Маска мести. Цена любви. Часть вторая

Он повернулся к ней, и в его глазах, тёмных и глубоких, она увидела ту же любовь, которую видела каждый день, но теперь она была смешана с болью. Его лицо было спокойным, но его глаза говорили о том, что он не может скрыть.

— Я молюсь о тебе, — сказал он тихо, и его голос был таким же мягким, как шёпот свечей. — Я молюсь, чтобы ты была в безопасности. Чтобы тьма, которая преследует тебя, никогда не коснулась твоей души. И чтобы Господь дал мне силы защитить тебя.

Лия почувствовала, как её сердце сжалось. Она хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого она протянула руку и коснулась его щеки. Её пальцы, тонкие и прохладные, скользнули по его коже, и он закрыл глаза, чувствуя это прикосновение как благословение, как тот самый свет, который он так отчаянно искал в своих молитвах.

— Ты всегда защищаешь меня, Нолан, — сказала она, и её голос был таким же тихим, как его. — С самого детства. Но кто защитит тебя?

— Ты, — ответил он, открывая глаза и глядя на неё с той особенной, почти благоговейной нежностью, которую он испытывал только к ней. — Ты защищаешь меня, сама того не зная. Когда я с тобой, я не боюсь ничего. Ты — мой свет, моя вера, моя надежда.

Их отношения не были похожи на обычную любовную историю. В них не было той страстной, бурной влюблённости, которая часто описывается в романах, с её пылкими признаниями и головокружительными обещаниями. Их любовь была тихой, глубокой, как море, которое кажется спокойным на поверхности, но в его глубине скрыта огромная сила. Они могли сидеть рядом часами, не говоря ни слова, и этого молчания было достаточно, чтобы чувствовать себя счастливыми. Они понимали друг друга без слов, чувствовали настроение друг друга на расстоянии, и эта связь была настолько сильной, что иногда казалась почти мистической.

Лия часто думала о том, что было бы, если бы она не встретила Нолана. Если бы его не привёз Никанор из разрушенного Фарда, когда он был маленьким, испуганным мальчиком, который смотрел на мир с недоверием и страхом. Если бы он не вошёл в их дом, не начал понемногу оттаивать, находя в ней ту теплоту, которой он был лишён. Она не могла представить свою жизнь без него. Он был её опорой, её утешением, её другом. И она знала, что любит его. Любит так, как может любить только женщина, которая нашла родственную душу.

Но она не говорила ему об этом. Она боялась, что если произнесёт эти слова вслух, то что-то изменится. Что их идеальная, почти неземная гармония разрушится, столкнувшись с грубой реальностью. Она боялась, что он не ответит ей тем же, или что, если ответит, это приведёт к последствиям, с которыми они не смогут справиться.

Однако она чувствовала, что его любовь к ней не была просто братской. Она видела это в его глазах, когда он смотрел на неё. Она чувствовала это в его прикосновениях, когда он случайно касался её руки. Она знала это по тому, как его голос становился мягче, когда он говорил с ней, и как его лицо озарялось, когда она входила в комнату. Она знала это по тому, как он защищал её, даже когда она не просила, как он стоял между ней и любой угрозой, как он был готов отдать за неё свою жизнь.

— Нолан, — сказала она однажды, когда они шли по саду, и вечерний ветер, прохладный и благоухающий, играл с их волосами, принося запах увядающих роз и мокрой земли, — что бы ты делал, если бы нас разлучили?

Он остановился и посмотрел на неё так, как будто она задала самый важный вопрос в его жизни. Его лицо стало серьёзным, почти суровым, и в его глазах зажглась та особенная, твёрдая решимость, которую она видела только в самые важные моменты.

— Я бы искал тебя, — ответил он, и в его голосе была такая уверенность, что у неё перехватило дыхание. — Где бы ты ни была, я бы нашёл тебя. Никакие стены, никакие расстояния, никакие силы не смогли бы нас разлучить. Я верю в это. Я верю в нашу любовь.

