Полная версия
Казённый дом
Джек Лэйт
Казённый дом
ГЛАВА I
Однажды вечером, месяцев за двадцать восемь до того, как ворота тюрьмы открылись перед Дином Уордом Кентом и захлопнулись за ним, туда привели красивого молодого парня, чья тёмная, страстная натура выдавала себя густым, низким голосом и глубоко посаженными, задумчивыми глазами; парня, способного быть щедрым или порочным, справедливым или жестоким, способного на верность, воровство, распутство или предательство. Он назвался Дунканом Морганом.
Морган «съездил вверх по реке» по «подвязке» — на тюремном жаргоне это означало, что он отбывал третий срок по неопределённому приговору. От пяти до пятнадцати лет — так постановил судья, — «растяжку», которую заключённые называют «таксомотором», потому что на большинстве нью-йоркских такси на видном месте написаны их тарифы, и такие сроки известны как «пятнадцать-и-пять». Какую именно часть этого срока Моргану предстояло «отмотать», зависело от многих обстоятельств: хорошего поведения, связей на воле, возмещения украденных денег, от того, в каком настроении будут судья и прокурор в тот день, когда их попросят подписать соглашение об условно-досрочном освобождении, и от того, как позавтракала Тюремная комиссия по помилованиям в тот день, когда к ним попадёт прошение для рассмотрения и решения.
Морган имел право на слушание об условном освобождении уже менее чем через три с половиной года заключения. Так что он находился на последней стадии как заключённый. В жизни каждого срока, если это не пожизненное и не казнь, есть три стадии: сначала тупое, немое отчаяние, мучительная безнадёжная беспомощность; затем вялая промежуточная фаза, когда человек уже привык к однообразию, обезличенности и жестокости каждодневной рутины; и наконец — упругое осознание того, что большая часть пути позади, слабый луч света впереди, приближение освобождения, солнца, свободы и жизни.
Морган был грабителем. Когда-то он служил клерком в банке. На пятьдесят пять долларов в месяц, с щегольскими привычками и лёгким обращением с женщинами, ему постоянно требовались быстрые деньги. Рядом с ним, в его конторке, лежал заряженный револьвер. Стоило лишь сунуть его в карман. Первое его «дельце» оказалось до неприличия лёгким. Женатый мужчина, возвращавшийся домой со свидания с девушкой, — один шаг из тёмного дверного проёма и резкий окрик «Руки вверх!» — принёс Моргану несколько сотен долларов наличными и срезал добрых полдюжины лет потенциальной жизни с отпущенного судьбой срока перепуганной жертвы с её высоким давлением.
Моргана взяли через несколько месяцев. Плоскостопый, круглоголовый «мундир» — постовой полицейский — застал его прямо на месте и был слишком туп, чтобы испугаться. С молодым, благовоспитанным на вид парнем обошлись мягко, как с новичком, и за покушение на ограбление, поскольку довести дело до конца ему не дали времени. Прежних ограблений за ним не числилось. Но он всё же сел, а вышел уже бывшим зэком — с делом, отпечатками пальцев и кое-какими новыми взглядами на жизнь.
Любой болван может стать грабителем на большой дороге. Он может работать в одиночку, и всё снаряжение, которое ему нужно, — это никелированный револьвер из каталога, который, скорее всего, разорвётся у него в руке при первом же выстреле, да тёмное место в стороне от ярких уличных фонарей. Но при этом он ставит на кон свою жизнь и свободу ради шанса, что даже если всё сойдёт с рук и он унесёт ноги, добыча окажется совсем жалкой. Такой тип налётчика у уважающих себя воров считается падалью.
Морган выяснил это, когда впервые похвастался приятелям за стенами и решётками, что он «грабитель». Ему разъяснили, что означает это слово на самом деле — принадлежность к слаженной команде, которая готовит крупные дела и никогда не рискует, если куш не привлекателен, которая вычерчивает план, изучает и разведывает место крупного «касания» кассы с зарплатой или инкассаторской машины, расставляет свою команду, заранее продумывает пути отхода, обучает своих людей по всем современным правилам специализации и слаженной координации.
