Водный барон. Том 4

Плюх... Плюх... Плюх...

Баржа дрогнула, вибрируя всем своим деревянным скелетом, и начала неохотно отползать от глинистого берега.

Первое ощущение от настоящего хода было странным. Пугающим.

В прошлой жизни я управлял моторными лодками. Я знал, как судно слушается винта. Но здесь всё было иначе. Обычно баржа — это пассивный гроб, который тащит течение или бурлаки. Она валкая, задумчивая. Здесь же я почувствовал, как в корму уперлась жесткая, грубая сила. Баржа шла не благодаря воде, а вопреки ей. Она шла напористо, тупо, как бык, опустивший рога.

— Выходим на струю! — крикнул я Анфиму, хватаясь за гладкую рукоять румпеля. — Навались!

Мы вдвоем потянули тяжелый рычаг на себя. Дерево скрипнуло. Лопасть руля, погруженная в воду, встретила сопротивление. Баржа начала медленно, с грацией беременной бегемотихи, отворачивать нос к середине реки.

И тут течение подхватило нас.

Река здесь, у Малого Яра, делала петлю, и струя била под углом. Вода ударила в левый борт, пытаясь развернуть судно поперек и понести лагом — боком вперед. В обычной ситуации, на веслах, мы бы сейчас сушили портки и молились, чтобы нас не вынесло на прибрежные камни.

Но у нас был козырь.

— Кузьма! — заорал я в переговорную трубу. — Средний ход! Дай оборотов! Нам нужна скорость, чтобы руль слушался! Иначе закрутит!

— Даю! Держись!

Внизу лязгнуло. Золотник открылся шире.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Ритм участился. Колеса, до этого просто шлепавшие, теперь вгрызлись в воду, вспенивая её в белую кашу. Корма просела. Баржа рванула вперед, набирая инерцию. Меня вдавило подошвами в палубу.

— Держи!!! — орал я Анфиму, чувствуя, как румпель пытается вырваться из рук, словно живой. — Выравнивай!

Руль ожил. Поток воды, отбрасываемый колесами, смешался с течением и ударил в лопасть потеси с удвоенной силой. Рычаг рвануло так, что Анфима чуть не перебросило через борт — он повис на румпеле, упираясь ногами в фальшборт, лицо его побагровело от натуги.

— Держу!!! — рычал он сквозь зубы.

Мы вышли на середину реки. На фарватер.

Берега поплыли назад. Сначала медленно, потом всё быстрее. Ели, кусты ивняка, наш причал с фигурками людей — всё это удалялось, уменьшалось.

Это было пьянящее, наркотическое чувство. Мы шли вниз по течению, да еще и под мотором. Скорость, по моим ощущениям, приближалась к десяти узлам. Для реки, привыкшей к ленивому дрейфу плотов, это был бег галопом. Ветер свистел в ушах, раздувая волосы. Дым из трубы стлался черным шлейфом за кормой.

— Мирон! — голос Никифора с носа долетел до меня, разорванный ветром. Он стоял на самом краю, вцепившись в леер, и махал руками как ветряная мельница. — Поворот! Крутой! "Чертов Локоть"! Мель справа!

Я похолодел.

Я знал этот поворот. "Чертов Локоть". Река здесь делала резкий зигзаг, огибая намытую веками песчаную косу, утыканную корягами-топляками. Течение в этом месте сбивалось, образуя водовороты, а фарватер сужался до ширины деревенской улицы.

На весельной лодке этот поворот проходили осторожно, табаня веслами. Мы же неслись на него как паровоз, у которого отказали тормоза.

— Лево руля! — скомандовал я, наваливаясь на румпель всем весом. — Анфим, дави!

Мы положили руль на борт.

Но ничего не произошло.

Точнее, произошло, но слишком медленно. Баржа — это не лодка. Это инертный кирпич весом в пятнадцать тонн. Она продолжала лететь вперед по инерции, не желая поворачивать. Силы руля не хватало, чтобы сбить этот импульс.

Нос судна, окованный железом, упрямо смотрел прямо на песчаную косу, где из воды торчали черные, скрюченные корни огромного топляка.

— Не поворачивает! — заорал Анфим, глядя на приближающийся берег расширенными от ужаса глазами. — Несет! Мирон, разобьемся!

Расстояние сокращалось пугающе быстро. Пятьдесят метров. Сорок.