Лия почувствовала, как слёзы наворачиваются на её глаза. Она хотела обнять его, прижаться к нему, чувствовать, как его руки обнимают её, защищая от всего мира. Она хотела сказать ему, что любит его, что никогда не сможет полюбить другого. Но она сдержалась. Вместо этого она просто улыбнулась и сказала:

— Я тоже верю в это.

И они пошли дальше, плечом к плечу, две неразлучные тени, которые, казалось, были созданы друг для друга. Их шаги были тихими, их дыхание было ровным, и только ветер, пробегавший по верхушкам деревьев, знал их тайну.

Но в глубине души Лия чувствовала, что их идиллия не может длиться вечно. Она чувствовала, как тени сгущаются вокруг них, как что-то приближается — что-то, что изменит их жизнь навсегда. И она боялась этого дня, боялась того момента, когда им придётся столкнуться с реальностью, которая была сильнее их любви.

А Нолан, глядя на неё, чувствовал то же самое. Он знал, что мир не будет благосклонен к ним. Он знал, что есть силы, которые хотят разлучить их. Но он также знал, что его любовь к ней была сильнее любого препятствия. И он был готов бороться за неё. До самого конца.

Глава 3. «Яблоко раздора»

Фрида наблюдала за ними из окна своей комнаты, и её сердце, маленькое и горячее, наполнялось той особенной, жгучей ревностью, которая росла в ней с каждым годом, с каждым днём, с каждым мгновением, проведённым в этом доме.

Она видела, как Нолан и Лия гуляют по саду, держась за руки, как они смеются, глядя друг на друга, как они останавливаются под старым дубом и смотрят в глаза друг другу. Она видела, как Нолан поправляет волосы Лии, когда ветер разбрасывает их по плечам, как он подаёт ей руку, когда она переступает через ручей, как он смотрит на неё с той нежностью, которую никогда не дарит ей. Фрида видела всё это, и в её груди разрасталось то холодное, острое чувство, которое не давало ей покоя ни днём, ни ночью, превращая её жизнь в непрерывную пытку.

Она любила Нолана. Любила так сильно, что эта любовь стала её одержимостью, её смыслом жизни, её единственным желанием. Она любила его с того самого момента, когда он впервые появился в их доме, маленький, испуганный, с тёмными глазами, полными недоверия и боли. Она помнила, как он сидел на полу у трона Флегонта, привязанный верёвкой, и как она, маленькая девочка, смотрела на него и чувствовала, что он не должен быть один. Она подошла к нему, когда Никанор привёз его в поместье, и протянула ему свою руку. И когда он взял её, она почувствовала, как что-то изменилось в её душе.

С тех пор она любила его. Она любила его так, как может любить только женщина, которая знает, что её любовь никогда не будет взаимной. Она видела, как он растёт, как он становится серьёзным, набожным, как он находит утешение в вере и молитве. И она хотела быть частью этого мира, хотела быть той, кто разделит с ним его путь. Она пыталась быть похожей на Лию — мягкой, доброй, загадочной. Она пыталась говорить с ним о вере, о книгах, о том, что его интересовало. Она училась молитвам, которые он читал, и старалась быть такой же набожной, как он. Но всё было напрасно. Нолан был вежлив и добр к ней, но в его глазах не было того огня, который загорался, когда он смотрел на Лию. Он никогда не смотрел на неё так, как смотрел на Лию. И это была та правда, которую она не могла принять, та рана, которая никогда не заживала.

Она начала строить мелкие козни. Сначала это были невинные шалости, которые можно было списать на детскую неловкость или случайность. Она «случайно» проливала вино на платье Лии, когда та собиралась на прогулку с Ноланом, и смотрела, как Лия, расстроенная, возвращается в свою комнату, чтобы переодеться. Она прятала её книги, те самые, которые Нолан дарил ей, зная, что Лия будет искать их и волноваться. Она говорила слугам, что Лия не хочет, чтобы её беспокоили, когда та на самом деле ждала гостей, и смотрела, как Лия остаётся одна, не понимая, почему никто не пришёл. Эти шалости приносили ей удовлетворение, но оно было недолгим — слишком маленьким, чтобы утолить ту жгучую ненависть, которая росла в её душе.