Морган знал, куда обратиться, чтобы примкнуть к такой шайке. Это было непросто, потому что подобные банды придирчивы, подозрительны и разборчивы. Но именно его «фасад» — приятная внешность — сыграл роль, которая «продала» его. Он годился в «наводчики» — связного, разведчика, пролазу, способного разузнать секреты о перемещении добычи. При его внешности и обаянии он был идеальным приобретением. Дела шли в гору, пока один из шайки в запретной откровенности не шепнул влюблённой в него хостес из дансинга ночью, какой он ловкий, смелый и порочный, — и выболтал всё как есть. Разумеется, со временем он ей наскучил, и разумеется, она рассказала это другой девушке; та девушка, как оказалось, «стучала» полицейскому лейтенанту — и вот прослушка, и вся «бригада» была «повязана».
На этот раз наш красавчик отсидел больше двух лет. Неуклюжий занос машины на первом же деле, которое он попытался провернуть после освобождения, врезал автомобиль прямо в молочный фургон, и погоня настигла его снова. У этой организации были «связи», и потому «пятёрка-пятнадцать» Моргана оказалась мягкой. С тем же успехом это могли быть и «пять-пятьдесят» — значение имел лишь минимум; это означало, что он мог выйти на свободу через тридцать девять месяцев, а значит, он и выйдет через тридцать девять месяцев, потому что дело было политически «в шляпе».
Приговор судьи прогремел сурово и жёстко; но на лице Моргана играла улыбка. Тридцать девять месяцев? Да он отстоит их на одной ноге.
В этот год благодати Господней 1930-й, в этих Соединённых Штатах, рождённых от вдохновенного и освящённого семени, сегодня за решёткой находится около 700 000 мужчин и женщин, если считать приблизительно, — и звучит это достаточно грубо. В это число входят осуждённые, отбывающие сроки в тюрьмах, исправительных и трудовых колониях, а также те, кто ожидает суда по любому обвинению — от пьянства и нарушения общественного порядка до убийства — в местных тюрьмах предварительного заключения.
Вокруг заключённых выросла целая литература. За десятилетия сложился собственный язык, на котором изъясняются их горькие шутки и ироничная философия. По большей части это яркий, образный жаргон — ведь у этих ребят есть воображение, иначе они не оказались бы там, где оказались, и у них есть время подумать, и им есть что представлять в своей боли, и у них, миновав первую стадию, появляется чувство юмора.
Итак: тюрьма на их языке — «кича» или «казённый дом», обвинение — «дело» или «висяк», адвокат — «пасть», освобождение — значит быть «выпущенным», условно-досрочное — «дождевой чек», приговор — «срок» или «растяжка», пожизненный приговор — «книга» или «отныне и навсегда», пятилетний срок — «горсть», десятилетний — «десятка», двухлетний — «двушка», неопределённый приговор — «подвязка», отсидевший впервые — «стажёр», казнь на электрическом стуле — «горячий стул», повешение — «танец без пола», охранник — «вертухай», доносчик — «стукачок», тюремная еда — «баланда», железный прут решётки — «штакетина», камера — «гроб», карцер — «яма», камера смертников — «прихожая ада», расконвоированный — «пёсик», начальник тюрьмы — «хозяин», врач — «коновал», капеллан — «псалмопевец», а судья — что угодно, только не то, что можно напечатать.
Вор — это «перо» (ничего общего с оружием — слово пришло из идиша, от «ганеф», вор), фальшивомонетчик документов — «обойщик», фальшивомонетчик денег — «сбытчик туфты», банковский грабитель — «медвежатник», взломщик — «волк» (по-английски «prowler», рыскающий), мошенник — «шёлк», аферист (или «кон»-мен) — «Т.Б.» («кон» — сокращение от consumption, чахотка, и «Т.Б.» — то же самое, туберкулёз, по-английски), налётчик с оружием — «пушкарь» («гэт», разумеется, значит револьвер), карманник — «щипач», магазинный воришка — «наводчица», шулер в картах или костях — «катала», убийца — «тикалка» (потому что сердце — это «тикалка», оно говорит «тик-так», и значит, убийца заставил его сказать своё последнее «тик-так»), а любой осуждённый за преступление не ради наживы — из ревности, на сексуальной, бытовой или уголовной почве, по внезапному порыву, — «чужак».
«Чужаки» пользуются низким статусом в тюрьмах, где профессиональные преступники их презирают и притесняют. Ведь даже среди этих несчастных, более того — прежде всего среди них, существуют границы снобизма по касте и положению. Как бы низко ни пали люди, они никогда не теряют своего соперничающего эго, своей жажды хоть на атом превзойти ближнего. Чем «тяжелее» преступление, тем выше положение.
