оставив дочь.

Я смотрела на нее, и сердце сжималось от того, что я видела. Эвелин изменилась. Нет, внешне она осталась такой же: светлая косичка, чуть вздернутый носик, веснушки. Но теперь она стояла выпрямившись, как солдатик. Вместо цветастого платья на ней была темно-серая форма. Она не бросилась на шею. Не закричала «мама!», как могла бы это сделать еще три года назад. Просто посмотрела — спокойно, изучающе — и коротко кивнула.

— Здравствуй. — Одно слово. Сухое, безжизненное.

Я подошла ближе, присела, раскрыла объятия, но дочь не шагнула в них. Только позволила поцеловать себя в макушку — и то после секундной заминки, словно решая, разрешено ли это уставом.

— Ты выросла, — прошептала я, но в голосе не было радости. Только горечь.

— Меня перевели в старшую группу досрочно, — ответила Эвелин ровным, ничего не выражающим тоном. — По результатам тестирования. Моя уникальная память помогла мне в этом. Михаил мной гордится.

Я поджала губы.

Мы вошли в дом.

— Ты голодная?

Девочка отрицательно покачала головой.

— Я купила тебе платья. Они в шкафу, в твоей комнате. Переоденься.

Эвелин развернулась, и только сейчас я заметила едва уловимый шрам у нее на шее. Он еще был красным, воспаленным. Метка. Надзиратели, как правило, не носили меток, в основном они ставились заключенным и воинам Спарты. Но Михаил решил по-своему, ему же надо следить за своим “успешным образцом”. С медицинской точки зрения я знала, что прямого вреда девочке чип не причинит. Конечно, слухи о метках ходили разные — про сбои, про воспаления, и даже отказ органов. Но случаи не подтвержденные, официальные данные это опровергали. Я убеждала себя, что Михаил все сделал в лучшем виде, и здоровью Эвелин ничего не угрожает. Меня больше волновала нравственная сторона вопроса. Михаил будет следить за дочерью: за тем как формируется ее тело, какие эмоции испытывает. Будет следить за ее передвижениями, за каждым вдохом.

Я опустила глаза. Что я могла сделать? Снять метку нельзя — она запрограммирована на смерть носителя при попытке вскрытия.

Я почувствовала, как внутри все сжимается в холодный, липкий ком. Злость на мужа. Стыд за то, что не могу ничего изменить. Я хотела кричать, рвать и метать, но вместо этого просто выдохнула и закрыла глаза. Бесполезно. Бессмысленно.

Я прошла на кухню. Активировала на панели приготовление чая. Хотела занять себя хоть чем-то, лишь бы отогнать эти угнетающие мысли, не чувствовать эту неловкость перед Эвелин, не ощущать ее холодность. Смотря в окно, я размышляя над тем, как вернуть ребенка обратно. Не в дом — в детство. Вернуть мою добрую, эмоциональную Эвелин. И есть ли у меня хотя бы три месяца, чтобы это сделать? Я понимала, что Михаил может в любой момент вернуться.

Дочь появилась спустя несколько минут. Я услышала легкие шаги — четкие, размеренные. Она остановилась в дверях кухни. На ней было одно из платьев — небесно-голубое, с вышитыми ромашками.

Эвелин держалась прямо, но в глазах едва заметно мелькнула растерянность.

— Оно… красивое, — произнесла она с паузой, будто подбирая правильное слово из давно забытого языка.

— Пойдем прогуляемся. А вернемся — выпьем чай. — Произнесла я подбадривающе.

В лесу мы шли молча. Не было тех вопросов, которыми она сыпала без устали раньше, хоть и знала на них ответы. Я же не знала, с чего завести разговор.

Привычным маршрутом мы достигли озера. Зеркальная вода была неподвижна. В прибрежной тине я заметила студенистые прозрачные комья икры, прилипшие к корягам и прошлогодним листьям. Сотни маленьких черных точек в “желе” — будущие головастики, будущие лягушки, будущие песни на вечерней заре. Я указала дочери на них.

Эвелин замерла.

В первый раз за этот день ее лицо потеряло маску отстраненности. Глаза расширились. Губы приоткрылись.

— Мам... можно я ее потрогаю? — спросила она меня, и в голосе прорезалось то самое — живое, восторженное восхищение.

— Только аккуратно, — тихо ответила я, боясь спугнуть этот миг. — В ней будущие головастики.

Эвелин опустилась на колени прямо в сырой песок, не обращая внимания, что платье может промокнуть. Осторожно она погрузила пальцы в прохладную воду и легко ткнула студенистый ком.

Икра дрогнула, качнулась, но не лопнула.

— Какая она, Эвелин? — задала тихий вопрос.