Но со временем её проделки становились всё более изощрёнными и злыми. Она начала распускать сплетни, говорить слугам, что Лия слишком высокомерна, что она считает себя лучше всех из-за своей необыкновенной красоты. Она шепталась с соседями, намекая, что Лия не та, за кого себя выдаёт, что её связь с Ноланом неправильна и позорна. Она говорила Нолану, что Лия флиртует с другими молодыми людьми, когда он не видит, что она не верна ему, что она не та, кого он так отчаянно любит. Она лгала, изворачивалась, плела паутину лжи, и каждая её ложь была как удар ножа, который должен был разрушить их счастье.

Но Нолан не верил ей. Он видел Лию каждый день, и он знал, что Фрида лжёт. Его любовь к Лии была слишком сильна, чтобы её можно было разрушить пустыми сплетнями. Он смотрел на Фриду с той тихой, спокойной печалью, которая была страшнее любых упрёков.

— Почему ты так поступаешь? — спросила однажды Лия, когда они остались вдвоём после того, как Фрида «случайно» разбила её любимый гребень, подаренный Маккеной, гребень из слоновой кости, который был памятью о её матери. — Что я сделала тебе?

Фрида посмотрела на неё, и в её глазах была та особенная, ледяная нотка, которая появлялась у неё, когда она чувствовала себя униженной. Её лицо, всегда такое живое и озорное, стало холодным и жёстким, как камень.

— Ничего, — сказала она, и её голос был как лёд. — Ты просто… всегда была лучше меня. Красивее, умнее, добрее. Все любят тебя. Все. Даже Нолан. А я… я всегда буду в твоей тени.

Лия хотела возразить, хотела сказать, что она не виновата в том, что люди любят её, что она не просила у них этой любви. Она хотела обнять Фриду, сказать ей, что они сёстры, что они всегда должны быть вместе. Но она понимала, что любые слова будут бесполезны. Фрида была слишком поглощена своей ревностью, чтобы услышать что-либо. Она была как слепой, который отказывается видеть, и как глухой, который отказывается слышать.

И тогда Лия почувствовала, как внутри неё просыпается что-то холодное и тревожное. Она чувствовала, что эта маленькая, казалось бы, невинная ревность может привести к чему-то гораздо более страшному. Чувствовала, что тени, которые она видела каждый день, сгущаются вокруг неё и что-то приближается. Что-то, что изменит их жизнь навсегда.

Она стояла у окна, глядя на сад, где Нолан сидел на своей любимой скамье, и чувствовала, как её сердце бьётся быстрее. Она знала, что Фрида не остановится. Она знала, что её ревность будет только расти, как болезнь, которая пожирает всё на своём пути. И она знала, что эта болезнь может уничтожить всё, что ей дорого.

Она закрыла глаза и прошептала молитву — ту самую молитву, которой её научил Нолан. Но слова, которые она произносила, казались ей пустыми, лишёнными силы. Она чувствовала, что тьма, которая витала над ними, была сильнее любой молитвы. И она боялась того, что должно было случиться.

А Фрида, стоя в своей комнате, смотрела на неё через окно, и в её глазах горел тот холодный, ледяной огонь, который уже начал пожирать её душу. Она не знала, что её ревность приведёт к трагедии, которая изменит жизнь всех, кто был ей дорог. Она знала только одно: она не позволит Нолану быть с Лией. Никогда.

Глава 4. «Прощание у алтаря»

Фрида никогда не считала себя злой. Она считала себя справедливой. Справедливой к себе, к той боли, которую носила в сердце уже столько лет, к той несправедливости, которую, как ей казалось, сама судьба обрушила на неё. Каждый раз, когда она видела, как Нолан смотрит на Лию, ей казалось, что её грудь пронзают тысячи игл, острых и холодных, которые оставляют в её душе кровоточащие раны, не заживающие никогда. Каждый раз, когда он улыбался Лии той особенной улыбкой, которую никогда не дарил ей, она чувствовала, как внутри неё закипает что-то тёмное и горячее, что требовало выхода, что толкало её на поступки, о которых она сама потом жалела, но не могла остановиться. И она давала этому выход. Исподволь, незаметно, так, чтобы никто не мог обвинить её напрямую, чтобы она всегда могла сказать: «Это не я, это случайность».

