Грехи твоего отца

Она не знала, как вскрывают замки. Знала только, что в кино это выглядит легко, а кино, как выяснилось буквально на днях, врёт почти обо всём.

Саднили те же костяшки, что она разодрала о стекло час назад. Она зализала царапину, солёную и металлическую на вкус, и долго сидела так, спиной к двери, пока к горлу подкатывало что-то среднее между смехом и тем, что вот-вот превратится в слёзы.

«Замок как замок, — подумала она с почти истеричной горечью. — Просто запертая дверь. Я столько раз открывала такие двери. Просто не с этой стороны.»

Будто в ответ на эту мысль, с другой стороны двери раздался звук шагов.

Он появился без предупреждения. Просто приоткрыл вентиляционный люк, встроенный в раму, и бросил через него бутылку воды. Тот же человек, что привёл её сюда вечером.

При свете он оказался ещё более никаким, чем в темноте. Среднего роста, среднего сложения и из тех людей, чьё лицо забываешь раньше, чем они успевают отойти на пару шагов. Бесцветная футболка поло без единой надписи. Кепка, низко надвинутая на лоб, будто специально для того, чтобы тень падала на глаза. Никакого бейджа, никакого имени — ни вышитого, ни произнесённого. Он уже держал в одной руке телефон, направленный на неё.

— Подождите, — Ханна вскочила, шагнула к нему. — Пожалуйста, кто вы? Что происходит? Мне нужно позвонить родителям, это какая-то ошибка...

Он не ответил. Просто продолжал держать телефон поднятым, методично снимая её, как снимают улику или доказательство для отчёта.

— Эй! Вы меня слышите? Скажите хоть что-нибудь!

Ничего. Ни кивка, ни взгляда, который задержался бы на ней дольше секунды. Он будто выполнял пункт инструкции — бросить воду, снять, уйти — и ни один из этих пунктов не предполагал её как живого человека, способного что-то спросить.

Опустил руку, убрал телефон. Ушёл.

Ханна бросилась к воде, открутила крышку дрожащими руками и пила жадно, захлёбываясь. Когда бутылка опустела наполовину, она заставила себя остановиться. Трезвая часть мозга подсказывала, что вторую половину стоит растянуть, хотя на сколько именно растягивать, она ещё не позволяла себе додумать.

Ханна снова опустилась в кресло, прижимая бутылку к груди, как что-то драгоценное, и попыталась убедить себя, что молчание этого человека ничего не значит. Может, ему просто запретили разговаривать. Может, он сам не знает, что происходит. Простой работник, которому сказали отнести воду и больше ничего не объяснили. Может быть, во всей этой истории даже виновата Октавия. Мало ли что та могла натворить, прежде чем свалить на первую попавшуюся.

Мысли крутились по кругу, не находя опоры. В какой-то момент Ханна вспомнила про сообщение от мамы. Вчерашнее у озера.

«Как дела? Не пропускаешь занятия?»

Она тогда заблокировала экран, не ответив. У неё, видите ли, было «полно времени».

Сейчас это казалось самой большой глупостью в её жизни.

День превратился в пытку задолго до полудня.

Стекло, которое ночью казалось преградой, днём стало ловушкой совершенно другого рода. Оно копило солнце, как линза, и не выпускало его обратно. Воздух внутри сделался густым, почти осязаемым. Пот скатывался по вискам, не успевая высохнуть. Ханна сидела как можно ближе к щели в дверной раме, где, как ей казалось, было хоть на градус прохладнее, и считала минуты. Потом перестала, потому что от этого становилось только хуже.

К вечеру, когда солнце наконец скользнуло за деревья и духота начала спадать, она впервые за день вдохнула полной грудью без ощущения, что лёгкие сейчас откажут. Облегчение было таким острым, что на мгновение даже вытеснило страх.

Она снова уснула в кресле. Также резко без перехода.

Следующее пробуждение снова было от жары. Тело будто начало запоминать это как единственный будильник, который у него остался.

Появилась новая проблема, гораздо более унизительная, чем все предыдущие. Терпеть удавалось почти весь день. Ровно до того момента, когда терпеть стало физически невозможно. Ханна долго сидела, зажмурившись, будто это могло помочь, прежде чем заставила себя встать и осмотреть оранжерею заново, теперь уже целенаправленно, а не на ощупь. В дальнем углу, за стеллажами, она наткнулась на то, что вчера показалось ей бесполезным хламом. На старую лопату с облезлым черенком, прислонённую к стене среди прочего садового мусора. Вчера она прошла мимо неё равнодушно. Сегодня лопата оказалась едва ли не самой важной вещью в её жизни.

