Тантатива номер 2

«Да, Мишаня, знаю, конечно, знаю…»

«Так вот я понял, что мне всегда не хватало старшей сестры… И ты не представляешь, как я рад, что вы у меня есть!»

«Братик ты наш! - вдруг обняла меня Зоя. – Мы тоже очень рады, что ты у нас такой взрослый и правильный! Не бойся, мы тебя в обиду не дадим! Вот закончу десять классов, поступлю у вас на ветеринара и буду у тебя всегда под рукой…»

И помолчав, сообщила:

«Между прочим, на тебя Светка, подруга моя, глаз положила…»

«Светка? – развеселился я. – Но это же смешно! Я же еще маленький! У вас что, постарше никого нет?»

«Да есть, конечно, но она такая… Если в голову чего вобьет – не свернешь…»

«И что мне делать?» - продолжал веселиться я.

«Это уж тебе решать. Можешь, конечно, воспользоваться. Девка она неплохая, только легкомысленная. Ты вот поживешь и уедешь, а она останется. В общем, смотри сам. Только имей в виду – если захочешь ее соблазнить, я вам свечку держать не буду»

«Зоечка, какая свечка, ты что?! Я ведь не за этим сюда приехал!» - попытался протестовать я.

«Ты уже целуешься?»

«Ну так… Понемногу…» - покраснел я.

«В общем, смотри, я тебя предупредила…»

Я вдруг увидел Светку такой, какой она была на речке, и по коже пробежал сладкий озноб.

«Ну, ладно, пойду. Мне завтра с утра на прополку. Спокойной ночи, братик!»

И поцеловав в щеку, сестра ушла, оставив меня смотреть на почерневший горизонт под сгустившейся платиной заката. «Темнота – друг молодежи» - пришла мне на ум любимая с некоторых пор шутка моих сверстников, которую они роняли с многозначительной улыбкой, примеряя на себя новые, волнующие радости, которые сулило им неумолимое взросление. Я вспомнил тот свербящий огонь, который при виде русалочьей Светкиной стати вспучил мои плавки и который я поспешил потушить, бросившись с разбегу в воду. И вот теперь выходило, что при желании я мог познать с ней то манящее неведомое, в чем отказала мне Сонька. Тот же постыдный, свербящий огонь вспыхнул в паху и, тряхнув пламенной гривой, нехотя погас. Ночью мне приснилась наша со Светкой тесная возня, и я проснулся с мокрыми трусами.

Так продолжалось до воскресенья. Я искал возможности оказаться со Светкой наедине, но днем она была занята, а вечером приходила с моими сестрами к нам во двор, где я потчевал их музыкой с моего предусмотрительно прихваченного магнитофона «Весна – 306». Тут тебе и «Битлз», которых я особенно любил, и «Роллинг Стоунз», и «Зе Ху», и «Дорз», и Джим Моррисон, и «Пинк Флойд» с их «The Great Gig in the Sky» и, конечно, «Прокол Харум» с их «A Whiter Shade of Pale», которую я подобрал в органном регистре и с удовольствием исполнял, когда меня просили. Я говорил девчонкам, что это и есть настоящая современная музыка, но они быстро от нее уставали и просили включить наше, привычное. Я находил им что-нибудь вроде «Нет тебя прекрасней» или Ободзинского и танцевал с ними по очереди. Светка обхватывала меня за шею и загадочно отводила глаза. Один раз вскинула их на меня и спросила:

«Ну, и как тебе у нас? Нравится?»

«Очень!» - ответил я, торопясь насладиться тонким, благоуханным запахом ее близких подмышек. Еще мне нравился ее грудной голос. Один раз даже проводил ее до дома. У ворот она предложила:

«Может, зайдешь? С матерью познакомлю»

«В следующий раз!» - поспешил отказаться я, отводя глаза от ее наполовину обнаженной груди.

Встречая ее вечером на берегу речки с подругами, я махал ей издали в знак приветствия, а искупавшись, садился в сторонке и краем глаза наблюдал за ней. Зная, что я подглядываю, она оживлялась, отводила плечи, гордо вскидывала голову, принимала картинные позы, охотно и мелодично смеялась. Телом она была чуточку полнее Соньки и до дрожи соблазнительная. Так мы дожили до воскресенья.