Дин Уорд Кент был «чужаком». Канун Нового года! Город уже навеселе к обеду, пьян к одиннадцати, одурело весел, когда неистовый гвалт прорывается сквозь незримую завесу между годами, и в дым пьян, пока часы с грохотом несутся дальше, отмечая и празднуя сомнительную радость от того, что мир скомкал ещё один календарь.
Ни одно место теперь не кажется достаточно горячим, чтобы удержать самых неугомонных гуляк. У них шило в одном месте. Им нужно двигаться. Куда? Куда угодно. Ехать куда-то и что-то делать. Заезжать в места поменьше и творить дела побольше. Они платили, лгали, дёргали за нужные ниточки и подмазывали, чтобы заполучить столик в каком-нибудь безумном кафе или шипучем кабаре. Теперь им нужно двигаться дальше. А Дин Уорд Кент — уже изрядно на взводе. Энн Марлоу, невинная пепельная блондинка рядом с ним, вполголоса уговаривает его остаться там, где они есть, с Артом Мэннерсом и его подругой, Алдой Хейфер, — вчетвером они и заняли столик в тот вечер в «Крейзи Кэмел». Но Кент, невнятно бормоча, отмахивается от всех возражений.
«Пош-шли, — лопочет он, — Новый год же… едем во «Пылающую печь» — там самый забойный джаз на свете… эй-хо, пош-шли уже!»
Его седан припаркован в квартале с половиной. Они добираются туда, Кент пошатывается.
«Думаешь, сможешь вести нормально?» — спрашивает Мэннерс.
«Ха! Кто? Я? Слуш-шай, когда я под мухой, я лучший маленький водитель, какой только жёг резину на Рокфеллере — залезайте, пьянчужки, — когда старина Кенти за рулём, вы доедете, куда надо».
Он заводит машину, всё в порядке. Рычаг со скрежетом входит в передачу, и вот они уже едут. Никакого виляния. Кент ведёт быстро, но уверенно. Через запутанные, забитые движением кварталы, мимо сотен других машин, сигналящих, притормаживающих. В парк — «Пылающая печь» находится в «чёрном поясе» города.
Кент прибавляет газу. Он проезжает несколько перекрёстков без происшествий. Теперь, на главной сквозной парковой магистрали, он вжимает педаль газа в пол.
«Не так быстро, Дин», — шепчет Энн, кладя руку ему на плечо.
«Не боись, женщина, — смеётся он. — Кенти знает лучш-ше…»
Он поворачивает голову, чтобы клюнуть её поцелуем в щёку. При этом он смеётся по-дурацки.
«Осторожно!» — пронзительно кричит Арт.
Кент вскидывает лицо. Безумным рывком он дёргает ручной тормоз.
«О, боже мой!» — выдыхает Энн.
Машина Кента боковым ударом врезается в тяжёлый лимузин, который пытается встать на нос и наполовину заносит в задний бампер другой машины, которая свернула мимо радиатора Кента, поворачивая на дорогу налево. Раздаётся грохот, а затем скрежещущий, рвущий, режущий, трещащий скрип. Лимузин на мгновение балансирует на одном колесе, а затем валится набок в вихре разлетающегося стекла и мнущегося, лопающегося металла.
Всех четверых бросает вперёд: Энн — на лобовое стекло, Кента — на руль, грудью. У Мэннерса, единственного, почти нет повреждений. Он первым делом тянется к Алде. Разодранный борт машины наполовину смят вокруг неё. Она лежит бесформенной грудой, вся в крови, без сознания. Ей досталось сильнее всех от удара. Прибегает полицейский. Ещё двое, на служебном автомобиле, спешат к месту. Сначала они заглядывают в перевёрнутый лимузин. Там, без сознания, пожилая пара в вечерних нарядах и шофёр в форме. Один из полицейских бежит вызывать «скорые». С воем и визгом подкатывает мотоциклетный патрульный. Он открывает правую дверцу машины Кента. Направляет фонарик внутрь. Энн стонет, её лицо и плечи все в порезах. Кент полностью без сознания, руки всё ещё на руле. Мэннерс, дрожа и стуча зубами, говорит:
«Д-довольно с-сильный удар, кажется».
Мотоциклист не отвечает. Он обходит машину, рывком открывает дверцу со стороны Кента, принюхивается к дыханию водителя.
«Так и думал — окосел вдрызг!»