Земляной пол поддавался плохо, ссохшийся за годы запустения, но поддавался. Она выкопала яму в самом дальнем от кресла углу, настолько далеко, насколько позволяло пространство. Потом долго сидела, чувствуя то ли облегчение, то ли что-то близкое к отчаянию, для которого не нашла названия.

Кресло она в итоге переставила ближе к двери. Не столько из практических соображений, сколько потому, что оттуда было слышно малейший шорох снаружи. Любой звук шагов означал хоть какую-то связь с внешним миром, пусть даже эта связь молча кидала в неё бутылками.

В этот раз он пришёл вечером, когда тени уже вытянулись через всю оранжерею. Та же процедура: бутылка, телефон, тишина в ответ на вопросы и мольбы. Бесполезно. Слова, обращённые к нему, разбиваются о ту же пустоту, что и кирпич об стекло. Может, он глухонемой?

Ушёл.

Ханна не успела даже подняться с кресла, чтобы забрать бутылки, как снаружи послышался другой звук. Лёгкий, торопливый, совсем не похожий на размеренные шаги её безымянного тюремщика.

— Хан? — прошептал голос с той стороны двери, едва слышно, будто боялся собственного звука. — Хан, это я. Пожалуйста, скажи, что ты здесь.

Ханна замерла, не веря собственным ушам.

— Хлоя?

— Да, — выдохнула та, и мелькнула тень за мутным стеклом. — Господи, ты тут. Ты правда тут.

Голос подруги сорвался на последнем слове, и в нём было столько ужаса и облегчения одновременно, что у Ханны самой перехватило горло.

Хлоя втиснула сквозь щель смятый пакет, который еле пролез. Внутри обнаружились шоколадка, пачка крекеров, контейнер с ужином, маленькая свёрнутая до предела подушка и тонкий плед.

— Я выследила его, — зашептала Хлоя, присев на корточки с той стороны, лицо почти вплотную к стеклу. Она звучала так, будто не спала двое суток. — Он каждый день ходит одной дорогой. Я шла за ним от самого корпуса.

— Хлоя, — выдохнула Ханна с облегчением, держа подушку обеими руками как самую ценную вещь. — Что вообще происходит? Что им нужно от меня?

— Не знаю, — Хлоя помолчала, сникнув. — Они сказали, что ты... Хан, они сказали, что ты ушла в лес. Что тебя нет.

Ханна смотрела на неё.

— Что значит нет?

— Ну... Что ты убежала после разговора с директором. Что тебя искали. Что нашли вещи у озера, но не тебя. Что, — короткая пауза, Хлоя нервно теребила пальцы, — что, видимо, не выдержала позора.

Где-то снаружи пел дурацкий вечерний кузнечик.

— Это бред, — сказала Ханна. — Я здесь.

— Я знаю, что ты здесь.

— Это Октавия, — мысли начали выстраиваться сами. — Она узнала про Криса, решила показать, кто тут главный, и как-то подговорила Бланка, и—

— Может быть, — согласилась Хлоя.

— Это же очевидно пранк. Такой... жестокий, но пранк. Они не могут просто—

— Конечно, — горько сказала Хлоя, коснувшись мочки уха. — Конечно могут, Хан. Им всё можно.

Снаружи что-то хрустнуло — то ли ветка, то ли просто звук леса, — и Хлоя резко осеклась.

— Мне нужно идти, — прошептала она. — Я вернусь, обещаю. Просто... держись, ладно? Просто держись.

— Хлой, подожди, — позвала Ханна, прижавшись к двери. — Принеси салфетки. Для... гигиены.

— Хорошо, — удаляющимся шёпотом отозвалась она.

И тень за дверью исчезла так же быстро, как появилась, оставив после себя только звук удаляющихся шагов и Ханну, сидящую на земле с прижатой к груди подушкой, которая пахла чужим бельевым порошком и казалась сейчас самой ценной вещью на свете.

