Не влюбляйся в моего врага

Я разглядывала шелк, и рука сама тянулась пощупать плетение — селленисский, и правда, дорогой, гладкий, как вода. Я вовремя спохватилась и отдернула пальцы: госпожа Морвейн трогает ткани иначе, чем швея. Линнея, к счастью, не заметила — она уже держала перед собой изумрудное платье и вертелась так и эдак.

Она болтала без умолку — о балах, о том, кто с кем рассорился за лето, о новой служанке, что не умеет укладывать волосы, — и вдруг осеклась, разглаживая на коленях подол.

— А знаешь... — голос ее сделался тише. — Все никак не привыкну, что Мерлин с нами не будет. Вхожу в корпус и будто ищу ее глазами. Глупо, да? Столько месяцев прошло, — она моргнула, прогоняя тоску, и тут же тряхнула кудрями. — Ладно! Не будем о грустном.

Я кивала, вставляла словечки наугад, а сама ловила каждую крупицу. За четверть часа Линнея, сама того не ведая, рассказала мне больше, чем Аврелия за всю подготовку: как они жили в прошлом году, кто с кем водился, чье имя произносят с придыханием, а чье сквозь зубы. И всякий раз, когда речь заходила о «нас» — как «мы» веселились, кого «мы» ставили на место, — у меня холодело внутри. Аврелия и Мерлин, судя по всему, держали академию в страхе.

— Так, все, хватит киснуть! — Линнея хлопнула в ладоши и просияла. — У меня новость. Старшекурсники в субботу закатывают вечеринку в старой оранжерее. Мы идем. И слышать ничего не желаю.

— Я...

— Идем-идем. Тебе надо развеяться после всего. И грех прятать такое личико по углам, — она уже рылась в моем шкафу, выхватывая платья Аврелии и придирчиво их оглядывая. — Так, это старье, это ты надевала сто раз... о, а вот это! В этом ты их всех уложишь на лопатки.

Я поддалась. Спорить с Линнеей было бесполезно, да и в голове у меня уже сложилось: вот он, мой шанс. В полутьме оранжереи, за вином и музыкой, языки развяжутся и люди заговорят свободнее. Там я, не выспрашивая ничего в лоб, услышу то, что при свете дня держат за зубами: о Мерлин, о ее последних днях, о той, чье лицо я теперь носила.

Я взяла у Линнеи платье, приложила к себе перед зеркалом и как бы между прочим спросила:

— И кто там будет?

— Да все! — она всплеснула руками. — Дети советников, старшие, кураторы... — Линнея загибала пальцы, называя имена, половина которых мне ничего не говорила. А потом, все тем же беспечным тоном, обронила: — И вся наша прежняя компания соберется. Мы ведь тогда тоже сидели на вечеринке, прямо перед тем, как она...

Линнея не договорила, отвернулась к зеркалу и вдруг притихла.

Глава 12. Старая схема

Суббота подкралась незаметно, и к вечеру Тея хлопотала надо мной, как наседка.

Она затянула на мне шнуровку, расправила темно-изумрудный шелк по бедрам, уложила волосы в высокую прическу и отступила, любуясь делом своих рук.

— Ох, госпожа, до чего же вы хороши. — Она прижала ладони к щекам. — В этом платье вы всех там затмите, честное слово. Ни одна леди с вами не сравнится.

Я поглядела в зеркало. Оттуда на меня смотрела Аврелия Морвейн — золотоволосая, тонкая, в дорогом платье, с холодным блеском в чужих глазах. Красивая до чужести. Я давно перестала узнавать в этом отражении себя.

— Госпожа... — Тея замялась, комкая в руках полотенце. — А вы во сколько думаете воротиться? И... понадоблюсь ли я вам завтра?

— А что такое? — я обернулась.

— Да я... — она порозовела. — Думала съездить на денек к своим. Они тут недалеко живут, полдня пути. Давно не виделись. Но если я вам нужна...