Я понял, что мы не впишемся. Руль на такой скорости и с такой массой — просто палка в воде. Нам нужна была другая сила.

В голове мелькнула схема привода нашей машины. У нас не было дифференциала, как в машине. Оба колеса сидели на одном валу жестко и вращались с одинаковой скоростью. Это давало отличную тягу на прямой, но делало баржу "дубовой" в поворотах.

Но... у нас были муфты!

Грубые, кулачковые чугунные муфты, которые позволяли отключить колесо от вала вручную. Это было предусмотрено для ремонта или для хода под парусом (которого у нас не было). Отключать их под нагрузкой было безумием — можно срезать кулачки, сломать вал, покалечить механика.

Но выбора не было.

— Кузьма! — я бросил румпель и сунул голову в люк, рискуя получить ожог паром. — Выбивай правую муфту! Быстро!

Внизу на секунду повисла тишина. Кузьма, видимо, не поверил ушам.

— Среже... — начал было он.

— БЕЙ!!! — заорал я так, что, наверное, слышали рыбы на дне. — Разобьемся! Выбивай правую!

Я услышал лязг металла, удар молотка и отборный, виртуозный мат.

БАМ!

Звук был такой, словно в трюме выстрелила пушка.

Баржа вздрогнула.

Правое колесо, отключенное от вала, мгновенно потеряло тягу. Оно начало вращаться свободно, увлекаемое потоком воды, беспомощно шлепая лопастями. Левое же продолжало грести с прежней, яростной силой, получая теперь всю энергию пара.

Разворачивающий момент был чудовищным. Это был танковый разворот на воде.

Баржу дернуло влево так резко, что я упал на колени, больно ударившись о доски. Анфим полетел кубарем к борту. Корма пошла заносом, как у гоночного болида на льду. Вода за левым бортом вздыбилась стеной, захлестывая на палубу.

— Держись!!! — заорал я команде.

Мы вписывались.

Нос баржи, описав дугу, прошел в метре от торчащей коряги. Я видел, как черное дерево, похожее на скрюченный палец мертвеца, мелькнуло у самого борта, готовое распороть нам обшивку. Я видел песок на дне — так мелко там было.

— Прошли! — взвизгнул Никифор.

Но радоваться было рано. Теперь нас несло боком на другой берег.

— Включай! — крикнул я в люк, поднимаясь на ноги. — Включай обратно, Кузьма! Выравнивай!

Внизу снова раздался лязг, грохот и скрежет металла о металл. Кузьма, рискуя руками, пытался загнать вращающуюся муфту обратно в пазы. Это требовало нечеловеческой реакции и смелости.

ХРРРР-КЛАЦ! БАХ!

Удар по трансмиссии был страшным. Вал скрипнул, дерево корпуса застонало, но железо выдержало. Правое колесо снова включилось в работу, вгрызаясь в воду.

Тяга выровнялась. Баржа перестала вращаться и, рыскнув носом, встала на курс.

Мы прошли "Чертов Локоть".

Я поднялся, отряхивая колени. Руки дрожали мелкой дрожью, и я никак не мог их унять. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь звоном в ушах.

Серапион, стоявший у борта и вцепившийся в ванты так, что костяшки пальцев побелели, был бледен как полотно. Он смотрел на меня круглыми глазами.

— Ты... ты видел? — прошептал он, когда я подошел. — Она ж как живая прыгнула. Как щука в воде. Я думал — всё, конец, щепки одни останутся.

— Видел, — выдохнул я, вытирая пот со лба. — Управляемость — дерьмо, Серапион. Руля не слушается на скорости. Инерция слишком большая. Придется рулить двигателем.

— Это как? — не понял он.

— Как сейчас. Отключать колеса. Танцевать на воде.

Я подошел к люку. Из него валил пар, но теперь он казался мне не страшным, а родным.

— Кузьма! Живой?

Из люка показалась черная, мокрая, перепачканная смазкой голова механика. Очки съехали на нос, на щеке кровоточила свежая ссадина.

— Зуб на шестерне скололо! — пожаловался он первым делом, но в голосе звенела гордость. — Но муфта цела! Кулачки выдержали! Ты, Мирон, в следующий раз хоть за секунду предупреждай. Я чуть ломом по лбу не получил, когда ее выбило отдачей. Руки до сих пор трясутся.

