«Пирожок». Книга 2. Прыжок через реку УБЛЯ

Глава 5 Пропуск больше не нужен

Дверь общаги скрипнула. Вахта. За стеклом сидел мужик в форме. Я его не знал. Он поднял голову, и я увидел, что ему всё равно. Ему было всё равно совершенно густо и спокойно. Я кивнул. Он кивнул. Мы поняли друг друга. Я прошёл. Боковым зрением я зацепил алоэ на подоконнике. Сухие, скрученные листья свешивались вниз. Земля в горшке потрескалась и отошла от краёв. Лестница. Ступени были те же — стёртые, с выбоинами, с жвачкой, втоптанной в бетон ещё до моего рождения. Я считал их автоматически: семь, восемь, девять, десять…

А ведь последний раз я видел его живым. Зимой. В феврале, кажется. Снег уже был серым, ноздреватым. Я шёл с улицы, руки замёрзли. Тётя Лида сидела ровно. Подпёрла щёку рукой — и не двигалась. Телевизор бубнил что-то про султана и наложницу. Она смотрела не в экран — сквозь него. На столе лежала открытая пачка кукурузных палочек. Несколько штук скатились на журнал и лежали там, как маленькие жёлтые брёвнышки. — Пропуск, Зайцев, — сказала она. Я остановился. Достал пропуск. Протянул. Она взяла его, поднесла к глазам. Это был ритуал. Наш ритуал. — Молодец, — она вернула пропуск. Я уже развернулся идти, но она качнула головой — мол, сядь. Я сел. Стул был жёсткий, продавленный тысячами задниц до меня. Она достала из-под стойки электрический чайник с накипью, который включался, только если стукнуть по боку. Стукнула. Он загудел. Достала две кружки. Одну — с трещиной, вторую — с надписью «Страшно красивая». Насыпала заварки прямо в кружки, залила кипятком. Подвинула мне кружку с трещиной. Себе взяла «Страшно красивую». Я отхлебнул. Чай был горький. А чаинки липли к зубам. — Как Нюрины огурцы? — спросил я, чтобы не молчать. Она хмыкнула. Потом закашлялась — прижимая руку к груди. Когда кашель отпустил, сказала: — Дрянь. Никогда она их не умела солить. Укропа кладёт от души, а соли жалеет. Отхлебнула чай. Я смотрел на алоэ за её спиной — оно тогда было ещё зелёное, мясистое, с каплями воды на листьях. Она только что его полила. — Поедешь летом? — спросила она. — В Яр. Я покачал головой. — Не поеду. — Почему? — Нечего там делать. Она отставила кружку. Сложила руки на столе. — Ты знаешь, кто я, — спросила она. — Знаю. — Контролёры — это... чистильщики. Мы следим, чтобы заряженные не светились. Чтобы простаки не видели того, чего не должны. Чтобы баланс не нарушался. Её руки были надутыми и морщинистыми. Словно это не руки, а перчатки сверху рук. — Когда те двое напали на тебя в переулке — я была там. Я вгляделся в неё. Очень внимательно. — Вы? — Когда ты их уложил, я вызвала скорую. Не бомжи. А потом, когда наши стали задавать вопросы, сказала, что видела, как на них напали какие-то отморозки. Мне поверили. Я умею врать. А те двое, — она кивнула куда-то в сторону, — они подтвердили. Им выгодно молчать. Она допила чай. Поставила кружку на стол. Звук был глухой, как точка в конце предложения. — Но больше я не смогу, Семён. Про тебя все знают. Знают, что ты завалил Спрингера. — И что? — А то, что ты опасен. За тобой придут. Когда — вопрос времени. Может, завтра. Может, через год. Но придут. Только меня рядом не будет. Я кивнул. Она встала. Подошла к алоэ. Погладила лист зубчиками по краям. Лист дрогнул и потянулся к её руке. — Вот, — сказала она тихо. — Даже растение понимает. Если горшок тесен — надо расти наружу. Она откашлялась ещё раз. Я встал и пошёл к лестнице. Не знал тогда, что она хотела этим сказать, а уточнять казалось неуместным. Просто оставил её у окна — смотреть во двор. На снег. На голубей, которые жались к карнизу. Рука её лежала на листе алоэ. Лист чуть подрагивал под пальцами.

И вот снова эта же лестница. Ступени. Я прижался плечом к холодной стене и смотрел в пустоту. В коридоре было тихо. Только где-то наверху хлопнула дверь и затихли шаги. Это было моё последнее воспоминание о ней. Потому что через неделю она умерла. Я не знал, от чего именно. Мне не сообщили — кому сообщать? Я был никто. Просто парень, который никогда не шумел и всегда показывал ей пропуск. Я носил его с собой до сих пор, хотя его уже никто и не спрашивал. Не знаю зачем… Я отлепился от стены и пошёл наверх. На подоконнике у вахты остался горшок с мёртвым алоэ. И больше ничего.