Дни в оранжерее вскоре перестали быть днями. Они слиплись в одну вязкую массу. Жара, жажда, скрип несуществующей двери, которая на самом деле была всего лишь люком в раме. Ханна довольно быстро перестала пытаться отделить один от другого. Сначала это пугало её. Потеря счёта казалась почти такой же страшной, как сама клетка. А потом перестало, потому что бояться этого тоже стало непозволительной роскошью среди прочих, более срочных проблем.

Ночами оранжерея обзаводилась собственными звуками, которых не было днём, или просто неслышными за жарой и духотой. Шорох где-то в дальних стеллажах, осторожный, прерывистый, будто что-то маленькое и пугливое перебирало лапками по ржавому металлу. Ханна замирала каждый раз, сжимая в руке черенок лопаты — единственное, что хоть отдалённо годилось в оружие, — и вслушивалась так напряжённо, что начинала слышать собственную кровь в ушах.

Звук обрывался. Потом возникал снова, в другом углу. Она так и не узнала, что это было. Крыса, птица, залетевшая когда-то и не нашедшая дороги обратно, ветер в дырявой крыше? Несколько раз ей казалось, что в темноте что-то движется ближе, чем должно, ближе, чем позволяло расстояние от кресла до стены. Тогда она просто сидела, не дыша, пока тишина не возвращалась сама, безо всякой причины, так же необъяснимо, как до этого её нарушила.

Ничего так и не вышло из темноты, но это не делало ночи менее долгими.

Тюремщик — как она мысленно его именовала — приходил раз в день. Открывал люк, бросал бутылку, иногда добавлял что-то завёрнутое в фольгу, безвкусное и сухое, с безразличием снимал на телефон и уходил. Ханна выучила его шаги. Могла отличить их от шагов Хлои за добрых десять метров. Это открытие однажды показалась ей настолько диким, что она почти рассмеялась вслух.

«Я различаю шаги своего тюремщика. Замечательный новый навык. Надо будет вписать в резюме».

Несколько раз она пробовала иначе. Не мольбы, которые уже доказали свою бесполезность, а сделку. «У моего отца есть деньги, — говорила она, пока он снимал её на телефон. — Много денег. Просто позвони, скажи, где я, и тебе заплатят больше, чем платят сейчас, я обещаю...» Слова сыпались сами, неловкие и наивные. Как у человека, который всю жизнь видел, что деньги решают всё, и искренне не понимал, почему это вдруг перестало работать. Она предлагала украшения. Предлагала позвонить отцу прямо сейчас.

Он ни разу не дал понять, что слышит её. Ни кивком, ни паузой в движении телефона. Тогда она поняла, спустя ещё несколько бессмысленных попыток, что дело было не в сумме. Деньги ничего не решали, если у человека уже была причина молчать. Похоже, более весомая, чем любая цифра, которую она могла предложить.

Хлоя же приходила реже, чем хотелось бы, но регулярнее, чем Ханна смела надеяться. В один из визитов протолкнула через люк пачку влажных салфеток и начатую бутылку какого-то лосьона.

— Извини, что не сразу, — прошептала она виновато, будто оправдываясь за то, что принесла недостаточно.

— Это уже спасение, — выдохнула Ханна, прижимая пачку к груди почти с той же нежностью, с какой раньше прижимала подушку.

Спасением это, конечно, не было. Просто чем-то, что позволяло хотя бы делать вид.

Грязь набиралась слоями, и Ханна не сразу поняла, что именно это выматывало её сильнее всего остального. Не голод, не духота, не страх. Именно невозможность почувствовать себя чистой.

Она методично протирала себя салфетками. По частям, экономя их, как экономила воду. Лицо, шею, подмышки, между лопаток, куда смогла дотянуться, потом бёдра, ноги, но ниже колен не видела смысла спускаться. Иногда лила на руку немного воды из бутылки и растирала ею кожу там, где салфетки уже не справлялись. Становилось немного легче. На полчаса, может, час. Потом пот снова склеивал кожу с тканью майки. Пыль от земляного пола оседала на влажных местах, превращаясь в тонкую серую корку, и без того иллюзорное ощущение чистоты испарялось вместе с водой.

Волосы свалялись в неопрятные пряди, которые она то заплетала, то распускала, не находя в этом никакого смысла, кроме того, что руки требовали хоть какого-то занятия. Под ногтями скопилась земля от лопаты, от стен, от всего, к чему она прикасалась. Ханна разглядывала свои руки в те редкие минуты, когда свет падал удачно, и не узнавала их.