— Конечно, езжай, — сказала я, не раздумывая. — Один день я и сама как-нибудь справлюсь. Побудь с семьей.

Тея замерла, будто не поверила ушам. Потом глаза у нее заблестели, она вдруг схватила мою руку в свои и прижалась к ней.

— Ох, спасибо вам, госпожа! Спасибо. Я мигом обернусь, вы и соскучиться не успеете, вот увидите...

Она рассыпалась в благодарностях, суетилась, кланялась — из-за одного-единственного свободного дня. И по тому, как жадно, как недоверчиво она этому радовалась, я поняла: настоящая Аврелия не баловала ее добротой. Отпустить служанку к родне, спросить, не устала ли она, — такого Тея, похоже, не знала за все годы службы.

Что ж. Пусть хоть под чужим лицом, но я успею сделать капельку добра. От меня не убудет.

Старая оранжерея пряталась в глубине сада, за живой изгородью, и снаружи казалась темной и пустой. Но стоило потянуть тяжелую стеклянную дверь — и меня обдало теплом, музыкой, запахом вина и цветущих в кадках растений. Внутри, среди пальм и завитых плющом колонн, горели десятки свечей, двое старшекурсников играли на лютнях, и повсюду смеялись и пили молодые люди в дорогих нарядах.

— Аврелия! Наконец-то! — Линнея вынырнула из толпы, схватила меня под руку и потащила в круг. — Идем, все уже про тебя спрашивали.

«Наша» прежняя компания встретила меня как свою: объятия, поцелуи в щеку, чужие имена, которые я торопливо привязывала к лицам. Я улыбалась, кивала, роняла короткие фразы, за которыми не стояло ничего, и все оглядывалась по сторонам.

Джека я заметила сразу. Он стоял у дальней колонны, в стороне от веселья, с бокалом, к которому, кажется, так и не притронулся, и смотрел на меня через весь зал с той же неприязнью, что и в тупике Академии.

Линнея проследила за моим взглядом и поморщилась.

— Опять этот неудачник, — она понизила голос и придвинулась ближе. — Все никак не смирится. Мерлин с ним и за руку бы прилюдно не прошла, куда ему, а он до сих пор винит тебя во всех бедах. Носится со своим горем так, будто она ему кем-то приходилась.

Вот и вторая правда об этой истории. Джек твердил, что Мерлин погибла из-за Аврелии, — Линнея выставляла его жалким воздыхателем, что цепляется к чужому имени от бессилия. Кому из них верить, я пока не знала. Но обе стороны сходились в одном: Мерлин, Аврелия и Джек были связаны туго, и этот узел кто-то разрубил.

Ответить я не успела. Линнея вдруг оживилась, вцепилась мне в локоть и кивнула в сторону.

— Ой, гляди-ка, — в голосе ее зазвенело что-то, от чего мне стало не по себе. — Видишь вон ту, у столика с фруктами? Новенькая. Стипендиатка, из простых, за версту видать, — Линнея улыбнулась, сузив глаза, и заглянула мне в лицо. — Ну что, подруга, сработаем по старой схеме?

Я понятия не имела, что за «старая схема». Но по лицу Линнеи и по предвкушению в ее глазах я поняла: стоит переспросить — и я выдам себя с головой. Настоящая Аврелия знала эту схему. И проделывала ее не раз.

И я улыбнулась в ответ.

— Сработаем.

Что бы это ни значило, отступать было поздно. У столика с фруктами стояла худенькая девочка в простеньком платье и робко поглядывала в нашу сторону — совсем как я сама еще месяц назад. Она не знала, что мы ее уже приметили. А я не знала, во что впуталась.

Глава 13. Кажется, я ошиблась

Мы двинулись к столику с фруктами, и я держалась чуть позади Линнеи, решив молчать. Стоило мне открыть рот и ляпнуть что-то невпопад — я выдала бы себя перед всей компанией. Пусть игру ведет Линнея. А я послушаю и погляжу, что за «схема» такая.