Глава 6 Живи быстро, умри молодым

Дверь в комнату была приоткрыта. Изнутри выпрыгивал свет. Диско-шар. Я толкнул дверь. Комната набита людьми. Человек десять как-то уместились в нашей тесной каморке. Пространственный парадокс. Люди сидели на кроватях, на полу, на подоконнике. В центре, на табуретке, стоял торт. Огромный, с кремовыми розами и свечами. Свечи горели, воск капал на крем. Стас стоял рядом, в колпаке. Увидел меня, замахал руками. — Смотрите, это мой сосед! Он тут спит, но он не скидывался — так что кусок ему не давайте! Я посмотрел на торт. На кремовые розы. На надпись: «Стасу 19 лет. Живи быстро, умри молодым». Он отрезал кусок. Большой, с розой. И с вызовом сунул в рот. Прожевал. Проглотил. Потянулся за следующим. И вдруг замер. Захрипел. Рот открылся, но воздух не шёл. Только сипение. Лицо из красного становилось синим. Он упал на колени, опрокинул табуретку. Торт полетел на пол — крем, бисквит, свечи. Всё смешалось в белую жирную лужу. Гости замерли. Кто-то вскрикнул. Кто-то достал телефон, но не для того, чтобы звонить, а чтобы снимать — это сейчас такая реакция на смерть. — Уходите, — сказал я. Все застыли. — Пошли все вон! Ему нужен воздух. Живо! Они зашевелились, попятились к двери. Кто-то пытался помочь, кто-то кричал про скорую, кто-то просто бежал. Через десять секунд комната опустела. Только мы со Стасом. Я захлопнул дверь. Задвинул стулом. Стас лежал на полу, хрипел, царапал горло. Губы синие. Глаза вылезали из орбит. Он задыхался. Я сел рядом. — У тебя припадок, что ли? Может, укол какой есть? Или что с собой носят такие, как ты? Он мотал головой. Хрипел что-то, кажется, про аллергию или сердечный приступ. Было не разобрать. Я посмотрел на него. На его дурацкий колпак, который свалился набок. На крошки торта в уголках губ. На испуганные, молящие глаза. Он умирал. Прямо здесь, на нашем полу, среди растоптанного торта и разлитого пива. Его губы всё синели и синели, пальцы скребли линолеум, будто пытались зацепиться за жизнь — но линолеум гладкий, за него не ухватишься. Жизнь вообще скользкая штука. А я ничего не делал. Сидел. Смотрел. Смотрел. И думал, что у меня теперь внутри? Какая-то гладкость типа этого линолеума, что ли? — Ладно, — сказал я. — Тише. Не шуми. Я поднёс запястье ко рту. Примерился. И вгрызся. Зубы вошли в кожу. Кровь пошла — тёмная, почти чёрная, с серыми прожилками теста. Я поднёс запястье к его рту. Он дёрнулся, попытался отвернуться. — Пей, — сказал я. — Да пей же! Он уворачивался как ребёнок от ложки с невкусным. Но несколько капель всё-таки попало ему в рот! Стас закашлялся. Перевернулся на бок. Его вырвало — пивом, кремом, бисквитом, всем сразу. Он задышал. Я откинулся к стене. Запястье медленно затягивалось — тонкая серая плёнка стягивала края раны. Стас вскочил. С ужасом вытер рот. — Какого хера? — крикнул он. — Ты жив. Стас выдал короткое, но очень ёмкое ругательство. — Чего ты мне в рот пихал? Я на тебя заяву напишу. Сначала нож, теперь эта… — Отвали! Спасибо скажи. Я встал на ноги. Он замолчал. Что-то отплёвывал прямо на пол. Щупал языком зубы. Потрогал губы. И замер. — Ээээ? Зайцев. — Что? — Это чего? У меня... клыки. Я посмотрел. Он открыл рот. Клыки стали длиннее. Совсем чуть-чуть. Но он заметил. — Тебе кажется! Он схватил телефон, включил камеру и начал разглядывать свой рот! Он ощупал клыки пальцами. — Зайцев, что ты со мной сделал?! Я не отвечал. Он внимательно посмотрел на меня. Странно улыбнулся. — Я теперь вампир, да? Я бессмертный? – он снова выругался — на этот раз почти радостно. — Не неси чушь! Но Стас, видимо, не поверил. В дверь постучали. Мы замерли. Стас смотрел на меня. Я на дверь. Стук повторился. — Твои? — спросил я. — Не знаю