Всё началось с мелочей. Сначала Фрида просто переставляла вещи в комнате Лии — её любимую книгу, ту самую, с кожаным переплётом и золотым тиснением, которую Нолан подарил Лии на её шестнадцатилетие, клала на самое высокое место, куда та не могла дотянуться без посторонней помощи. Гребень, подаренный Маккеной, убирала в самый дальний ящик, где его нельзя было найти, и смотрела, как Лия ищет его, волнуется, расстраивается. Любимое украшение, то самое ожерелье, которое носила ещё бабушка Лии, она прятала под подушку, зная, что Лия будет искать его и переживать, думая, что потеряла семейную реликвию. Это были невинные шалости, которые можно было объяснить неловкостью или забывчивостью. Но когда Лия начала замечать, что вещи пропадают слишком регулярно, слишком подозрительно, она начала подозревать неладное.

— Фрида, — сказала она однажды, когда они остались вдвоём в саду, и вечернее солнце, клонящееся к закату, золотило её волосы, делая их похожими на реку из расплавленного золота, — ты не знаешь, куда пропало моё ожерелье? То, которое мне подарила мама. Я искала его везде, но не могу найти.

Фрида подняла на неё свои зелёные глаза, и в них, за той притворной невинностью, которую она так хорошо научилась изображать, скрывалась холодная усмешка, ледяная и беспощадная. Она смотрела на Лию и чувствовала, как её сердце наполняется удовлетворением от того, что она может причинить ей боль.

— Ожерелье? — переспросила она, и голос её звучал так искренне, что Лия на мгновение усомнилась в своих подозрениях. — Я не видела его. Может быть, ты забыла, куда положила его? Ты всегда такая рассеянная, Лия. Ты не замечаешь, что происходит вокруг тебя, потому что ты всегда витаешь в облаках, смотришь на что-то, чего никто не видит.

Лия хотела возразить, но промолчала. Она не хотела ссориться, не хотела верить, что Фрида способна на такую мелочную жестокость. Но в её душе зародилась та тихая, тревожная искра, которую она не могла погасить, как бы ни старалась. Она чувствовала, что что-то было неправильно, что Фрида, которая когда-то была её сестрой, теперь становилась чужой, и эта чуждость пугала её.

Фрида не остановилась на этом. Она начала действовать более изощрённо, более жестоко. Она начала говорить слугам, что Лия не любит, когда её беспокоят, что ей нужно много времени на молитвы и размышления, и те, веря ей, перестали заходить в её комнату утром, оставляя её без завтрака, без утреннего приветствия. Она начала шептаться с поварами, и те стали подавать Лии блюда, которые та не любила, делая вид, что забыли о её предпочтениях. Она даже умудрилась подменить письма, которые Лия отправляла подругам в соседние поместья, так что те перестали отвечать, обидевшись на мнимые оскорбления, которые якобы содержались в её посланиях.

Но настоящая буря началась, когда Фрида решила действовать напрямую. Она знала, что Нолан каждое утро ходит в часовню, чтобы помолиться перед тем, как начать день. Знала, что Лия иногда присоединяется к нему, но не всегда — особенно когда просыпалась позже из-за своих ночных видений, которые мучили её всё чаще и становились всё более реалистичными. Фрида ждала такого утра и, дождавшись, подготовила свою самую изощрённую ловушку.