12

Накануне я от Зои узнал, что вечером возле клуба соберется народ и будут танцы. Договорились встретиться там в девять. В назначенное время я пришел туда в белой рубашке. Возле клуба, на широкой, до земли прибитой поляне уже топталась молодежь. Вдоль клуба, на скамейках сидели те, кто постарше. Я шел вдоль скамеек и здоровался, улыбаясь и кивая головой.

«А ну-ка, ну-ка, иди сюда! – ухватила вдруг меня за руку какая-то тетенька. – О, какой молодец вымахал! Молодец, молодец! Мы ведь с твоей мамкой подруги были, не разлей вода! Так и скажи ей: видел, мол, тетю Клаву Тищенко, привет большой передавала! Передашь?»

«Конечно!» - смущенно улыбался я.

«Ну, давай, давай, отдыхай!»

И с возбужденным удивлением обратилась к сидевшей рядом старушке:

«Вот чужие дети-то как быстро растут!»

«Это кто же такой?» - спросила старушка, белея морщинистым лицом.

«Да Катюхи Махеевой сын! Помнишь Катюху Махееву?»

«Ну, как же, как же, помню!» - подумав, важно сообщила старушка.

И тут меня увидел старый в прямом и переносном смысле друг деда, дед Никола.

«Мишаня, здорово! – громко заговорил он. – А ты чё без баяна?»

«Так ведь здесь магнитофон» - смутился я.

«А мы хотим по старинке, под гармошку! Смотри, скока нас тут!» - повел он рукой вдоль клубной стены.

«Да неудобно как-то… Мешать будем…» - замялся я.

«А что, давайте под баян, как раньше! – раздался рядом Светкин голос. – Кто за?»

Молодые молчали, и Светка заключила:

«Видишь, все за! Давай, Мишаня, за баяном!»

Пришлось идти за баяном. Меня усадили на стул и я, подумав, заиграл «В лесу прифронтовом».

«О! То, что нужно!» – воскликнул довольный дед Никола и пригласил пожилую женщину.

К моему удивлению к ним стали присоединяться другие пожилые пары, а потом и молодежь. Живая музыка тем и хороша, что может войти в резонанс с настроением тех, к кому она обращена. Все дело в исполнителе. «Знай, где добавить, где убавить, и слушатель твой» - говорили нам в музыкальной школе. На меня нашло вдохновение, и я заиграл «Амурские волны». Пожилой народ стал подпевать. После этого были «В городском саду играет духовой оркестр», «Офицерский вальс», «Эх, путь дорожка фронтовая», «Давай закурим, товарищ, по одной» и прочие из тех, что у нынешнего русского человека в крови.

Дождавшись паузы, Светка сказала:

«Включите что-нибудь медленное, хочу с баянистом станцевать»

Она что здесь самая главная, эта Светка? Но нашли и включили «Как прекрасен этот мир». Мы вышли в круг, и Светка по-хозяйски обхватила меня за шею. В этот раз она не прятала глаза, а смотрела на меня и таинственно улыбалась, словно знала обо мне то, что не знал я.

«Что?» - не выдержал я.

«За земляникой не передумал идти?»

«Нет. А когда?»

«На неделе. Я скажу»

В последующие дни она одна или с Зойкой приходила к нам по вечерам и оставалась дотемна. Я с удовольствием ее развлекал. Вспоминал смешные истории из моей школьной и пацанской жизни, пересказывал фильмы, которые до них еще не дошли, либо книги, которые она не читала, а таких было превеликое множество. Либо брал баян и тихо наигрывал классику. Мелодичная классика Светке нравилась.

«Как ты, не глядя, попадаешь на нужные кнопки? – простодушно удивлялась она. – У тебя что, на пальцах глаза есть?»

В среду она, прощаясь у своих ворот, спросила:

«Ну, ты готов?»

«Всегда готов!» - дурашливо ответил я.