— Она мягкая. Но не слабая, упругая и в то же время нежная. Она... живая. — с благоговением произнесла девочка и тут же с грустью добавила. — Нас учат, что живое — это то, что можно сломать. Что имеет цену, только если его можно использовать. А если нет, то зачем оно вообще? — Дочь подняла глаза — и я увидела в них страх. Страх от своего собственного восхищения. — Папа говорит, — тихо, почти шепотом, продолжила Эвелин, — что живое, не имеющее ценности, надо уничтожать. Чтобы не тратило ресурсы.

Я похолодела.

— В Спарте нас учат так: если что-то нельзя приспособить для обороны, накормить солдат или обменять на патроны — это мусор. — Девочка снова посмотрела на икру, и в ее взгляде боролись два мира: тот, где она присела на корточки у озера, и тот, где стояла на плацу. — Лягушки... они же маленькие. Их мясо не идет в рацион. Их кожа не защитит от радиации. Они просто... поют. И мешают спать. Папа бы наверняка сказал, что их всех нужно уничтожить. Не имеет значения, что они являются частью экосистемы. Экосистему тоже можно изменить. — Она замолчала. — Но тогда... — Эвелин опустила голову, но я видела, что на глаза дочери навернулись слезы. — Если ее надо уничтожить, почему мне хочется... защитить ее? Почему она... красивая?

Я осторожно, боясь спугнуть, взяла дочь за руку.

— Потому что внутри тебя, Эвелин, есть то, что не сможет вытравить никакая Спарта, — сказала я тихо. — Даже твой отец. Потому что ценность жизни не в том, можно ли ее использовать. А в том, что она — есть. Просто есть. И поет по ночам. И это единственное, что по-настоящему важно.

Девочка не ответила. Но ее пальцы чуть заметно сжали мою ладонь.

Мы встали и тихо побрели домой.

Как ни странно, Михаил в этот раз сдержал слово, и в последующие года тоже. Он привозил ко мне дочь раз в год ровно на три месяца. И каждый раз я возвращала девочку к жизни.

Глава 2. Я не хочу быть такой!

Еще 4 года спустя

Эвелин, 15 лет

Я неспешно помешивала чай в кружке, когда услышала, как мама задумчиво прочитала в ленте сообщений на джабоне:

— В горах Кавказа и в регионе Спарты-1 возросла популяция волков и были замечены снежные барсы. Ученые не могут точно сказать, связано ли такой рост численности животных с изменением климата.

Мама посмотрела на меня внимательно.

— Эвелин, будь аккуратней на прогулке, — сказала она, помешивая остывший чай. — Звери бродят. — подумала и добавила. — И нелюди.

От ее слов я напряглась. Я читала отчеты Спарты и помнила в них каждое слово. Нелюдей уже не существует. Воины Спарты уничтожали людей, и я совсем не понимала, почему так происходит. Конечно, спросить у отца я не могла. Но почему мама говорит такое? Она же все прекрасно понимает, но все равно повторяет слова, которые надзирателям и воинам вбивают в головы изо дня в день? Во мне поднялась жгучая злость.

Не поднимая глаз от кружки, я взяла себя в руки и спокойно произнесла:

— Мам, вирус давно победили. Нелюдей нет. Официальные данные. — Я отхлебнула горьковатый чай. — Ты же сама работаешь в Спарте. Должна знать.

Мать на мгновение замерла. Я заметила, что ее пальцы сжали кружку сильнее.

— Вирус победили, это правда, — тихо сказала она. — Но нелюди... это не только про вирус, Эвелин. Есть те, кто остался вне лагерей. Кто знает, что у них в головах после всего. Ты должна опасаться их.

— Почему? — Я подняла на нее глаза.

Мать отвела взгляд.

— Потому что... — Она запнулась. Взяла чашку, поставила обратно. — Просто должна. Так надо.

Ее смирение всегда меня злило. Но почему она такая? Она всегда делала то, что ей говорят. Я не хочу так! Не хочу быть такой!

Я резко встала. Кружка звякнула о блюдце, расплескав несколько капель на стол.

— Я пошла.

Не дожидаясь ответа, я вышла из кухни, из дома. Дверь хлопнула громче, чем я хотела.

По-весеннему свежий воздух ударил в лицо. Я глубоко вдохнула и зашагала к лесу, прочь от белого купола, прочь от маминого молчания, прочь от всего, что душило меня здесь.

Знакомая до каждой кочки тропинка вилась между деревьями. Я шла быстро, почти бежала, пока сердце не заколотилось где-то в горле.

“Они просто люди, никакие не нелюди — подумала я, — разве можно так о живом существе? Сама же учила... А сейчас.”

Я остановилась у старого дуба, прислонилась спиной к шершавой коре и закрыла глаза.

— Почему она не может просто... — прошептала я в пустоту, но мои размышления прервало громкое: “Мяу!”

Я подняла голову и увидела на дереве рыжего кота. Он грустно смотрел вниз, перебирая лапками, явно раздумывая, как ему спуститься. Я знала, что коты легко залезают вверх, но очень плохо спускаются.

Может, он кого-то испугался? Я огляделась, прислушалась, но никого не услышала.