— Прости, брат. Не было секунды. Зато не сели. Теперь знаем: поворачивать на этой дуре только на малом ходу. Или с муфтами, если жить надоело.

— А нам надоело? — усмехнулся Кузьма, вытирая кровь со щеки.

— Нам — нет. А вот Авинову скоро надоест.

Мы вышли на прямой, широкий участок реки.

Солнце окончательно село за лесом. Небо окрасилось в глубокий фиолетовый цвет, переходящий в черноту. На воде заиграли первые блики звезд. Река стала черной, маслянистой, таинственной. Искры из нашей трубы, вылетая в темноту, выглядели теперь как праздничный фейерверк, оставляя огненные трассы в воздухе.

Я стоял на корме и слушал машину.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ.

Ритм был ровным. Уверенным. Зверь успокоился после бешеной скачки и теперь просто тянул лямку.

Я чувствовал, как меня отпускает липкий страх. Мы плывем. Мы не просто плывем — мы управляем этой махиной. Пусть грубо, пусть рискованно, на грани фола, но управляем. Мы оседлали дракона.

— Серапион! — подозвал я десятника. — Собери людей. Пусть привыкают. Скажи им — это не телега и не ладья. Тут тормозов нет. И инерция такая, что если врежемся — разнесет всё.

— А как тормозить будем? — резонно спросил он, глядя на темную воду. — Если вдруг перед носом кто выскочит? Или опять мель?

Я усмехнулся. Вопрос был правильный.

— Паром, Серапион. Против шерсти. Реверсом.

— Чего? — не понял он слова. — Задом наперед?

— Именно. Против хода машины. Сейчас увидишь.

— Сейчас? — он насторожился.

— Да. Нам нужно проверить экстренную остановку. В бою нам придется маневрировать среди вражеских судов, уворачиваться от брандеров. Если мы не сможем быстро остановиться — мы станем просто неуправляемым снарядом, который разобьется о первое же препятствие.

Я наклонился к трубе.

— Приготовиться к остановке! Кузьма! Стоп машина! Готовь реверс! Полный назад по моей команде!

Ритм ЧУХ-ЧУХ затих. Осталось только шипение и плеск воды.

Мы продолжали нестись по течению. Машина встала, но баржа этого "не заметила". Инерция была огромной. Мы шли ходом, и берег продолжал мелькать с той же скоростью.

— Видишь? — показал я Серапиону. — Колеса стоят, а мы летим. Если сейчас препятствие — нам конец.

— И что делать?

— Драться с водой. Кузьма! ЗАДНИЙ ХОД! ПОЛНЫЙ!

Внизу лязгнуло. Механик перекинул эксцентрик. Открыл пар.

ЧУХ!

Колеса дернулись и начали вращаться в обратную сторону.

Эффект был потрясающим.

Вода за кормой, которая только что успокоилась, вдруг вскипела. Лопасти били против потока, против движения судна. Они грызли воду, пытаясь оттолкнуть реку назад.

Баржа задрожала так, что у меня клацнули зубы. Вибрация была такой силы, что казалось, сейчас доски обшивки разойдутся по швам, а гвозди вылезут наружу. Корпус стонал.

— Держись! — крикнул я, хватаясь за леер.

Скорость начала падать. Медленно, неохотно, как будто кто-то огромный схватил нас за хвост. Бурун пены, поднятый колесами, догнал корму и ударил в транец, обдав нас холодными брызгами.

Баржа клевала носом, зарываясь в воду, сопротивляясь своей собственной массе.

— Стоим! — крикнул Никифор с носа через минуту этой бешеной тряски. — Относительно берега — почти стоим! Но течение тащит!

Мы зависли посреди реки. Колеса гребли назад, уравновешивая течение и остатки инерции. Машина ревела, борясь с природой.

— Отлично, — сказал я, вытирая мокрое от брызг лицо. — Работает. Тормозной путь — метров двести. Много, но лучше, чем ничего.

— Стоп машина! — скомандовал я.

Колеса встали.

Я посмотрел на команду. Они стояли мокрые, ошалевшие от грохота и тряски, но в их глазах я видел то, что мне было нужно. Уверенность. Они поняли, что этот Зверь — не просто шумная бочка с кипятком. Это инструмент. Мощный, опасный, но послушный, если знать, как с ним обращаться.

— Разворачиваемся, — сказал я тихо, глядя на звезды.