В один из особо душных дней разразилась настоящая гроза. Тем ливнем, который превращает землю в кашу за считаные минуты. Вода нашла дорогу через то ли щель, то ли трещину в одной из верхних панелей и закапала прямо на земляной пол тонкой, но настойчивой струйкой. Ханна, не думая, подставила под неё перевёрнутый горшок. Она простояла так неизвестно сколько времени. Весь день или всего час? Горшок наполнился, а потом ещё один. Когда воды набралось достаточно, Ханна вымылась. Если это можно было так назвать, по-настоящему, насколько это было возможно без мыла и тёплой воды, стоя посреди оранжереи, дрожа то ли от холода, то ли от облегчения. Это были, кажется, лучшие пятнадцать минут за всё время.

Потом гроза прошла. Мелкий дождь периодически навещал её, но пользы от него не было никакой.

Хуже всего оказался запах. Не сразу, поскольку в первые дни она слишком была занята самим фактом ямы, чтобы думать о чём-то ещё. Но чем дольше тянулось время, тем настойчивее становилось ощущение, что воздух в дальнем углу — там, где она перекапывала и забрасывала землёй каждый раз заново, — пропитан чем-то, что не выветривается. Разумом она понимала, что запаха почти нет, она же закапывает, этот угол так далеко, насколько позволяет пространство. Но тело не слушало разум. Стоило сквозняку качнуться в ту сторону, и ей казалось, что она чувствует его — кислый, землистый, унизительный, — даже когда там объективно ничего не могло пахнуть.

Она ловила себя на том, что во время самых нелепых, самых отчаянных моментов, когда пыталась прикинуть план побега, перебирая в уме все способы выбить эту чёртову дверь или разбить стекло, мысль обрывалась на полпути каким-нибудь совершенно низменным сигналом тела.

Хочется пить. Хочется в угол. Кажется, опять пахнет. Каждый раз было одинаково унизительно. Не сама нужда, а то, с какой лёгкостью она перебивала всё остальное. Все красивые, гордые, отчаянные мысли о спасении схлопывались за долю секунды перед банальной физиологией, будто напоминая — ты не героиня книги. Ты просто тело, которое хочет пить, хочет в туалет, хочет быть чистым, и ничего из этого не делает тебя сильнее или умнее, это просто то, что есть.

Она возненавидела это первой настоящей, взрослой ненавистью в своей жизни.

Был ещё один план, который Ханна обдумывала несколько суток подряд с тем извращённым упрямством, на которое способен только смертельно уставший мозг: что если просто перестать есть? Меньше еды — меньше нужды в углу. Логика выглядела безупречной ровно до тех пор, пока она не вспоминала, что и так ела впроголодь. Удивительным образом это почти ничего не меняло. Тело продолжало требовать своего с той же неумолимой регулярностью. Унижение никуда не девалось, просто добавлялось к голоду, а не вычиталось из него.

В один из таких дней, лёжа в кресле и пытаясь не думать ни о чём конкретном, она вдруг поймала себя на странной, почти суеверной надежде. Может, от стресса всё это вообще остановится. Она читала где-то — может, в журнале, может, слышала где-то, — что у организма есть такая защитная реакция, что тело будто бы понимает, что не время, не место, подожди. Несколько дней эта мысль грела её почти так же, как горшок с дождевой водой.

Тело не послушалось.

Она поняла это по тому липкому знакомому ощущению, которое в любой другой жизни означало бы просто неудобство, а здесь, в темноте оранжереи, на грязном продавленном кресле, без единой прокладки на расстоянии в несколько миль, превратилось в полноценную катастрофу.

Первая мысль была даже не «что делать», а «только не на кресло». Это кресло было единственным, что у неё оставалось похожим на хоть какое-то достоинство в этом стеклянном аду. И мысль, что она может его испортить, оставить на нём след того, что с ней происходит, казалась страшнее, чем сама ситуация. Она вскочила слишком резко, замерла, ощупывая ткань кресла дрожащими пальцами в темноте, и долго не могла понять, испачкала уже или ещё нет.

В итоге она просидела остаток ночи на земле, привалившись спиной к холодному кирпичу грядки, подложив под себя то, что нашлось, — оторванный край старой наволочки, в которую заворачивала подушку. Стыд был такой острый, такой почти физический, что временами заглушал даже усталость.

