Развод с огненным драконом. Я выбрала себя

- Ярек, - позвала я.

Он обернулся. Я вышла на крыльцо, заперла дверь на ключ, спрятала в карман фартука. Ключ лег в ткань тепло, привычно, как ложился каждый день с тех пор, как я впервые сама открыла свою мастерскую.

- Мальчик, - сказала я, и он вздрогнул. - Ты что здесь делаешь?

- Ничего, мастер, - ответил он хрипло. - Мамка послала узнать, нужно ли вам углей.

- Не нужно. Скажи мамке, что я ушла в совет, вернусь к полудню. И если кто спросит - ты меня не видел.

Он кивнул и исчез за углом так быстро, словно его и не было. Я посмотрела ему вслед. Через полчаса весь квартал будет знать, что я иду в совет. Через час - что я иду в совет с жалобой на род Ард. Через два - что бывшая жена главы стражи закрыла дверь перед его лицом и не впустила его в собственную мастерскую.

Пусть знают.

- Ярек, - сказала я, и мы пошли по Медной улице в сторону ратуши. Утреннее солнце лежало на камнях косо, как ладонь на плече. Я шла и чувствовала, как кожаный мешочек на груди давит тетрадью и жалобой, и сердце бьется ровно, потому что наконец-то бьется в правильную сторону.

Утро начиналось с того, что кожаный мешочек на груди стал тяжелее, чем вчера. Я остановилась у фонтана на углу Медной и Кривой, опустила руку под рубашкой, нащупала тетрадь. Пальцы привычно легли на корешок, и я почувствовала, как бумага чуть сдвинулась под моими пальцами. Рядом лежал второй лист - жалоба, написанная на рассвете, с моей подписью и песком, который я так и не стряхнула. Песчинки скрипнули под подушечками, и я убрала руку.

Ярек стоял рядом, переминаясь с ноги на ногу. Он был выше меня на две головы и шире в плечах, но сейчас выглядел так, будто ему снова стало холодно.

- Лада Мирен, - сказал он, не глядя на меня. - Я должен сказать.

- Говори, - ответила я, не оборачиваясь.

- Вчера, когда ты была у нотариуса, ко мне приходил мальчишка. Сын Марты. Спрашивал, правда ли, что глава стражи стоял у нашей двери как нищий.

- И что ты сказал?

- Сказал, что не знаю. И что мне все равно.

Я посмотрела на него. Он покраснел до ушей, но голос не дрогнул.

- Это правда, - сказала я. - Тебе все равно?

- Нет, - ответил он глухо. - Мне не все равно. Но я не подпишу, что угодно. Я подпишу только то, что видел. Лист лежал под брикетами, печать сверху чужая, твоя подпись подделана. Больше я ничего не знаю.

- Ярек, - сказала я. - Мне нужно перевязать Соню и вскипятить воды. Потом мы идем.

- Я подожду на крыльце, Лада Мирен. Если кто спросит - я чиню твою дверь.

- Соня, - сказала я тихо. - Просыпайся. Надо перевязать.

- Мастер, а где мой леденец?

- А если это он? - спросила Соня шепотом.

Я подняла голову. Она смотрела на меня серьезно, без обычной своей смешливости.

- Если он - тем более. Мед и вода, и пусть уходит. Он глава стражи, а не гость.

- Ярек, - позвала я.

- Мальчик, - сказала я, и он вздрогнул. - Ты что здесь делаешь?

- Ничего, мастер, - ответил он хрипло. - Мамка послала узнать, нужно ли вам углей.

Пусть знают.

Мы шли по Медной улице, и я считала шаги не потому, что хотела считать, а потому что иначе сердце колотилось слишком громко. Двести двадцать шесть шагов до поворота, сорок три до лавки Ярека Лося, если бы он был открыт, но его лавка закрыта. Ставни заперты, на двери - новый замок, тяжелый, кузнечной работы, который Ярек повесил, когда перестал доверять соседям. Мы прошли мимо чайной Марты Зинич, и я поймала на себе ее взгляд из-за занавески - быстрый, жадный, как мышь из щели. Я кивнула. Она кивнула в ответ, и занавеска качнулась.

Ярек шагал рядом молча. Он был из тех мужчин, которые не лезут в чужую голову, пока их не позовут. Я была ему за это благодарна. Молчание рядом с ним было как чистая шерсть - теплое и не липнет. Я поправила кожаный мешочек на груди, пощупала сквозь ткань край тетради и сложенного листа с жалобой.

- Ярек, - сказала я, не поворачивая головы. - Ты знаешь, что совет может отказать.

- Знаю, - ответил он ровно. - Но ты идешь.

- Я иду.

- Тогда мне все равно, что они решат. Я чиню твою дверь, как обещал.

Мы свернули на Каменную, мимо доски объявлений. Я не стала читать. Мне не нужно было читать, я знала, что висит там уже третью неделю: письмо с гербом Арда о бракосочетании Рейнара с Ингрид Сольвей, с припиской Торвена, сделанной тем же чернилом, что и подмена подписи в реестре мастерских. Я прошла мимо, и доска осталась за спиной, как дверь, которую я больше не открываю.

Ратуша выросла впереди - серая, тяжелая, с узкими окнами, как глаза, которые не хотят смотреть. У крыльца стояла Олда, инспектор по ремесленным печам, в своем неизменном сером плаще, и разговаривала с секретарем совета. При виде меня она замолчала, и я увидела, как пальцы ее правой руки сжали папку с печатью чуть крепче. Она не улыбнулась. Она никогда не улыбалась. Но и не отвернулась.

- Мастер Мирен, - сказала она сухо.