Новенькая заметила нас и подобралась. Вблизи она оказалась совсем молоденькой, первокурсница, младше многих в этом зале. Тоненькая, с гладко зачесанными волосами, в платье, которое явно перешивали из старого. Швею не обманешь: подол укоротили, лиф надставили другой тканью, чуть светлее. Она куталась в это платьице, как в панцирь, и смотрела на нас с опасливой надеждой.

Линнея расцвела самой теплой из своих улыбок.

— Ты ведь новенькая, да? — проворковала она. — Как же мы тебя раньше не заметили! Не робей, тут все свои. Мы с Аврелией с радостью тебе все покажем — кого держаться, кого обходить. Первый год такой: без своих людей пропадешь.

Девочка просияла в ответ — недоверчиво и благодарно. Я узнала эту благодарность. Так радуешься, когда сильные вдруг снисходят до тебя, и еще не знаешь, что за это придется платить. Мне стало нехорошо.

— Слушай, а ведь ты кое-кому уже приглянулась, — Линнея понизила голос и лукаво повела глазами в сторону. — Вон тот, видишь? Высокий, у колонны, в синем. Весь вечер на тебя поглядывает. Он бы и подошел, да робеет. Они, красавчики, все такие. — Она подтолкнула девочку локтем. — Иди сама, чего ты. Пригласи его на танец. Он обрадуется, вот увидишь.

Девочка залилась краской, замотала было головой, но Линнея не отставала — уговаривала, подбадривала, легонько подталкивала к колонне. И та решилась. Оправила лиф, вздернула подбородок и пошла через зал к высокому старшекурснику в синем.

Я смотрела ей вслед, и внутри у меня все сжималось.

Девочка что-то сказала парню — слов я не слышала, но видела, как она указала на танцующих и несмело улыбнулась. Парень оглядел ее с ног до головы, и лицо его вытянулось. Он бросил что-то короткое, брезгливое, глядя на нее так, будто она рехнулась, и отвернулся к приятелям. Те в голос загоготали.

Девочка застыла. Краска сползла у нее с лица, и она, ссутулившись, почти бегом вернулась к нам, глотая слезы.

Линнея давилась смехом, прижав к губам ладонь.

— Ой, — выдохнула она, округлив глаза с притворным раскаянием. — Кажется, я ошиблась. Поглядывал он вовсе не на тебя. Вот незадача!

Девочка стояла ни жива ни мертва, а люди вокруг уже начали оборачиваться, чуя потеху. И тогда Линнея, всплеснув руками якобы от огорчения, качнула бокалом — и темное вино плеснуло девочке прямо на грудь, растеклось по светлому лифу безобразным пятном.

— Ах, какая я неловкая! — пропела Линнея.

Вот теперь захохотали в открытую — и те, кто стоял рядом, и те, кто обернулся на шум. Девочка стояла посреди этого хохота, мокрая, красная, с трясущимися губами, и не знала, куда деться. Никто не подал ей руки, никто не заступился.

А я стояла рядом, тоже вроде бы часть этой стаи, но меня мутило так, словно на голову вылили ведро помоев.

Я слишком хорошо знала таких, как эта девочка. Таких, как я сама. Перешитое платье, гордо вздернутый подбородок, отчаянная надежда, что здесь, среди сильных, тебя примут за свою. Я сама носила это платье, эту надежду. И вот теперь стояла и смотрела, как ее топчут, — и молчала, потому что стоило мне вступиться, и я выдала бы себя с головой.

Теперь я понимала Джека. Понимала всех, кто цедил имя Морвейн сквозь зубы. Если Аврелия годами вот так забавлялась, то немудрено, что ее ненавидели. Немудрено, что кто-то мог желать ей и Мерлин смерти.

Я отвела глаза от плачущей девочки, не в силах больше смотреть, и наткнулась на чужой взгляд.