Утром, едва заслышав знакомые шаги — не его, а более лёгкие, торопливые, — она прижалась к двери и заговорила быстрее, чтобы не успеть устыдиться собственных слов:

— Хлоя. Мне нужны прокладки. Срочно. Пожалуйста.

Несколько секунд тишины с той стороны. Потом без единой нотки неловкости, которой так боялась Ханна:

— Держись, я мигом.

И она правда вернулась довольно быстро, просунула пачку через люк вместе с целой упаковкой влажных салфеток, не сказав по этому поводу ни слова больше, кроме короткого: «Я взяла с запасом, на всякий случай». В этой обыденности, в том, как легко подруга справилась с просьбой, которую сама Ханна произносила со стыдом, было что-то успокаивающее. Будто хоть один кусочек прежней жизни, где такие вещи решались за пять минут в школьном туалете, а не превращались в катастрофу вселенского масштаба, всё ещё существовал где-то рядом.

Не все визиты Хлои были про выживание.

Иногда, протолкнув через люк бутылку или пачку печенья, она задерживалась, садилась прямо на землю с той стороны двери и говорила. Не о побеге, не о плане, не о том, что происходит. Просто говорила.

— Марко окончательно поссорился с Дэном из-за того, кто кого сглазил на скалодроме, — рассказывала она однажды, явно стараясь, чтобы голос звучал легко. — Дэн упал с третьей ступеньки и теперь утверждает, что Марко навёл порчу на него. Серьёзно. Пятнадцать лет, а ведёт себя как моя бабушка.

Ханна, сидя по другую сторону двери, неожиданно для самой себя рассмеялась. Коротко и хрипло, будто мышцы, отвечающие за смех, успели подзабыть, как это делается.

— А Коралина? — спросила она. — Она вообще в курсе, что происходит?

— Коралина в курсе только того, что ей сказали, — фыркнула Хлоя. — То есть ничего.

— Если бы она знала.

— Если бы она знала, она бы упала в обморок прямо в столовой, и нам бы потом ещё и за неё отвечать пришлось.

Они обе приглушённо посмеялись, оглядываясь на звуки снаружи. На пару минут Ханна забыла, что сидит на грязном полу в темноте, забыла про яму в углу, про засохшую корку пота и земляной пыли на коже. Она была просто Ханной, которая сплетничает с лучшей подругой через щель в двери, как сплетничала бы через стенку соседних кроватей в лагере.

Эти минуты она потом вспоминала чаще, чем хотелось бы признавать. Не побег, не план, не голод. Именно эти короткие, ничего не значащие разговоры, в которых она на время переставала быть телом с унизительными потребностями и снова становилась собой.

В какой-то момент Ханна заметила, что визиты тюремщика стали реже.

Хлоя сказала, что скоро конец августа. Скоро всё закончится.

— Я как-то дозвонилась до твоих родителей, — признала она, не дожидаясь вопросов. — Сказала, что ты жива, что им нужно приехать сюда за тобой.

Ханна наклонилась к двери всем телом.

— И что они?

— Странно ответили, — Хлоя помолчала, подбирая слова. — Я думала, что они... Но твоя мама просто сказала «не беспокойся об этом, ситуация под контролем», попросила больше не звонить на этот номер и положила трубку. Ещё и таким голосом, будто я с жалобой на качество обслуживания обратилась, а не пыталась сказать, что...

Хлоя не стала продолжать. В оранжерее стало очень тихо.

— Под контролем, — повторила Ханна.

— Да.

Она тоже не нашлась, что сказать. Не нужно было ничего говорить. Вывод собрался сам, без всякого усилия, просто из тона, которым Хлоя пересказала эти слова. Родители не примчатся. Не позвонят в полицию. Не перевернут вверх дном весь пансионат, как делают родители в фильмах. Они уже всё знали. Их не обманули. Или они рады были обмануться. Может, без деталей, но достаточно, чтобы вместо паники ответить отрепетированной фразой человека, которому объяснили, как себя вести, если кто-то позвонит.

Ханна не заплакала. Удивительным образом для этого даже не осталось сил. Только новая, более плотная тишина внутри, которая постепенно заполняла собой пространство, прежде занятое надеждой.

Последний раз Хлоя пришла поздно вечером, и голос у неё был другим. Торопливым и как будто испуганным.

