Внерациональные решения. Магический decision making

Наконец, третий мыслитель в этой главе — Рене Генон, фигура, быть может, самая радикальная из всех, к кому я обращаюсь. Французский философ, родившийся в 1886 году и умерший в 1951 году в Каире, проделал путь, который для многих остался непонятым: от католицизма и увлечения оккультизмом до принятия ислама и суфизма, от академической философии до резкой, бескомпромиссной критики западной цивилизации. Генон не был богословом в христианском смысле, но он дал язык для описания того, чем магия отличается от подлинной духовной традиции — и одновременно почему в современном мире они так легко смешиваются.

Центральное для Генона различение проходит между традицией и современностью, понимаемыми не как хронологические периоды, но как два онтологических состояния общества. Традиционное общество сохраняет связь с высшими, трансцендентными принципами бытия. В таком обществе всё — от политической организации до ремесла — укоренено в сакральном, однако это не означает отсутствия рациональности. Рациональное мышление (логика, причинно-следственный анализ, расчёт) существовало всегда. Античные инженеры, средневековые строители соборов, исламские математики были вполне рациональны. Разница в другом: в традиции рациональное не было оторвано от высших уровней знания. Знание имело иерархию: экзотерический уровень (внешний, доступный всем, включающий в том числе рациональные методы) и эзотерический (внутренний, доступный лишь прошедшим инициацию). Рациональность была инструментом, а не царицей.

Современный западный мир, напротив, представляет собой радикальный разрыв с этой иерархией. Рациональность эмансипировалась, стала самодостаточной, оторвалась от своих высших принципов. Этот разрыв начался ещё в эпоху Возрождения, продолжился в Реформации и Просвещении, и итогом его стал кризис, который проявляется в утрате смысла, в доминировании количества над качеством, в механистическом мировоззрении.

Для моего исследования геноновский диагноз имеет прямое значение. Генон показал, что отказ от подлинной традиции не ведёт к освобождению человека, но, напротив, создаёт духовный вакуум, который немедленно заполняется суррогатами. Современный человек, порвавший с Церковью, но сохранивший неистребимую потребность в священном, обращается к магии — но не к той магии, которая в традиционных обществах была частью эзотерического знания, строго регламентированной и подчинённой высшим метафизическим целям, а к магии как к дешёвому, коммерческому, оторванному от всякой традиции «обслуживанию» его частных желаний. Рациональность же, оторванная от высших принципов, не может заполнить образовавшуюся пустоту — потому что она отвечает на вопросы «как?», но не на вопросы «зачем?» и «почему?».

Генон вводит различение, которое для моей темы оказывается ключевым: между истинной инициацией и псевдоинициацией, между эзотеризмом и псевдоэзотеризмом. Современный оккультизм, астрология, гадание на картах Таро в их массовом, коммерческом виде — это не возврат к истокам, но вырождение, пародия. Более того, Генон вводит понятие контртрадиции — ложного духовного измерения, системы, которая имитирует формы подлинной инициации, использует её символы, ритуалы и термины, но наполняет их прямо противоположным, разрушительным содержанием. Это не просто ошибка, но деятельность, направленная на то, чтобы увести человека от истины.

В этом понятии контртрадиции я нахожу мощный инструмент для анализа внерационального принятия решений в его крайних, магических формах. Гадалка, к которой приходит чиновник или бизнесмен, — это, как правило, не носительница подлинной традиции, но продукт псевдоэзотерической индустрии. Она использует символы (карты Таро, гороскоп, руны), которые когда-то были частью реальных эзотерических систем, но вырвала их из контекста и превратила в инструмент для удовлетворения сиюминутных запросов. Она обещает власть над судьбой, но не требует никакого духовного усилия. Она занимает место, которое по праву принадлежит подлинной духовной традиции, но заполняет его суррогатом.