У входа в оранжерею, привалившись плечом к косяку, стоял Карион. Наши взгляды столкнулись через весь зал, и по спине у меня прошел холодок. Из всей толпы он один смотрел мимо униженной девочки — прямо на меня. И читал по моему лицу то, чего читать не следовало.

Глава 14. Не ради тебя

Я выскользнула из оранжереи через боковую дверь, в темноту сада, лишь бы подальше от смеха, от музыки, от мокрого лица той девочки. Ночной воздух остудил разгоряченные щеки, но легче не стало. Меня все еще мутило. Я прислонилась к холодному стволу дерева, прикрыла глаза и попыталась дышать ровно.

Из-за стекла доносился приглушенный гул музыки, а в ушах бился частый ритм собственного сердца. А потом послышался звук шагов.

Джек вырос из темноты неожиданно, и я едва не вскрикнула от испуга. Его качнуло, когда он остановился передо мной; в руке — початый бокал, и от него разило вином.

— Вышла подышать? — голос был вязкий, злой. — Устала веселиться? Довела девчонку до слез, и в сад, свежим воздухом дышать.

Я выпрямилась, натягивая высокомерие Аврелии.

— Ты пьян, Джек. Иди проспись.

— Проспись, — передразнил он и шагнул ближе. — А ты все та же. Топчешь всех, кто слабее. Тебе это в радость, да? Всегда было в радость, — лицо его перекосилось. — Мерлин из-за тебя в могиле. Из-за тебя и таких, как ты. Ты ее и сгубила.

— Ты не знаешь, что говоришь, — процедила я, но голос дрогнул.

— Знаю, — он придвинулся вплотную, дыша перегаром. — Все знают. Только вслух боятся говорить, потому что вы, Морвейны, кого угодно сотрете в порошок. А я не боюсь. Больше не боюсь.

Он вскинул руку — резко, пьяно, — и я едва успела понять, что он замахнулся для пощечины. Зажмурилась, но удара не последовало.

Я открыла глаза. Занесенное над моим лицом запястье Джека крепко держала чужая рука. Между нами, словно из ниоткуда, вырос Карион.

— Опусти руку, — сказал он тихо, но от звука его голоса по саду будто потянуло холодом. — Немедленно.

Джек рванулся, но пальцы Кариона не разжались. Он мог бы приказать — одно слово, и Джек рухнул бы к его ногам, я знала. Но голосом Льва Карион не воспользовался. Он просто стоял, глядя врагу в глаза, пока тот не обмяк.

— Слушай меня внимательно, — Карион отпустил его запястье, оттолкнув. — Эта девушка — моя подопечная, и ты не смеешь поднимать на нее руку. Еще раз подойдешь к ней ближе, чем на десять шагов, и я забуду, что ты вообще студент этой академии. Уяснил?

Джек перевел мутный взгляд с Кариона на меня, потом обратно. Хмель словно схлынул, оставив растерянность и стыд. Он пробормотал что-то невнятное, развернулся и, пошатываясь, побрел к огням оранжереи.

Мы остались вдвоем в темноте сада. Сердце у меня все еще колотилось. Я запахнула шаль на плечах и посмотрела на Кариона.

— Спасибо, — сказала я тихо. — Правда. Если бы не ты...

— Не думай, что я сделал это ради тебя, — он даже не взглянул на меня, поправляя манжету. — Ты моя подопечная. Я не могу позволить, чтобы какой-то пьянчуга при всех бил по лицу девушку, за которую я отвечаю. Речь о моей репутации.

— Кажется, ты хотел от меня избавиться, — заметила я.

— Все еще пытаюсь, — отозвался он ровно. — Только ректор раз за разом отклоняет мои прошения. Видно, кому-то наверху нравится надо мной посмеиваться.

— И все равно спасибо, — упрямо повторила я.

Он наконец повернулся ко мне, и в глазах его была усталая неприязнь.