В то утро Лия проспала дольше обычного. Она снова видела сны — странные, тревожные образы, в которых кто-то звал её из темноты, и она не могла понять, кто это. Голос был знакомым, но она не могла вспомнить, кому он принадлежал. Он был тихим, как шёпот, но в нём слышалась такая тоска, что у неё сжималось сердце. Она проснулась с чувством тревоги, которое не проходило, и долго сидела на кровати, пытаясь понять, что это был за сон. Фрида, поднявшись рано, пробралась в комнату Лии и подменила её платье — вместо светлого, которое Лия всегда надевала для посещения часовни, она оставила тёмное, почти чёрное, и повесила на него старую, потускневшую брошь, которая когда-то принадлежала их бабушке и которую никто не носил уже много лет. Сама Фрида надела своё лучшее платье — зелёное, под цвет её глаз, с золотым поясом, который Нолан когда-то похвалил, и отправилась в часовню, оставляя после себя тонкий, едва уловимый аромат духов, которые она знала, что Нолан любит.

Когда Нолан поднял глаза и увидел Фриду, входящую в часовню, он невольно нахмурился. Он ждал Лию. Он всегда ждал Лию. Его сердце, которое обычно билось ровно и спокойно в этом святом месте, вдруг начало биться быстрее, предчувствуя что-то неладное.

— Фрида, — сказал он, и голос его был прохладным, хотя он старался звучать приветливо, — что ты здесь делаешь? Ты пришла помолиться?

— Я пришла помолиться, — ответила Фрида, опускаясь на колени рядом с ним, и её движения были такими грациозными, что Нолан невольно задержал на них взгляд. Она была красива в своём зелёном платье, её рыжие волосы были аккуратно убраны, и она выглядела так, как будто пришла на праздник, а не в часовню. — Я не знала, что ты здесь. Хотя, наверное, должна была. Ты всегда здесь в это время. Ты такой набожный, Нолан. Я всегда восхищалась этим в тебе.

Нолан ничего не ответил. Он закрыл глаза и начал читать молитву, пытаясь сосредоточиться на словах, но мысль о Фриде, которая была рядом, мешала ему. Он чувствовал на себе её взгляд — жадный, горячий, полный того, что он не хотел замечать, что он не мог принять. Он чувствовал, как её присутствие нарушает ту тишину, которую он так ценил в этом месте.

— Ты ждёшь Лию? — спросила Фрида, и её голос был таким невинным, что Нолан невольно открыл глаза и посмотрел на неё.

— Да, — ответил он коротко. Его голос был твёрдым, но в нём слышалась та лёгкая тревога, которую он не мог скрыть.

— Она сказала, что не придёт сегодня, — сказала Фрида, и в её голосе появилась та особая нотка, которую она научилась использовать, чтобы звучать убедительно. — Она устала. Снова эти сны. Ты знаешь, она не может справиться с ними. Я боюсь, что они становятся слишком сильными для неё. Я боюсь, что они могут сломать её.

Нолан почувствовал, как тревога сжимает его сердце. Он знал о снах Лии, знал, что они мучают её, и чувствовал себя беспомощным, потому что не мог защитить её от них. Он знал, что её дар — это не просто дар, но и проклятие, которое она несёт в себе, и что это проклятие было связано с той ночью, когда Маккена заключила сделку с Азраэлем. Он знал, что Лия видит мёртвых, и что эти видения становятся всё более реальными и пугающими.

— Она ничего не говорила мне об этом, — сказал он, и голос его был обеспокоенным. — Я бы хотел, чтобы она рассказала мне.

— Она не хотела тебя беспокоить, — ответила Фрида, и её рука легла на его руку — лёгкое, почти невесомое прикосновение, которое он не мог оттолкнуть, не будучи грубым. — Но я думаю, что ей нужно время. Чтобы разобраться в себе. Чтобы понять, что она хочет. Возможно, она не готова к тому, что ты предлагаешь ей. Возможно, она не уверена, что твоя любовь — это то, что ей нужно.

Нолан хотел возразить, но в этот момент дверь часовни открылась, и на пороге появилась Лия. На ней было тёмное платье, которое делало её бледной и уставшей, а старую, потускневшую брошь она явно надела случайно, не заметив, что та не подходит к её наряду. Её волосы были небрежно убраны, и в её глазах читалась та усталость, которая появляется после бессонной ночи, когда сны смешиваются с явью и невозможно понять, где заканчивается одно и начинается другое.