Три мыслителя, три ответа на вопрос «почему?». Элиаде говорит: потому что человек не может жить без священного, без разрыва профанной ткани мира. Франкл говорит: потому что человек не может жить без смысла, а современный мир создал экзистенциальный вакуум, который внерациональные практики обещают заполнить. Генон говорит: потому что подлинная иерархия знания разрушена (рациональность оторвалась от высших принципов, а традиция утрачена), и на её место пришли суррогаты, которые выглядят как духовность, но ведут в противоположную сторону.

Вместе они объясняют, почему внерациональное принятие решений — не случайность и не глупость, но системный ответ на фундаментальные человеческие потребности, оставленные без внимания секулярным обществом. Пока эти потребности не будут удовлетворены иным, подлинным способом, люди будут переключаться во внерациональный режим. Астрологи будут составлять гороскопы для президентов, шаманы — консультировать глав корпораций, тарологи — раскладывать карты для чиновников. Не потому, что клиенты глупы, а потому что они — люди.

Ссылки к главе:

— Элиаде М. Священное и мирское / М. Элиаде; пер. с фр., предисл. и коммент. Н. К. Гарбовского. — М.: Издательство Московского университета, 1994. — 144 с. — ISBN 5-211-03160-1.

— Франкл В. Воля к смыслу / В. Франкл; пер. с англ. Л. Сумм; ред. К. Чистопольская. — М.: Альпина нон-фикшн, 2018. — 228 с. — ISBN 978-5-91671-848-5.

— Франкл В. Сказать жизни «Да!»: психолог в концлагере / В. Франкл. — М.: Смысл, 2016. — ISBN 978-5-89357-356-7.

— Генон Р. Кризис современного мира / Р. Генон; пер. Н. Мелентьевой [и др.]. — М.: Эксмо, 2008. — 784 с. — (Антология мысли). — ISBN 978-5-699-30172-0.

— Генон Р. Царство количества и знамения времени. Очерки об индуизме. Эзотеризм Данте: [избранные сочинения] / Р. Генон; пер. с фр. Т. Б. Любимовой. — 2-е изд., испр. и доп. — М.: Беловодье, 2003. — 478 с. — ISBN 5-93454-038-6.

Глава 3. Павел Флоренский и Михаил Бахтин: как меняется взгляд и почему власть любит карнавал

Лосев объяснил, что такое мифическая реальность; Элиаде, Франкл и Генон — почему человек в неё переключается. Теперь предстоит ответить на вопрос: как именно меняется восприятие мира в момент этого переключения? Что происходит со взглядом человека, когда он перестаёт быть «рациональным аналитиком» и начинает видеть знаки, слушать астрологов, доверять гадалкам? И что происходит с его местом в иерархии, с его отношением к авторитетам?

Два мыслителя помогают мне с ответом. Павел Флоренский (1882—1937) — священник, математик, инженер, богослов, расстрелянный на Соловках. Михаил Бахтин (1895—1975) — филолог, философ культуры, исследователь Рабле и Достоевского, переживший ссылку и нищету. Они очень разные. Флоренский смотрит вглубь — в природу имени, в икону, в антиномии веры. Бахтин смотрит вширь — на диалог голосов, на карнавальную стихию, на границы между серьёзным и смеховым. Однако их оптики дополняют друг друга, когда я пытаюсь понять, что происходит с человеком, который вроде бы знает, как работают рынки и отчёты, но в кризисный момент идёт к гадалке или начинает внедрять «лучшие практики» как ритуал.

Начну с Флоренского. В центре его философии — имя, понятое не как условный ярлык, но как энергия, которая связывает называемое и называющего. Флоренский был глубоко вовлечён в имяславские споры, потрясшие русское православие в начале 1910-х годов. Суть спора, если предельно упростить, такова: является ли имя Божие энергией Самого Бога или это просто человеческое обозначение, условный ярлык? Для имяславов имя Божие было неотделимо от Божественной сущности — произнося Иисусову молитву, монах реально соприкасался с Божеством. Для их противников, имяборцев, это была опасная магия. Флоренский решительно встал на сторону имяславов, но его аргументация выходила далеко за пределы богословия. Он утверждал, что имя — это не условный знак, но энергийная связь между именуемым и именующим; имя не просто указывает на предмет, оно приносит с собой часть его реальности.