И снова “мяу” — теперь оно звучало тише и жалобнее, будто бы в этот момент кот обращался именно ко мне.

— Я спасу тебя, — произнесла я, рассматривая дерево и думая над тем, как на него забраться.

Я плотно прижалась к шершавому стволу, ощутив кору ладонями. Ветки росли низко — спасибо старому дубу. Ухватившись за самую толстую, я подтянулась и поставила ногу на соседний сук. Подняла взгляд. Кот посмотрел на меня сверху огромными глазами и жалобно пискнул. Я полезла выше, стараясь не смотреть вниз. Моя одежда противно скрипела по коре, волосы цеплялись за мелкие прутики. Я перехватывала ветку за веткой, царапая локти и колени, но упрямо лезла. Еще одно усилие — моя рука дотянулась до кота... я успела схватить его за шкирку. Ветка под ногой предательски хрустнула. Я не успела даже вскрикнуть, как мир перевернулся. В голове промелькнули десятки мыслей: что можно было бы предпринять, но высота слишком мала для маневров, однако достаточна, чтобы сломать себе что-нибудь.

Я зажмурилась, готовясь к удару о землю, но вместо этого чьи-то руки подхватили меня. Рывок — и я уже стояла на ногах, и тут же почувствовала, как кот вырвался из моих рук, сильно оттолкнувшись от меня задними лапами.

— Жива?

Я открыла глаза. Передо мной стоял парень. Наверное, чуть старше меня. Короткие русые волосы, на скуле — ссадина, ещее свежая. А глаза... странные: светло-карие, почти желтые, как у того кота, который только что сидел на дереве. Он улыбался мне краем губ.

— Ты вообще видела, куда лезешь? — спросил он, и в голосе не было насмешки — только удивление пополам с беспокойством. — Ветка гнилая была. Я снизу заметил. Крикнул тебе: “Эй, слезай!” — а ты хоть бы ухом повела.

— Я спасала кота, — ответила я, отряхивая подол платья. Голос прозвучал глухо, не так, как хотелось бы.

— Я видел, — парень кивнул куда-то в сторону кустов.

Я поджала губы. Хотела сказать что-то язвительное про кошачью неблагодарность, но слова застряли в горле. Я вообще не привыкла разговаривать со сверстниками — отец запрещал.

— Да, сбежал и даже не поблагодарил, — наконец выдавила я.

— Коты не благодарят. — Он усмехнулся, и ссадина на скуле смешно сморщилась. — А вот людям, иногда стоит. — сказал он явно намекая на то, что его надо отблагодарить.

Я нахмурилась.

— Спасибо, — выдавила. Отчего-то это слово далось мне тяжело.

— Пожалуйста, — просто ответил он.

Повисла пауза. Я стояла и рассматривала его — от драных джинсов до необычных... зеленых глаз. Стоп! Но они же только что были жеелтыми! Неужели привиделось? Наверное. Он в ответ явно рассматривал меня. В его взгляде не было того, к чему я привыкла: ни холодной оценки, ни пренебрежительного отношения. Просто... любопытство.

“Нелюдь”, — подумала я, и внутри все сжалось. Впервые я видела человека вне Спарты. Это было волнительно с одной стороны, а с другой — мне не совсем понятно, как реагировать. Наверное, надо хотя бы представиться. Я протянула руку:

— Меня Эвелин зовут.

Парень взглянул на мою ладонь, потом на лицо. И усмехнулся — мягко.

— Эва, значит, — сократил он моее имя. В его устах оно прозвучало иначе — короче, теплее, необычно, и я не поняла, нравится мне это или нет. Он взял меня за руку. Пожал — спокойно, без лишней силы, но и не выпускал. Его ладонь была теплой, чуть шершавой, с твердыми мозолями. — А меня зовут Ян.

И тут мне показалось, что его лицо изменилось. Совсем чуть-чуть — на мгновение. Губы приоткрылись, и оттуда блеснули клыки.

Сердце пропустило удар.

Я моргнула — и видение исчезло. Скорее всего это просто отблеск яркого солнца.

— Я-Ян, — протянула я. Мне тоже захотелось сократить его имя, но оно и без того было короткое. Уступать ему не хотелось, я неожиданно для себя выпалила: — У тебя такое резкое и наглое имя!

Ян не обиделся. Наоборот — он вдруг рассмеялся, да так звонко и открыто, будто я сказала что-то невероятно смешное.

— Резкое и наглое, — повторил он, все еще улыбаясь. — А ты, Эва, — прямолинейная.

— Я не «Эва».

— А я не наглый, — парировал он легко.

Я хотела возразить, но он вдруг отпустил мою руку — я и не заметила, что он все еще держал ее.

— Ладно, раз ты такая героическая, — он глянул на дуб, с которого я свалилась, — а я такой... наглый, может, составишь мне компанию? Я здесь неподалеку ловлю рыбу. Хочешь присоединиться? — Он помолчал и добавил с той же легкой усмешкой: — Или ты боишься?