«Ради бога, офицер, — всхлипывает Мэннерс, — оттащите это от девушки — она ранена, серьёзно ранена!»
Полицейский достаёт инструмент со своего мотоцикла и налегает на искорёженный металл кузова, зажавший и пронзивший Алду. Он освобождает её, берёт за запястье. Держит, потом кладёт голову ей на грудь. Держит так, приподнимает на дюйм, снова кладёт, держит ещё. Поднимает голову, снимает фуражку, поднимает глаза к небу и хрипло произносит:
«Да помилует бог её душу!»
«Нет! — кричит Мэннерс истерически. — Нет!»
«Отошла», — торжественно говорит человек в синей форме.
«Мертва!»
Присяжные заходят в зал после одиннадцати мучительных часов совещания. Кент судорожно вскидывается. Энн, сидящая позади, в секции для публики, подаётся вперёд. На её лице всё ещё видны незажившие следы того, что взвешивали присяжные. Рядом с ней Арт Мэннерс, который никогда не простит смерти своей возлюбленной, что-то бормочет. Энн легко кладёт руку на его ладонь и шепчет:
«Что толку в этом? Алду это не вернёт. Он же не хотел…»
«Господа, — говорит суд, — вы пришли к вердикту?»
Старшина присяжных, владелец обувной лавки, честный, искренний и дрожащий от напряжения того, что ему пришлось сделать и что ещё предстоит, откашливается и отвечает:
«Да, ваша честь, мы… мы…»
«Вы вынесли вердикт?»
«Да, ваша честь».
«Огласите его».
Налитые кровью глаза Дина Кента жгут его.
«Виновен! — произносит он громко и чётко. — В непредумышленном убийстве».
Кент сдерживает рыдание. Он цепляется за подлокотники своего кленового кресла. Его адвокат вскакивает на ноги. Он заявляет ходатайство. Судья едва дослушивает его до конца.
«Отклонено», — говорит он, не удостоив взглядом.
Обращаясь к присяжным, он говорит: «Благодарю вас. Вы свободны». Адвокату он говорит: «Ходатайство об апелляции будет рассмотрено после вынесения приговора — дайте взглянуть» (он сверяется с расписанием в бумагах) «— в следующий вторник в одиннадцать утра… Секретарь, залог подсудимого аннулировать; пристав, взять его под стражу и поместить в тюрьму… Заседание суда объявляю закрытым».
Кент едва может подняться. Его не до конца зажившие травмы, крушение мучительного ожидания, роковой вердикт — у него кружится голова, ноги не находят пола. Энн выходит вперёд, чтобы попытаться сказать слово сочувствия, поддержки. Пристав преграждает ей путь вытянутой рукой. Кента уводят через заднюю дверь.
Слёзы катятся по щекам Энн и жгут солью её раны.
Она никогда по-настоящему глубоко не любила Кента. Но теперь она глубоко ему сочувствует. Она не может заставить себя видеть в нём преступника — она, чуть не заплатившая жизнью за его пьяное безрассудство, она, отговаривавшая его от этой поездки. Всё это уже позади. Он всё ещё мальчишка, ему едва за двадцать. Жизнь готова была дать ему и обещать ему так много — до той единственной роковой секунды той злополучной ночи разгула.
Он заслуживал наказания, да, — но не такого, — не такого, как она слышит теперь, в следующий вторник утром, когда судья оглашает приговор государства:
«Встаньте, молодой человек… Вы признаны виновным в тяжком преступлении. Своим необдуманным поступком вы стали причиной смерти двух человек и опасно ранили пятерых других… Я не сомневаюсь, что у вас не было такого намерения… но издревле известный принцип права гласит, что опьянение не служит оправданием для нарушения закона; более того, само пребывание в состоянии опьянения ныне является нарушением закона… Человеческая жизнь и здоровье столь же драгоценны в канун Нового года, как и в любое другое время… В нашем обществе разразилась настоящая эпидемия преступного вождения в нетрезвом виде… Остановить её можно только суровыми наказаниями…
Ваш случай особенно возмутителен: вы — умный, хорошо воспитанный, успешный молодой человек, выпускник колледжа, наделённый столь многими благами этого мира… В соответствии с вердиктом присяжных, справедливым и обоснованным, я приговариваю вас к семи годам заключения в тюрьме штата».