Для современного рационального сознания это звучит наивно. Однако Флоренский, как и Лосев, не пытается вписать своё понимание в прокрустово ложе просвещенческого разума. Он исходит из другого: мир не распадается на субъект и объект, на «вещь-в-себе» и «явление». Между познающим и познаваемым существует реальная связь, и имя есть один из каналов этой связи. Именно поэтому в архаических культурах знание тайного имени божества давало власть над ним, а переименование человека было равносильно второму рождению.

Перенесу это в свой контекст. Когда чиновник или бизнесмен приходит к гадалке, он приходит не за прогнозом в современном смысле — он приходит за именем. Его проблема до этого момента была разлита в мире, бесформенна, неуловима. Он чувствовал давление, тревогу, страх, но не мог сказать, кто или что является их источником. Гадалка произносит: «Это порча», «Это кармический узел», «Это неблагоприятное положение Сатурна». И в этот момент проблема обретает имя, а значит, и форму, и границы, и способ борьбы с ней. Пока болезнь не названа — она ничто; как только названа — она становится чем-то, с чем можно работать. Гадалка не обманывает клиента, когда называет имя его проблемы — или, точнее, она обманывает его не в том смысле, что имя ложно, а в том, что источник, откуда она это имя получает, совсем не тот, за кого себя выдает. Однако для клиента, переключившегося во внерациональный режим, это не имеет значения. Имя дано — и мир снова стал понятным.

У Флоренского есть ещё одна идея, не менее важная для моей темы. Это теория обратной перспективы, разработанная им в работах об иконе. В эпоху Возрождения европейская живопись утвердила прямую перспективу, при которой линии сходятся в одной точке на горизонте, а зритель оказывается неподвижным центром мира, измеряющим все предметы от себя. Мир картины — это продолжение мира зрителя, он подчиняется тем же геометрическим законам. Обратная перспектива иконы работает иначе. Линии в ней не сходятся, а расходятся; предметы часто нарисованы так, как будто мы видим их с разных точек зрения одновременно; масштаб фигур определяется не их положением в пространстве, но их духовной значимостью. Икона адресована не падшему, «эвклидовскому» взгляду человека, но его духовному, «умному» зрению. Это мир, где Богоматерь может быть больше апостолов не потому, что она стоит ближе, а потому что она важнее; мир, где время течёт не линейно, а циклически или многомерно.

И вот здесь — ключ к пониманию внерационального принятия решений, который Флоренский даёт мне, даже не подозревая об этом. Человек, обращающийся к гадалке или доверяющий «знаку», в этот момент смотрит на мир в обратной перспективе. Он перестаёт быть ренессансным человеком с его рациональной геометрией; он отказывается от позиции внешнего, объективного наблюдателя; он погружается внутрь мифа, где законы причинности не работают, где знак может быть важнее причины, а имя — могущественнее факта. Для него цифры отчёта — это не данные, но символы. Для него удачное расположение планет — не астрономический факт, но благосклонность личностных сил. Для него гадалка — не мошенница, но посредник между его миром и миром «горним», который в обычном, «профанном» состоянии ему недоступен. Просвещенческая критика магии ошибается именно здесь: она пытается навязать магическому сознанию правила прямой перспективы, тогда как это сознание уже переключилось на обратную. Оно смотрит на мир иначе.

От Флоренского перейду к Бахтину, который добавляет к этой статичной картине динамическое измерение. Если Флоренский описывает оптику внерационального сознания, то Бахтин описывает его событие — то, что происходит в момент, когда человек переступает порог гадалки или, вместо того чтобы созвать совещание, открывает книгу на случайной странице в поисках знака.