— Куда? — не понял Анфим, выжимая мокрую шапку. — Мы же вниз идем. В Малый Яр.

— Нет, — покачал я головой. — Мы идем на войну. А перед войной нужно проверить главное. Сможем ли мы вернуться, если придется отступать. Сможем ли мы идти против течения долго и быстро.

Я положил руку на румпель, ощущая приятную вибрацию дерева.

— Мы сейчас развернемся и пойдем вверх. Против струи. На полной мощности. Я хочу знать предел скорости.

— Кузьма! — скомандовал я в трубу. — Левая муфта — вон! Правая — полный вперед! Разворот на месте!

Баржа, послушная моей воле и пару, начала медленно, величаво разворачиваться носом к течению, поднимая волну, которая смывала грязь и страх с наших сапог.

Мы готовились бросить вызов самой Реке. И я знал — она примет этот вызов.

Глава 5

— Левая муфта — вон! — заорал я, перекрывая шум воды и свист пара. — Правая — полный вперед! Разворот через левый борт!

Внизу, в чреве трюма, раздался лязг, от которого у меня заныли зубы. Кузьма, орудуя кувалдой и ломом, выбил кулачковую муфту левого колеса.

Баржа вздрогнула, как раненый зверь, получивший удар под дых.

Левое колесо, лишившись жесткой связи с валом, мгновенно остановилось, превратившись в огромный тормоз. Лопасти, зарывшиеся в воду, создали чудовищное сопротивление. Правое же колесо, получив всю ярость пара, вгрызлось в поток с удвоенной силой.

Нас закрутило.

Корма, толкаемая одним колесом, пошла в занос. Нос, увлекаемый течением, пошел в другую сторону. Баржа крутилась волчком, поднимая волну, которая захлестывала на палубу, смывая угольную пыль и сбивая людей с ног.

— Держись! — орал я, вцепившись в леер так, что побелели костяшки. — Сейчас тряхнет!

Мир вокруг завертелся. Берег, лес, вода — все смешалось в темную, смазанную карусель. Деревянный корпус стонал, шпангоуты трещали, гвозди скрипели в пазах. Казалось, баржа сейчас просто развалится под действием скручивающих сил, рассыплется на доски, как карточный домик.

Но она выдержала. Мы строили её на совесть, не жалея железа на скобы.

Когда нос, окованный железом, наконец посмотрел вверх по реке, в сторону Малого Яра, строго против черной, маслянистой струи течения, я скомандовал:

— Включай левую! Синхронизируй! Полный вперед! Оба борта!

Лязг муфты прозвучал как выстрел пушки. Удар по трансмиссии был таким, что вал, казалось, сейчас скрутится в штопор. Но старые оси телег, из которых мы его ковали, оказались крепче, чем я думал.

ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ-ЧУХ!

Ритм машины изменился мгновенно.

Если раньше, идя по течению, Зверь работал весело, с перестуком, проглатывая обороты, то теперь звук стал тяжелым, низким, натужным. Машине больше не помогала река. Теперь она боролась с ней. Это была честная, грубая драка: энергия сжатого пара против гравитации и массы воды.

Я стоял у борта, глядя на темнеющий берег. Ветер бил в лицо, но теперь это был ветер, рожденный нашей скоростью.

Это был момент истины.

Вся наша затея, весь этот месяц голода и бессонных ночей, сводился к одной простой задаче. Сможем ли мы идти против течения быстрее, чем идет пешеход?

Если мы будем стоять на месте относительно берега — значит, наша скорость равна скорости течения (около пяти километров в час). Это провал. Мы станем легкой, неподвижной мишенью для лучников и катапульт, огромной "уткой", которую расстреляют с берега.

Если нас понесет назад — это катастрофа. Значит, машина слабее реки. Значит, физика победила инженерию.

Но если берег поплывет назад...

Я выбрал приметную сосну на высоком яру — кривую, с раздвоенной верхушкой, похожую на вилку, чернеющую на фоне догорающего заката.

— Ну... — шептал я, не отрывая взгляда от дерева. — Давай, родимая... Не подведи...

Секунда. Сосна напротив меня. Вода бурлит за бортом, пена летит клочьями, колеса молотят реку, но сосна стоит. Мы стоим. Паритет сил.

Две секунды. Сосна все еще напротив. Сердце упало куда-то в пятки. Не тянет? Неужели всё зря?

Три секунды.