— Не строй из себя невинную душу, — его голос сделался жестче. — То, что ты вытворяешь — мерзко. Я видел это сегодня, видел и все прежние годы. И благодарности твои мне ни к чему.

Что-то внутри у меня надломилось. Весь этот вечер — девочка в перешитом платье, вино на светлом лифе, хохот, мое собственное трусливое молчание — поднялось к горлу разом.

— Ты думаешь, мне самой это нравится? — вырвалось прежде, чем я успела прикусить язык.

Карион замер. Он посмотрел на меня так, будто эти слова произнес кто-то другой, — с недоумением, с внезапным острым вниманием, словно впервые за все время разглядел под лицом Аврелии Морвейн что-то, чего там быть не должно. Мгновение он молчал.

Потом лицо его снова застыло. Он усмехнулся — коротко, невесело.

— Думаю, — проговорил он, — ты всю жизнь жила за счет чужих страданий. И вряд ли способна на другое.

Он развернулся и пошел к оранжерее, оставив меня одну в холодной темноте.

Я стояла под голым деревом, обхватив себя руками, и не могла понять, что чувствую.

Человек, которого Аврелия назвала убийцей Мерлин, только что заслонил меня собой. Он презирал меня до глубины души и все же перехватил чужую руку у самого моего лица. А на один короткий миг, я готова была поклясться, под ненавистным лицом Аврелии он разглядел живую меня.

Звезды, как же все запутанно в этой проклятой Академии!

Глава 15. Сквозь стекло

Тея вернулась в понедельник, и я поймала себя на мысли о том, что рада ей до глупости.

За те дни, что я жила чужой жизнью, привязаться было не к кому. Линнея кружила меня в своем вихре, но с ней я все время играла роль; Карион меня едва терпел. А с Теей можно было просто помолчать рядом, и это уже согревало.

Решив, что Тея едва ли побежит на меня доносить, даже если госпожа ее и странно себя ведет, я осмелела и разговорилась.

— Ну, как съездила? — спросила я, пока она разбирала мои платья. — Как родные? Все живы-здоровы?

Тея улыбнулась, и по лицу ее разлилось тепло.

— Ой, хорошо съездила, госпожа. Спасибо вам еще раз. Все живы, все здоровы, все мне обрадовались, — она разгладила складку на юбке. — Давно я их не видела.

— А кто у тебя там? Большая семья?

— Да как сказать... — Она чуть замялась, потом улыбнулась снова, но уже сдержаннее. — Свои. Родня. Вы уж простите, госпожа, чего про нашу нищету рассказывать. Лучше вот про ваш вечер расскажите — весело было?

Я незаметно свернула с разговора об оранжерее, не хотелось вспоминать произошедшее, но Тея с радостью поддержала мою болтовню ни о чем. Звезды, как оказывается приятно поговорить с живым человеком и не думать об разоблачении или расследовании.

За завтраком Карион не сказал мне ни слова.

Он вошел, когда я уже сидела за столом, коротко кивнул, сел напротив и уткнулся в бумаги. Ни колкости, ни насмешки — будто меня и не существовала. После нашей встречи в саду он словно решил вычеркнуть и меня, и мимолетную трещину, образовавшуюся в наших ледяных отношениях. Я даже не поняла, легче мне от этого или тревожнее.

С этой недели у нас, Дев, начиналось углубленное изучение дара. И, к моему удивлению, занятие вел сам ректор.

— Знак Девы редко жалуют вниманием, — сказал он, обводя взглядом нашу маленькую группу из пяти человек. — А зря. Наша магия тиха, но глубока. Зеркало может показать больше, чем целая свора соглядатаев, если знать, как смотреть.

Он расставил нас перед высокими зеркалами в пустом зале и стал учить.

Зеркальное зрение оказалось тонким ремеслом. Мало влить силу в стекло; надо задержать взгляд не моргая, отпустить мысли и позволить отражению растаять, а на его месте проступить другому — тому, что творится за стенами, у иной отражающей глади. Первые попытки давались тяжело: зеркало шло рябью и упрямо возвращало мне «мою» золотоволосую голову.