Центральное для Бахтина понятие — диалог, но не в бытовом смысле разговора двух людей. Для Бахтина диалог — это фундаментальная категория бытия, способ существования человека и культуры. Человек никогда не находится в безразличном, нейтральном отношении к миру; он всегда участвует в нём, отвечает на его вызовы и обращается к нему со своими вопросами. Нет «объективной» точки зрения, с которой можно было бы обозревать мир как картину; есть только множество точек зрения, находящихся в диалогическом отношении друг к другу. Истина, по Бахтину, не лежит в одном «правильном» голосе, но рождается между голосами.

В применении к моему предмету это означает, что феномен внерационального принятия решений нельзя понять, оставаясь внутри одного-единственного голоса — например, голоса рационального аналитика, который объясняет всё когнитивными искажениями. Нужно услышать несколько голосов одновременно: голос чиновника, ищущего контроля над хаосом; голос гадалки, предлагающей имя и этот контроль; голос официальной процедуры, которую внерациональное решение нарушает; голос традиции, из которой оно вырастает. И каждый из этих голосов имеет свою правду — не полную, не окончательную, но реальную.

Из понятия диалога вытекает другое, более сложное бахтинское понятие — хронотоп, что буквально означает «время-пространство». Бахтин ввёл этот термин в литературоведении, чтобы показать, что в каждом жанре время и пространство связаны особым, внутренним образом. В античном приключенческом романе время течёт «авантюрно» — оно не связано с реальным взрослением героя, а пространство представляет собой безликое «чужое место», где с героем могут приключиться любые чудеса. У Достоевского рождается «полифонический» хронотоп, где время сжимается до предела — до мгновения, когда принимается решение, — а пространство становится пересечением множества сознаний.

Что даёт мне это понятие для анализа внерационального? Решение, принятое под влиянием гадалки или астролога, разворачивается в особом, магическом хронотопе, который имеет свою структуру времени и свою структуру пространства. Время в этом хронотопе не линейно и не однородно, но событийно: есть «благоприятные» и «неблагоприятные» моменты, точки бифуркации, когда судьба может повернуть. Именно поэтому астрологи так настаивают на правильном выборе даты: для них время не нейтральная длительность, но качественно различная субстанция. Пространство в этом хронотопе тоже не нейтрально: есть «сильные» и «слабые» места, места, где легче совершить ритуал, и места, где тяжелее получить ответ. Гадалка, шаман, даже просто специально оборудованная комната для сеанса — это уже не просто «место работы», но иной, сакрально маркированный топос.

Самая важная для меня бахтинская интуиция связана с понятием карнавала. В своей знаменитой книге о Франсуа Рабле и народной смеховой культуре Бахтин показал, что карнавал — это не просто праздник и не просто развлечение, но вторая жизнь человека и общества, устроенная по принципу «мира наизнанку». На карнавале отменяются все обычные, серьёзные иерархии: король может стать шутом, шут — королём, раб — господином. На карнавале действуют свои законы — закон вольности, фамильярности, откровенности, кощунственного смеха над святынями. Но самое важное: карнавал не просто «отдых» от серьёзной жизни; он открывает в человеке и обществе такие глубины, которые в официальной, иерархической культуре подавлены и скрыты. Это момент, когда человек сбрасывает с себя социальную маску и предстаёт в своей подлинной стихии.

И вот теперь — главный тезис, который связывает Бахтина с моим предметом. Обращение к гадалке, к астрологу, к магическому совету — это своего рода карнавальный акт в жизни политика или бизнесмена. В обычной, серьёзной жизни он подчиняется законам рациональности, иерархии, формальных процедур. Он — начальник, он — ответственное лицо. Но в момент, когда он переступает порог гадалки и задаёт свой вопрос картам или звёздам, он временно отменяет этот официальный мир. Он позволяет себе то, что в серьёзной жизни немыслимо: довериться иррациональному, отдать ответственность «потусторонним силам», признать, что не он — хозяин своей судьбы. Чиновник, который на совещании не может слова поперёк сказать, у гадалки вдруг становится уязвимым, открытым, почти детским. Магия предлагает ему то, чего не может дать ни один официальный советник: не просто прогноз, но карнавальный перерыв в серьёзности власти, возможность на время перестать быть начальником и стать просто человеком, которому страшно.