Сосна медленно, неохотно, дюйм за дюймом, поползла вперед. К корме.

— Идем! — выдохнул я, не веря своим глазам. — Идем, мать вашу!

— Идем! — заорал Никифор с носа, размахивая шапкой, чуть не свалившись за борт от радости. — Мирон, мы идем против воды! Берег едет!

Скорость была небольшой. Километра три или четыре в час относительно земли. Пешеход на берегу обогнал бы нас быстрым шагом. Но это была победа. Мы победили природу. Мы шли туда, куда хотели мы, а не туда, куда несла вода. Мы сломали правило, по которому жили речники тысячи лет: "против воды — только бурлаки или ветер".

Бурлаков не было. Ветра не было. Был только уголь.

— Кузьма! — я сунул голову в дымящий люк. Жар ударил в лицо как из печки. — Что с давлением?

— Четыре очка! — крикнул он снизу. Лицо его блестело от пота, очки съехали на кончик носа. — Держу! Но уголь жрет как не в себя! Топка красная, колосники сейчас потекут!

— Дай мне максимум! — крикнул я, чувствуя, как азарт вытесняет страх. — Я хочу знать наш предел! Открой сифон! Форсируй тягу!

— Лопнем, Мирон! Трубы прогорят! У нас нет пламегасителей!

— Открывай! Нам нужно знать, на что мы способны в бою! Сейчас или никогда!

Кузьма перекрестился размашисто, грязной пятерней, и дернул рычаг сифона — устройства, подающего струю отработанного пара прямо в дымоход для создания искусственной тяги.

Звук выхлопа стал оглушительным.

ФУХ-ФУХ-ФУХ!

Искры из трубы полетели сплошным вулканическим столбом, освещая палубу багровым, зловещим светом. Казалось, мы плывем на извергающемся вулкане. Колеса взбили воду в такую пену, что корма скрылась в белом облаке.

Баржа заметно ускорилась. Сосна на берегу поплыла назад быстрее. Теперь мы шли со скоростью хорошего бегуна трусцой.

— Никифор! — крикнул я сквозь грохот. — Лаг! Замеряй скорость! Цифры мне нужны!

Никифор бросил за борт с носа деревянную чурку, привязанную к веревке с узлами, завязанными через каждые полторы сажени. Это был лаг — наш примитивный спидометр. Чурка упала в воду и поплыла назад. Никифор перебирал веревку, считая узлы, проходящие через его руку за время, пока песок сыпался в маленьких песочных часах (мой трофей с купеческой ладьи, который я берег как зеницу ока).

— Узел! — орал он, глядя на веревку. — Два! Три! Четыре! Четыре с половиной узла!

Я быстро посчитал в уме, переводя морские единицы в понятные величины.

Четыре с половиной узла относительно воды. Нет, стоп. Лаг меряет скорость относительно воды. Течение здесь сильное — около двух с половиной узлов. Значит, наша путевая скорость против течения — два узла. А собственная скорость судна — почти семь узлов! Тринадцать километров в час.

Для грузовой баржи с плоским дном и обводами кирпича — это фантастика. Ни одна гребная галера, ни один струг не могли держать такую скорость против течения дольше пары минут — гребцы просто сдохнут, порвут жилы. А мы могли идти так часами. Пока в трюме есть хоть горсть угля.

— Есть запас! — крикнул я сам себе. — Мы быстрее любого гребца!

Я прошел по палубе, проверяя крепеж.

Вибрация на полном ходу была страшной. Мелкие гвозди вылезали из досок настила, словно черви после дождя. Ведро с водой, забытое у рубки, поползло по настилу само по себе, стуча дужкой, и опрокинулось. Ванты звенели, как натянутые струны.

"Надо будет перетянуть весь крепеж, когда вернемся, — отметил я про себя, чувствуя, как дрожь отдается в позвоночнике. — Иначе рассыплемся по дороге на составные части. Эта баржа не создана для такой тряски".

Вдруг звук машины изменился.

Сквозь ровный грохот и шипение пара пробился посторонний, ритмичный стук.

ТУК-ТУК-ТУК.

Он шел снизу, из глубины трюма. Глухой, тяжелый, металлический. И с каждым оборотом колеса он становился громче, настойчивее.

Я замер. Инженерное чутье, отточенное годами работы с механизмами, завопило об опасности.

Я бросился к люку.

— Кузьма! Стук!