И вот так, после того как его слабая апелляция была презрительно отклонена высшей инстанцией, Дин Уорд Кент оказался в казённом доме с «натуралом», глядящим ему прямо в лицо, — ведь именно так игроки в кости среди заключённых называют семилетний «срок» (по аналогии с выигрышным броском «натурал» — семь или одиннадцать очков).
ГЛАВА II
«Вот и приехали, малыш… вылезай!»
Тон надзирателя был таким же безучастным и деловитым, как у кондуктора метро на конечной станции. Но для Дина Кента эти слова прозвучали так, будто их выкрикнула закутанная в саван, погребальная фигура у Врат Отчаяния.
Они обрушились ему на барабанные перепонки, застучали в мозгу и сбили с пьедестала разума последний обломок отчаянной надежды, которая теплилась даже после того, как судья тряхнул игральный стаканчик правосудия и выбросил ему «натурал»; даже после того, как за ним пришли конвоиры и увезли его на поезде; даже после того, как его втолкнули в мрачный, неприветливый «воронок», встретивший его на станции.
Всё это время он чувствовал: этого не может быть. Что-то должно произойти. Он никогда не попадёт в тюрьму. Только не Дин Кент. Всё это с самого начала было нелепой случайностью — авария, арест, скорый суд, приговор, поездка на поезде — нет, это не может быть правдой! И всё же — вот они, перед ним, огромные, массивные стены тюрьмы штата. На фоне вечернего неба вырисовывался одинокий силуэт часового на башне рядом с пулемётом. Огромные стальные ворота тюрьмы со скрежетом и стоном отворились. Фургон въехал внутрь. Дин Кент почувствовал резкий рывок стального браслета на запястье. Надзиратель, к которому он был прикован, выбирался наружу. Тюремные ворота за спиной закрывались, и Дин Кент, тоскливо и потерянно, обернулся, чтобы бросить последний взгляд через плечо на внешний мир — тот самый мир, на вершине которого он когда-то сидел.
«Давай… пошли!» — поторопил один из надзирателей.
Второй повёл его через дверь, украшенную табличкой: «Джон Уоллес, начальник караула по двору». Они вошли в небольшой кабинет, где за столом сидел грузный человек с тяжёлыми брылями и тяжёлыми бровями. Первый надзиратель разложил перед ним документ.
«Сопроводительные бумаги, сэр», — сказал он.
На короткое мгновение маленькие, колючие глазки капитана Уоллеса впились в осунувшееся лицо заключённого. Затем взгляд переместился на бумаги. «Хм! Непредумышленное убийство… семь лет», — произнёс глубокий, гулкий голос. За этим последовал быстрый град вопросов:
«В тюрьме впервые?» — «Да, сэр». — «Сколько лет?» — «Двадцать четыре, сэр». — «Служили в армии, флоте или морской пехоте?» — «Нет, сэр». — «Табак употребляете?» — «Да, сэр». — «Наркотики?» — «Нет, сэр».
Дознаватель резко оборвал допрос:
«Обыскать его!»
Металлический браслет сняли с запястья Кента, и пока он потирал красный след на коже, надзиратели перерыли его карманы, вываливая содержимое на стол. Капитан Уоллес вяло перебирал разношёрстную коллекцию — часы с цепочкой, записную книжку, письма, носовой платок, западноафриканский «счастливый» талисман — те личные мелочи, которые становятся такой сложной частью повседневной жизни каждого человека. Он сгрёб всё в одну кучу, кроме пачки сигарет. Её он подтолкнул к заключённому.
«Это можешь оставить себе», — сказал он великодушно. Кент потянулся, но замялся.
«Я бы… хотел…»
«Что?» — резко спросил капитан.
«Вон тот медальон», — сказал Кент.
«Ага, ясно. Давай-ка заглянем внутрь».
Кент попытался было удержать его, но капитан бросил на него властный взгляд. Он поддел крышку медальона, и оттуда выпал маленький овальный портрет.
«Хм! Недурна девчонка», — заметил он. Затем спросил: «Женат?» Кент помотал головой. При виде фотографии у него сжалось горло. Он не мог вымолвить ни слова.
«Ладно, забирай», — сказал Уоллес.
Кент схватил фотографию Энн Марлоу и провёл по ней пальцем, будто стирая осквернение чужих, недостойных рук.
Уоллес указал на остальные его вещи и ухмыльнулся.
«Это получишь, когда отсюда свалишь», — сказал он.