— Не давите, — негромко подсказывал ректор, переходя от одного к другому. — Мягче, спокойнее.

Это не шло ни в какое сравнение с заранее заготовленным заклинанием Аврелии, которое само переносило меня к ней. Тут не было ни конечного пункта, ни вещицы владельца для поддержки, только я и бесконечные зеркальные коридоры вселенной.

На пятой или шестой попытке у меня получилось. Отражение подернулось туманом, разошлось, и в глубине стекла проступил другой зал: длинные столы, склоненные головы, кто-то листает книгу. Библиотека, поняла я, этажом ниже. Я видела ее так ясно, будто стояла в дверях, и сердце у меня зашлось от восторга.

— Хорошо, — раздался над ухом голос ректора. Он смотрел в мое зеркало через плечо, и в голосе его слышалось что-то похожее на удивление. — Очень хорошо, госпожа Морвейн. Помню, в прошлом году вы не справились с моим заданием, прогресс виден на лицо.

Я поймала себя на том, что улыбаюсь во весь рот, и спрятала улыбку. Настоящая Аврелия не рвалась к наукам. Слишком яркое усердие могло выйти мне боком, поэтому я потупилась и пробормотала что-то про везение.

После занятий, вместо того чтобы идти домой, я свернула в сад — тот самый, где ночью Джек занес на меня руку. При свете дня он был тихим и пустым, палая листва шуршала под ногами, и думалось легче.

Пора было собраться с мыслями и решить, что делать дальше.

Первое: разговорить компанию Аврелии. Осторожно, между делом, вытянуть из них, каким был последний день Мерлин, кто держался рядом с ней, что случилось на той вечеринке накануне. Линнея болтлива — с нее и начну.

Второе: дневник. Тот самый, что нашли после смерти Мерлин, с записями о ее тоске, — дневник, которого Аврелия, по ее словам, в глаза не видела. Если он поддельный, в нем может прятаться разгадка. Вот только где его искать — у стражи, у родных Мерлин? Этого я пока не знала.

Третье: Джек. За ним стоило приглядеть. Пьяная злоба его вчера была слишком похожа на правду. Или на чувство вины.

И, наконец, оставался сам Карион. Вчера он заслонил меня собой — и все же что-то скрывал, я чувствовала это нутром. Мы жили под одной крышей, и глупо было бы этим не воспользоваться.

Решено. С него и начну.

С Мерлин, с дневником, с Джеком можно было повременить, а Карион был здесь, рядом, за тонкой стеной, и по вечерам уходил к страже — говорил, что ищет того, кто влез в наш дом. Значит, наступит час, когда его комната опустеет.

Ждать пришлось до вечера. Тея хлопотала на кухне, из-за стены не доносилось ни звука — Карион ушел, как я и рассчитывала. Я выскользнула в темный коридор, сжимая в кулаке огарок свечи, и остановилась перед его дверью.

Сердце колотилось где-то у горла. Если он вернется и застанет меня здесь, никакие рассуждения про репутацию и подопечную его не удержат. Я вспомнила, как одним словом он пригвоздил меня к месту, и рука на дверной ручке дрогнула.

И все же я нажала. Дверь поддалась — незаперто. Я скользнула внутрь, в комнату человека, который мог оказаться убийцей, и тихо притворила за собой створку.

Теперь оставалось найти хоть что-нибудь. И не попасться.

Глава 16. Спящая красавица

Я двигалась по комнате бесшумно, стараясь ничего не сдвинуть с места. Швея во мне знала цену порядку: запомнить, как лежала вещь, и вернуть ее точь-в-точь. Этому я выучилась еще в мастерской, где хозяйка карала за каждую спутанную катушку.