— Слышу! — голос механика был полон паники. — Дым идет! Правый коренной горит!

Я скатился вниз по трапу, перепрыгивая через ступеньки, чуть не сломав ноги.

В нос ударил резкий, тошнотворный запах горелого сала и каленого металла. В трюме стоял сизый дым, но он шел не из топки. Он шел от правого подшипника главного вала — массивной чугунной опоры, в которой вращалась стальная ось колеса.

Это была критическая точка. Самый нагруженный узел. Вся масса колеса, все удары лопастей о воду передавались сюда.

Смазка кипела. Жир пузырился и чернел прямо на глазах, превращаясь в корку нагара.

— Баббит течет?! — заорал я, чувствуя, как холодок страха ползет по спине.

Если расплавится вкладыш подшипника — вал просядет, его перекосит. На таких оборотах его просто свернет в штопор инерцией маховика. Машину разнесет в клочья, а нас посечет осколками, как шрапнелью.

Кузьма плеснул на подшипник водой из ковша.

ПШШШ!

Облако едкого пара ударило в потолок. Вода мгновенно испарилась, не успев охладить металл. Чугун зашипел.

— Не баббит! — кашляя, крикнул Кузьма. — Вкладыш бронзовый! Просто перегрев! Масла не хватает, выдавливает давлением! Зазоры маленькие оставили!

— Охлаждай! Водой поливай!

— Нельзя водой! — заорал он в ответ, закрывая подшипник собой. — Чугун лопнет от перепада! Треснет обойма — вал вылетит! Ты что, забыл?!

Он был прав. Лить холодную воду на раскаленный докрасна чугун — верный способ угробить машину мгновенно. Термошок разорвет металл.

— Масло! — принял я решение. — Лей масло! Прямо потоком! Организуй протоку!

— Жалко! — машинально вякнул Кузьма. Конопляное масло в блокаде было на вес золота. Его можно было есть.

— Жизнь жальче! Лей, дурак!

Кузьма схватил банку с драгоценным маслом и начал лить густую желтую жидкость прямо на дымящийся узел.

Масло вспыхнуло.

Огонь лизнул вал, но Кузьма сбил пламя мокрой тряпкой и продолжил лить. Дым стал гуще, вонь — невыносимой, глаза слезились. Но звук изменился. Стук стал мягче, глуше. Масло, испаряясь, отводило тепло, создавая пленку между трущимися поверхностями.

— Сбавляй ход! — скомандовал я, видя, что кризис миновал, но угроза осталась. — Нельзя гнать на пределе. Подшипники еще не притерлись. Зеркало не набили.

Кузьма прикрыл вентиль. Ритм замедлился. Стук исчез, сменившись привычным гулом.

— Пронесло... — выдохнул механик, сползая по стенке. Он дрожал. Вытирая сажу со лба, он оставил кровавый след от ссадины. — Бронза выдержала. Но вкладыш придется шабрить по новой. Задрало, поди.

— Дойдем до базы — посмотрим, — сказал я, проверяя температуру корпуса рукой. Горячо, но терпимо. — Главное — не заклинило. Мы узнали предел, Кузьма. Больше так гнать не будем, пока не притрется.

— А в бою? — спросил он, глядя на меня снизу вверх.

— А в бою — сгорим, так сгорим. Там уже не до подшипников будет.

Мы шли вверх по реке еще полчаса на среднем ходу.

Я использовал это время, чтобы проверить всё, что мог. Я лазил по барже как паук, щупая, слушая, нюхая.

Как ведет себя корпус на волне? Нормально, жесткость достаточная, диагональные связи, которые мы врезали на прошлой неделе, держат геометрию. Щелей нет.

Как работает дымоход? Тяга отличная, но искрогаситель нужен обязательно. Искры летят слишком далеко. Если мы когда-нибудь решим поставить вспомогательный парус или накроем палубу тентом — мы спалим сами себя.

Как чувствует себя команда?

Я поднялся на палубу.

Команда чувствовала себя победителями.

Они ходили по палубе с гордо поднятыми головами. Серапион, Анфим, простые рыбаки, которые еще вчера боялись подойти к машине — теперь они смотрели на берег, который мы преодолевали силой огня, и видели в этом не колдовство, а свою силу. Они причастились к тайне. Теперь они были не просто беглецами, загнанными в лес. Они были экипажем "Зверя".