Однако здесь же — и главная опасность, которую бахтинский анализ высвечивает с беспощадной ясностью. Карнавал, по Бахтину, — явление временное. Он имеет чёткие границы во времени и пространстве. После карнавала люди возвращаются в свои обычные роли, и иерархия восстанавливается. Внерациональное принятие решений в его магических формах, напротив, стремится эту границу стереть. Чиновник, однажды получивший от гадалки «правильный» ответ и убедившийся (или вообразивший, что убедился) в его эффективности, выносит карнавальное отношение за пределы карнавала. Он начинает принимать официальные, государственные решения, исходя из логики, которая родилась в перевёрнутом мире. Это всё равно что пытаться управлять армией, руководствуясь законами карнавального шествия.

Лосев показал, что миф реален и что внерациональное — не ошибка, но особая реальность. Элиаде, Франкл и Генон объяснили, почему человек переключается в эту реальность. Флоренский и Бахтин добавляют к этому понимание того, как именно эта реальность действует на человека, принимающего решение: Флоренский — через оптику обратной перспективы и силу имени, Бахтин — через диалог голосов и карнавальное переворачивание иерархий. Вместе они объясняют, почему внерациональное решение не просто «ошибка», но другой способ быть в мире — со своим временем, пространством, иерархией и логикой. Пока я не пойму эту внутреннюю логику, я буду бесконечно удивляться тому, что «взрослые, умные люди» делают то, что снаружи выглядит как глупость. На самом деле они не глупы; они просто переключились в другой режим. Моя задача — научиться распознавать этот режим и понимать, когда и почему люди в него входят.

Ссылки к главе:

— Флоренский П. А. История и философия искусства / свящ. П. Флоренский; [под общ. ред. игумена Андроника (Трубачева)]. — М.: Академический проект, 2020. — 623 с. — (Философские технологии). — ISBN 978-5-8291-3683-3.

— Флоренский П. А. Имена / П. А. Флоренский. — М.: Мысль, 2000. — ISBN 978-5-244-00969-9.

— Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса / М. М. Бахтин. — М.: Художественная литература, 1990. — 543 с. — ISBN 5-280-00710-2.

— Бахтин М. М. Проблемы поэтики Достоевского / М. М. Бахтин. — М.: Художественная литература, 1972. — 470 с.

Глава 4. Три взгляда на бессознательное: Фрейд, Юнг и Эриксон о магии принятия решений

Лосев, Элиаде, Франкл, Генон, Флоренский, Бахтин — все они описывали внерациональное принятие решений на уровне культуры, философии и антропологии. Они объяснили, что это за реальность, почему человек в неё переключается и как меняется его восприятие. Однако за этими макропроцессами стоят конкретные психологические механизмы. Почему человек проецирует свои страхи на внешние «знаки»? Почему одни образы цепляют его внимание, а другие проходят мимо? Как работает внушение и можно ли его отличить от терапевтической метафоры?

Эти вопросы сто лет назад начали исследовать психоаналитики. Я обращаюсь к трём главным фигурам этой традиции — Зигмунду Фрейду, Карлу Юнгу и Милтону Эриксону. Они видели бессознательное по-разному. Фрейд объявил магию инфантильным мышлением, которое взрослый человек должен перерасти. Юнг увидел в магии универсальный язык архетипов и подарил эзотерикам интеллектуальное оправдание. Эриксон превратил «магию слов» в инструмент терапии, показав, что бессознательное можно не анализировать, а использовать. Каждый из них по-своему приблизился к пониманию того, что происходит в голове у бизнесмена, сверяющего важное решение с гороскопом, или у чиновника, идущего к гадалке.

Начну с Фрейда. Он не оставил отдельной большой работы о магии, но его идеи разбросаны по нескольким ключевым текстам — «Тотему и табу» (1913), «Психопатологии обыденной жизни» (1901), «Будущему одной иллюзии» (1927). И везде он проводит одну и ту же мысль: магическое мышление — это не ошибка познания и не недостаток образования, но закономерный этап психического развития, который в норме должен быть преодолён, однако в стрессовых ситуациях может возвращаться.