«Тогда завтра. Встретимся утром в десять за МТС, там, где дорога на Выселки»

«Что с собой взять?»

«Я все возьму, а ты, главное, оденься так, чтобы комары не заели»

Утром после завтрака баба Нюся спросила, куда я собрался, и я ответил: с пацанами за земляникой. Она сделала мне пару бутербродов, выставила несколько корзинок, и я, выбрав самую маленькую, удалился.

Светка в брюках, рубашке, мальчишеских кедах и стянутой узлом на затылке косынке уже ждала меня с пухлым пакетом в руке. Я спросил, далеко ли идти, и она ответила, что километра два. Мы пошли по проселку через еловый лес. Светка была непривычно молчалива, и я, подождав, поинтересовался, не случилось ли чего.

«Нет, нет!» - словно спохватившись, оторвалась она от своих мыслей.

Я стал вслух вспоминать, как последний раз собирал здесь с матерью землянику, вкус которой, как и вкус парного молока, помнил до сих пор. Спросил:

«А ты восемь лет назад где была?»

«Здесь и была» - рассеянно ответила она.

Тенистый, сыроватый воздух еще не успел просохнуть после ночи и бередил обоняние елочно-мшистым духом.

«Ах, какой воздух! Так и просится в духѝ! – не выдержал я. – Кстати, всё удивляюсь, почему до сих пор не придумали духи с запахом скошенной травы и земляники!»

«Нравится?» - все также рассеянно спросила Светка.

«Очень!»

«Ну, значит, сначала земляника, а потом скошенная трава» - загадочно выразилась она.

Прошли еще метров сто, свернули в лес и через строй редких елей вышли на широкую поляну, бóльшая часть которой была выкошена, а трава собрана в пухлые валки.

«Пришли, - объявила Светка. – Тут тебе и земляника, и скошенная трава. Всё как ты хотел»

«Траву вижу, ягоду нет» - улыбнулся я.

«Ягода здесь по-над лесом. Пойдем»

Мы переместились на солнечную часть поляны, и она сказала:

«Смотри в траве»

Я нагнулся и раздвинул высокую траву: в спутанных, пропитанных медовым духом зарослях тут и там клонилась к земле крупная, тяжелая ягода.

«Вот это да!» - восхитился я.

«Да уж, в городе такой нет! - снисходительно заметила Светка. – Ну, давай корзинку, буду тебе помогать, быстрее наберем»

«А себе?»

«Мне алиби не к чему» - удивила она меня редким для деревни словом.

Мы ползали среди травы около часа, то сближаясь, то расползаясь. Когда сходились, Светка закидывала в рот пригоршню ягод и говорила:

«Ты ешь, ешь прямо с куста, она чистая»

Или:

«Повезло нам, что жара. Комары почти не донимают»

Когда небольшая двухлитровая корзинка стала полной, Светка сказала:

«Теперь можно и на траву»

Нашли посреди поляны широкий, мягкий валок, и Светка, достав из пакета тисненое покрывало, набросила его на траву, плюхнулась на него спиной и поманила:

«Ложись»

Я помедлил и лег.

«Хочешь, разденусь?» - повернула она ко мне розовое, как от волнения лицо.

«Зачем?» - растерялся я.

«А ты еще не понял?»

«Чего не понял?»

Она посмотрела на меня протяжным, глубоким взглядом и сказала:

«Я хочу, чтобы ты был моим первым мальчишкой, понимаешь?»

И не дожидаясь моего мнения, извернулась и ткнулась губами в мои губы. Я ощутил запах и вкус земляники, и тотчас же в голове вспыхнула невыносимо яркая картина: я со спущенными штанами и красным от стыда лицом на ней, передо мной ее оскаленный, как от боли рот, близкие, страдающие глаза и в них приятное, набирающее силу удивление. Это видение впечатляющей силы и убедительности, требовательное и категоричное, как предписание и неоспоримое, как свершившееся событие, отвратить которое неспособен сам господь бог является мне с вальяжностью замедленной съемки, и его мельчайшие детали говорят: мы есть, нас не придумали, а значит, так должно быть и так будет, хоть ты лопни!