Фрида, увидев Лию, быстро убрала руку с руки Нолана и поднялась с колен. Её лицо, всего мгновение назад такое невинное и мягкое, теперь выражало удивление и лёгкую тревогу, которые были так хорошо разыграны, что Нолан невольно поверил ей.

— Лия, — сказала она, и голос её звучал так искренне, что Нолан не мог сомневаться в её словах, — ты пришла. Я думала, что ты останешься в своей комнате. Ты выглядишь такой уставшей. Ты уверена, что тебе стоит быть здесь?

— Я передумала, — ответила Лия, и её голос был ровным, хотя в нём чувствовалась усталость, которая делала его тихим и приглушённым. — Я хотела помолиться.

Она вошла в часовню, и её взгляд упал на Фриду, стоящую рядом с Ноланом. В этом взгляде мелькнула тень сомнения, но она быстро подавила её. Она не хотела верить в то, что Фрида могла делать что-то за её спиной. Она не хотела верить, что её сестра могла быть способна на предательство.

Но Фрида знала, что её слова достигли цели. Она видела, как Нолан смотрел на Лию, и в его взгляде была не только любовь, но и тревога. Она знала, что посеяла сомнение, и этого было достаточно. Она знала, что сомнение, как сорняк, может разрастись и уничтожить даже самую сильную любовь.

На следующий день Фрида отправилась к Маккене. Она вошла в её комнату с опущенной головой и глазами, полными слёз, которые были такими искусными, что даже она сама почти верила в их искренность. Она стояла перед Маккеной, и её голос дрожал, как у человека, который говорит правду, но на самом деле плетёт паутину лжи.

— Госпожа, — сказала она, и её голос дрожал, — я должна сказать вам кое-что. Это касается Лии и Нолана.

Маккена, которая в этот момент перебирала старые письма, подняла глаза. В её взгляде была тревога, которую Фрида научилась распознавать с годами. Она видела, как страх и любовь борются в глазах Маккены, и знала, что этот страх можно использовать.

— Что случилось? — спросила она, и голос её был твёрдым, хотя внутри всё сжималось от страха.

— Я видела их вчера, — сказала Фрида, и её слёзы потекли по щекам, такими искренними, что Маккена не могла сомневаться в их правдивости. — Они стояли в часовне, и Нолан держал её за руки. Он говорил ей, что любит её. Я не хотела вмешиваться, но я подумала, что вы должны знать. Их связь становится… слишком глубокой. Лия боится сказать вам об этом, но я не могу молчать, видя, как это может разрушить нашу семью.

Маккена почувствовала, как холод пробегает по её спине. Она знала, что любовь Нолана к Лии не была случайной, но она не хотела верить, что всё зашло так далеко. Она не хотела признавать, что её страхи, её опасения, которые она так долго подавляла, теперь становились реальностью. Она чувствовала, как её сердце разрывается на части, и знала, что должна действовать.

— Спасибо тебе, Фрида, — сказала она, и голос её был усталым. — Ты поступила правильно, сказав мне.

Когда Фрида вышла из комнаты, Маккена долго сидела неподвижно, глядя в окно на сад, который когда-то был для неё убежищем. Она смотрела на старые дубы, на цветущие розы, на фонтан, который журчал вдалеке, и чувствовала, как её душа наполняется той тихой, ледяной решимостью, которая появляется у людей, когда они должны сделать что-то, что причинит боль другим, но что необходимо для их спасения. Она знала, что должна разлучить их, пока не стало слишком поздно. Должна защитить Лию, даже если это означает разрушить счастье Нолана. Должна сделать выбор между двумя людьми, которых она любила, и выбрать того, кто был ей ближе.

В тот же день она призвала Нолана к себе. Он вошёл в её комнату, и его лицо было спокойным, но в его глазах она увидела ту же тревогу, которую чувствовала и сама. Он знал, что что-то должно произойти. Он знал, что их время истекает.