Кент вздрогнул. Уоллес безжалостно продолжил:
«А вместе с этим получишь обратно и своё имя. А пока что ты просто номер — ну-ка, погляжу — номер четыре-четыре-три-три-три. Четыре плюс три — семь, вот и ты весь. Семь лет. И неплохая покерная комбинация в придачу». Он усмехнулся собственной мрачной шутке. Затем, с видом деспота, которому наскучило острить, отрезал:
«Гони его отсюда — по полной программе!»
«Полная программа» состояла из уставной тюремной стрижки, в которой главную роль играли машинки, купания, где, кажется, было больше дезинфекции, чем воды, и изматывающего сеанса у операторов дактилоскопии и бертильонажа. Затем его загнали в вещевую каптёрку, где человек, взглянув на него лишь раз, побросал ему одну за другой пару грубых штанов, комплект фланельного белья, блузу из той же материи, что и штаны, пару неуклюжих тюремных башмаков на гвоздях и фуражку с непомерно длинным козырьком.
«Пошевеливайся, — поторопил надзиратель. — Нам ещё тебя фотографировать. Фуражку сними».
Его «сфотографировали» анфас и в профиль одним снимком: он смотрел прямо в камеру, а его профиль отражался в зеркале сбоку. Охранник приколол ему на грудь номер — его номер! — так что в один кадр попало сразу всё: его лицо, его личность, его положение, его статус, его горе и его позор.
(Иллюстрация опущена. Подпись: «Тюремный двор на переднем плане, заключённые во время отдыха.»)
Затем его выдернули из кресла, и другой охранник повёл его по коридору, пока они не подошли к двери с табличкой: «Джеймс Адамс, начальник тюрьмы». Охранник тихо постучал и почти одновременно с этим открыл дверь, заглянув внутрь. Он ввёл Кента за собой. Кент увидел с первого взгляда современно обставленный кабинет — такой, какой мог бы быть одним из ста тысяч подобных в городе, который он покинул. Но кабинет с совершенно особым видом из окна. Потому что через огромное окно из зеркального стекла на другой стороне был виден обнесённый высокими стенами тюремный двор, теперь почти опустевший, — время после отбоя, — и лиловые тени сумерек резко играли под окном. Внизу бродило несколько расконвоированных.
Пока Кент и охранник стояли в дверях, начальник тюрьмы заканчивал разговор по одному из трёх телефонов на своём столе. Кент разглядывал его сурово вылепленный, но не лишённый доброты профиль. Глаза у него были стальные, серые. Волосы на висках уже начинали седеть. Рядом с ним, в пальто и шляпе, стояла женщина, похожая на заботливую мать семейства.
«Прости, Кейт, — сказал начальник тюрьмы, откидываясь назад и улыбаясь женщине, — раньше одиннадцати мне домой не выбраться. Скажи тёте Эмми, пусть останется на ночь. Ну, ступай».
Начальник тюрьмы встал, поцеловал жену и проводил её к противоположной двери — к двери, ведущей наружу! Когда женщина ушла и дверь закрылась, Кент ещё острее почувствовал собственную оторванность от мира. Начальник тюрьмы, всё ещё не глядя на охранника и заключённого, сел за стол. Охранник подошёл и положил перед начальством папку с бумагами.
Начальник Адамс окинул их привычным взглядом, затем поднял глаза с задумчивой улыбкой на лице.
«Не люблю видеть здесь таких молодых парней, как ты, за непредумышленное убийство», — начал он.
«Это была случайность, сэр», — хрипло ответил Кент, слегка приподняв опущенную голову. Ему не терпелось объясниться.
«Я помню твоё дело. Читал в газетах. Ты убил двух человек в автомобильной аварии…»
«Да, это была случайность…»
«Мой мальчик, возможно, тебя выбрали в качестве примера, но отвечать всё равно придётся тебе. Тебе предстоит провести здесь семь лет своей жизни».
«Но это было в канун Нового года — я был выпивши», — настаивал Кент.
«Твой срок могут сократить за хорошее поведение и неукоснительное соблюдение тюремных правил, — продолжал начальник тюрьмы. — Ты не преступник в обычном смысле этого слова. Тебя будут донимать и звать «чужаком». Тебя бросят к преступникам, к людям, с которыми на воле ты бы никогда не стал знаться. Я обязан предостеречь тебя от того влияния, с которым ты здесь столкнёшься». Он сделал паузу и добавил: «Впрочем, от влияния, с которым ты столкнулся бы в любой тюрьме».