В «Тотеме и табу» Фрейд формулирует то, что считал сердцевиной магии: принцип «всемогущества мыслей». Этот термин он позаимствовал у своего пациента с неврозом навязчивых состояний, который после лечения смог описать свой прежний способ мышления: ему казалось, что стоит ему о чём-то подумать — и это обязательно случится. Применительно к обычному человеку это означает, что желание, страх или даже просто мысль о каком-то событии воспринимаются как реальная сила, способная это событие вызвать. Представьте себе начальника, который перед важным совещанием думает: «Только бы не провалиться». Чем сильнее он этого боится, тем более реальным становится провал в его сознании — хотя между его мыслью и реальностью нет никакой причинной связи. В этом и состоит всемогущество мысли: внутреннее переживание приравнивается к внешнему действию.

Фрейд объясняет этот феномен через анимизм — первобытную систему мышления, которая, по его убеждению, предшествовала и религии, и науке. Анимизм даёт человеку возможность «властвовать над миром» через магические ритуалы, потому что в этой системе психическая реальность (желание, страх, мысль) неотличима от реальности физической. Для Фрейда магия — это инфантильное мышление, которое сохраняется у взрослого человека под воздействием вытесненных желаний. Он прямо связывал магическое мышление с неврозом навязчивых состояний: человек, который не может выйти из дома, не проверив три раза, выключен ли утюг, и человек, который не может принять решение, не сверившись с гороскопом, делают одно и то же — они пытаются магическим действием нейтрализовать тревогу, вызванную бессознательным конфликтом.

Фрейд предложил и способ преодоления такого мышления — психоанализ. Идея проста и радикальна одновременно: сделать бессознательное сознательным. То, что было вытеснено, что управляет человеком изнутри, должно быть выведено на свет, названо, проработано. Фрейд верил, что знание освобождает. Если невротик поймёт, что его навязчивый ритуал связан с подавленным детским желанием, ритуал потеряет силу. Точно так же, если человек, который каждое утро проверяет гороскоп, осознает, что за этим стоит страх перед свободой и ответственностью, он, возможно, перестанет нуждаться в звёздах.

В этом — и сила, и ограничение фрейдовского подхода для моей темы. Сила в том, что он даёт редуктивное, но очень элегантное объяснение: вся магия — это проекция внутренних конфликтов вовне. Ограничение в том, что он не оставляет места для возможности, что за магией может стоять что-то реальное. Для Фрейда любое обращение к сверхъестественному — уже симптом; он не задаётся вопросом, а что, если «знак» — не просто проекция? Психоанализ как метод не может ответить на этот вопрос, потому что его установка — сводить сверхъестественное к естественному. Это легитимная установка, но она не единственная.

Здесь я перехожу ко второму гиганту — Карлу Юнгу, который был учеником Фрейда, а потом его самым известным оппонентом. Юнг начинал как ближайший соратник Фрейда и считался его «кронпринцем». Однако в 1913 году произошёл разрыв, причины которого были не только личными, но и концептуальными: Юнг не принял фрейдовского сведения всего бессознательного к подавленной сексуальности. Ему казалось, что бессознательное гораздо глубже, богаче и древнее, чем личная история человека.

Так родилось понятие коллективного бессознательного — слоя психики, который является общим для всего человечества, передаётся по наследству и содержит универсальные структуры, названные Юнгом архетипами. Архетипы — это не конкретные образы (сказочная фея или античный герой), но формы, которые эти образы принимают в разных культурах. Это своего рода грамматика бессознательного, одинаковая для всех людей независимо от времени и места их жизни. Основные архетипы, которые выделял Юнг: Тень (подавленная, тёмная сторона личности), Анима и Анимус (женское начало в мужчине и мужское в женщине), Самость (архетип целостности), Мудрец (воплощение знания, интуиции, внутреннего наставника), Трикстер (плут, обманщик, разрушитель старых структур).