— У меня мало времени, — прошептала она, и в люк скользнул маленький металлический предмет, упав на земляной пол с глухим звяканьем. — Это ключ. Забрала его у того... В общем, просто пообещай мне одну вещь.

— Какую? — Ханна подняла ключ.

— Не открывай сразу. Подожди ещё пару дней. Пансионат закрывается, персонал уезжает партиями. Через несколько дней здесь будет почти пусто. Если ты выйдешь сейчас, тебя поймают в первые же полчаса. Если подождёшь, то у тебя будет шанс.

Ханна сжала ключ в кулаке так сильно, что металл впился в ладонь.

— Хорошо.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Я больше не смогу приходить так часто, — голос Хлои дрогнул. — Может, вообще не смогу. Но я буду рядом, насколько получится. Просто... дождись. Пожалуйста.

И ушла быстрее, чем когда-либо, не оставив времени даже на нормальное прощание.

Она подождала несколько дней. Не знала, сколько. Забыла, как считать. Не посчитала нужным вспомнить. Периодически она представляла, как кто-то — мама, папа, Хлоя, кто-то из ребят или персонала, а может сам Крис — прибегает, чтобы освободить её. Чтобы объявить это всё огромным недоразумением. Чтобы забыть всё через пару дней и вернуться в нормальную жизнь.

Ханна вставила ключ в скважину дрожащими пальцами и провернула его.

Замок поддался с тихим, почти ласковым щелчком. Звук настолько обыденный, что на мгновение показался ненастоящим.

Дверь открылась.

Территория пансионата встретила её темнотой и тишиной совершенно иного рода, чем та, к которой она привыкла в оранжерее. Эта была живой, движущейся, полной звуков леса и далёкого скрипа чего-то незакреплённого на ветру. Корпуса стояли тёмными прямоугольниками без единого огонька, главное здание — мёртвым силуэтом на фоне чуть менее чёрного неба. Сезон действительно закончился. Или почти закончился.

Ханна держалась тени деревьев так долго, как могла, обходя гравийные дорожки по траве, чтобы не хрустеть, и наконец нашла то, на что и не смела особо рассчитывать: окно на первом этаже одного из боковых корпусов, неплотно закрытое — то ли забыли, то ли просто не сочли нужным проверять перед закрытием сезона. Рама поддалась с тихим скрипом. Ханна забралась внутрь, ободрав локоть о подоконник, и замерла, прислушиваясь.

Тишина. Только её собственное сердце, бьющееся в ушах.

Ванная комната нашлась быстро — холодная, без полотенец, но с работающей водой. Ханна включила кран на минимальную струю, чтобы не шуметь, и долго, очень долго стояла под ледяной водой, оттирая то, что не оттиралось салфетками неделями. Грязь, копившуюся слоями, въевшуюся в кожу так, что казалось, будто отмывает не тело, а саму память о случившемся. Вода была обжигающе холодной. Ханне было всё равно.

В одной из раздевалок, она нашла тёмный походный рюкзак с одеждой, явно не своего размера, но достаточно простую, неприметную. Во внутреннем кармане нашлись купюры и монеты. Кто-то явно забыл этот рюкзак здесь в последний момент. Может, кто-то из воспитанников хотел освежиться перед дорогой... Или кто-то из персонала? Ханна запретила себе думать о мифическом или реальном владельце этих вещей. Она забрала всё, не позволяя себе думать о том, что это, по сути, кража. Выживание, напомнила она себе. Это просто выживание.

Переодевшись, она на секунду остановилась перед мутным зеркалом над раковиной. Первым зеркалом за всё это время.

Девушка, смотревшая оттуда, не была пятнадцатилетней Ханной Эйхенвальд, которая в начале лета поправляла вырез новой кофточки в холле «Гранд-Эклипс».

Острые скулы, выступившие там, где раньше были просто мягкие контуры лица. Серые глаза — то ли светлее, то ли просто более пустые, чем раньше, обрамлённые тенями, которые не убрать никаким сном. Что-то в линии рта, что-то в том, как она держала плечи. Будто за эти недели в неё вселился кто-то другой, более жёсткий, более внимательный, более готовый ко всему сразу.

Ханна смотрела на незнакомку в зеркале ещё секунду. Потом отвернулась и выбралась через то же окно.