Комната Кариона оказалась под стать хозяину: скупой, строгий порядок, ничего лишнего. Узкая кровать, застеленная без единой складки. Полка с книгами по магии и праву. Умывальник, дорожный сундук, письменный стол у окна. Я обшарила все — приподнимала матрас, заглядывала за книги, проверяла карманы запасной формы на крючке — и не находила ровным счетом ничего. Ни писем, ни тайников, ни следов чего-то темного. Обычная комната сдержанного, замкнутого человека.

Может, Аврелия ошиблась, мелькнуло у меня. Может, никакой он не убийца, просто злой на язык куратор с тяжелым прошлым.

Я уже собиралась уходить, когда в нижнем ящике стола, под стопкой бумаг, наткнулась на плоскую кожаную папку. Развязала тесемки, откинула крышку, и замерла.

Внутри лежали рисунки.

Я принялась перебирать их один за другим и с каждым листом все больше забывала, зачем сюда пришла. Пейзажи: излучина реки под башнями, старый мост, туман над садом. Портреты: смеющийся мальчишка, старуха с четками, лютнист, схваченный прямо в движении. Все это было сделано уверенной рукой, тонко и живо — так, что хотелось коснуться бумаги, проверить, не теплая ли она.

Неужели рисовал Карион? Тот самый Карион, что цедит колкости и держит лицо каменным?

Я и сама любила рисовать. В мастерской, урывками между заказами, я набрасывала эскизы платьев — линию плеча, как ляжет складка, где пустить вышивку. Мои рисунки были дельными, понятными закройщице. Но такое... Так я не умела и близко. У этого человека был настоящий дар, из тех, что не купишь ни за какие деньги.

Я перевернула еще лист — и рука моя застыла.

На бумаге была изображена спящая девушка.

Она лежала на боку, подложив ладонь под щеку, светлые волосы разметались по подушке. Рисунок был выписан с такой нежностью, с таким вниманием к каждой черточке — к тени от ресниц, к прядке у самых губ, — что перехватывало дыхание. Художник любовался ею. Это читалось в каждой линии.

А потом я узнала ее. Светлые волосы, тонкие брови, знакомый изгиб рта.

Аврелия.

Я смотрела на портрет, и внутри все холодело. Карион рисовал Аврелию. Спящую. Когда он мог видеть ее такой? Как оказался так близко к ее постели, чтобы разглядеть тень от ресниц? И зачем хранил этот листок в самом дальнем ящике, под ворохом бумаг?

Одно из двух. Или между ними было куда больше, чем вражда, — то самое, о чем он обмолвился за завтраком. Или Карион из тех, кто крадется к спящим женщинам и переносит их на бумагу, оставаясь в тени. Я не знала, какая догадка страшнее.

И тут за стеной, в прихожей, громко хлопнула входная дверь.

Я похолодела. Он вернулся раньше, чем я ждала.

Руки задрожали, но выучка не подвела: я сунула портрет обратно, ровно туда, где он лежал, прикрыла бумагами, затянула тесемки папки, задвинула ящик. Метнулась к двери — и застыла. Шаги были уже в коридоре, между мной и выходом. Через дверь мне не выйти. Оставалось окно.

Я бросилась к нему и дернула шпингалет, но было уже поздно.

Дверь распахнулась.

Карион шагнул через порог и увидел меня у самого окна, с рукой на раме, готовую бежать.

— И куда ты собралась? — проговорил он, и голос его был тихим, холодным, опасным.

Он оказался рядом в два шага. Прежде чем я успела выдумать хоть слово в свое оправдание, его рука сомкнулась на моем запястье и дернула на себя — резко, но без боли, — и в следующий миг я уже была вжата спиной в стену, а он навис надо мной, отрезав всякий путь к отступлению.

Я задохнулась. Его лицо оказалось в ладони от моего, зеленые глаза смотрели в упор, и от него пахло ночным холодом. Или холодом близкой смерти? Сердце колотилось так, что он, наверное, слышал его через два слоя ткани.