- Инспектор Олда, - ответила я и остановилась в трех шагах, чтобы не нарушить расстояние, которое она всегда держала.

- Вы к совету?

- К совету. С жалобой на подмену подписи в реестре мастерских и с требованием снять с меня родовую печать публичной тройной записью, если совет найдет это справедливым.

Олда смотрела на меня так, словно проверяла, не дрогну ли я. Я не дрогнула. Тогда она отступила в сторону, освобождая мне дорогу.

- Секретарь предупредит советника. Ждите в нижнем зале. Вас примут после полуденного перерыва.

- Я подожду, - сказала я.

Ярек остался у крыльца, сел на каменную ступень, как будто собирался чинить невидимую дверь прямо здесь. Олда ушла в ратушу, и я осталась одна на крыльце, под серым небом, с ключом от мастерской в кармане фартука и листом жалобы на груди.

За дверью совета кто-то кашлянул сухим, привычным кашлем человека, который привык сидеть в душных залах. Я не обернулась. Я считала удары сердца, как учила Мирца - ровно, без спешки, по семь ударов, потом вдох, потом снова семь. Это дерево у меня под бедром было старое, отполированное чужими юбками и мужскими коленями, и я почувствовала, как оно чуть прогнулось, когда рядом со мной на скамью сел человек.

Не сразу. Сначала я уловила запах - хвоя, полынь, железная нота одеколона, который я узнала бы из тысячи, потому что три года назад сама выбирала его мужу на именины. Теперь он принадлежал другому. Я не повернула головы. Рейнар Ард сел через проход, на соседнюю скамью, как будто между нами была невидимая стена, а он соблюдал границу.

- Советник тебя не примет, - сказала я тихо, не глядя. - У него перерыв.

- Я знаю, - ответил он. Голос был ровный, но с той хрипотцой, которая у него появлялась после бессонной ночи. - Я не к советнику. Я к тебе.

Я все еще смотрела на кота на подоконнике. Рыжий, ленивый, с порванным ухом, он умывался с тем полным равнодушием, с которым только коты умеют смотреть на людские дела.

- У меня лист жалобы, - сказала я. - У тебя предписание. Мы не можем говорить. Запись о разводе.

- Я знаю, - повторил он. - Поэтому я здесь не как глава стражи. И не как муж. Как сосед. У меня к тебе соседский разговор.

Кот перестал умываться и посмотрел на меня одним золотым глазом, как будто спрашивал, куда меня занесло. Я медленно повернула голову.

Рейнар сидел на соседней скамье прямо, как на допросе. На нем была та самая серая куртка, в которой он приходил ко мне утром, без плаща, без броши. Руки лежали на коленях, большие, тяжелые, с той же темной отметиной на левой ладони, что была у меня. Я впервые увидела эту отметину так близко. Она была шире моей, старше, и по краям у нее шли мелкие ожоговые рубцы - следы того, что он когда-то пробовал разделить чужой огонь.

- Соседский, - повторила я.

- У меня сломан засов на черном ходе, - сказал он просто. - Я пришел попросить у тебя Ярека. Он обещал починить после обеда. Но совет затянулся, и я не могу ждать. Дом стоит открытый. Ингрид с утра у ключницы, у нее свои ключи от черного хода. Я не хочу, чтобы она вошла, пока меня нет.

Я молчала. Он не лгал - я слышала это по тому, как он говорил. Когда Рейнар лгал, у него чуть поднималась правая бровь, и в голосе появлялась интонация приказа, даже когда он пытался говорить мягко. Сейчас приказа не было. Была усталость.

- Ярек у меня в мастерской, - сказала я наконец. - Починит тебе засов после полудня, когда я уйду в совет. Не раньше. У меня самого Сонин ожог надо посмотреть, девочка опять ворочалась ночью. А Ингрид, - я помолчала, - если у нее свои ключи, то это твоя беда, а не моя. Я ей двери не открывала.

Он кивнул. Не как глава стражи, не как муж, просто как человек, который принимает ответ.

- Я знаю, - сказал он в третий раз. Потом добавил тише: - Но я хотел, чтобы ты знала, что я здесь. Что я не на той стороне стола, где меня ждет советник. Я на этой.

Кот спрыгнул с подоконника и лег у моих ног, положив морду на лапы. Я почувствовала, как он греет мне подошвы через тонкие башмаки.

- Ты на этой, - сказала я. - Но ты все равно Ард. И я все равно твой бывший реестр. Мне от этого не легче.

Он не ответил. Я заметила, как у него сжались пальцы на колене - медленно, по одному, как будто он считал что-то про себя. Я отвернулась.

Из-за двери совета послышался голос секретаря:

- Мирен Лада, мастер огненного стекла.

Я встала. Кот поднял голову, посмотрел на меня с укором, потом снова положил морду на лапы. Я одернула фартук, проверила, что мешочек с жалобой плотно лежит на груди, и пошла к двери.

- Лада, - сказал он мне в спину.

Я остановилась, не оборачиваясь.

- Я не забуду про засов. Ярек придет.

- Я знаю, - сказала я и толкнула дверь.

В зале совета пахло старым деревом, сургучом и тем особенным кислым потом, который бывает от людей, слишком долго сидящих в одной комнате. За длинным столом сидели три старшины, и один из них, сухой старик в очках на шнурке, поднял на меня глаза.

- Мастер Мирен, - сказал он. - Мы получили вашу жалобу. И мы получили жалобу от стражи. Садитесь.

Я села. Руки я положила на колени, спину выпрямила, дышать стала ровно, по семь ударов, как учила Мирца.

На столе передо мной лежали два листа. Один - мой, с жалобой на подмену печати. Второй - с гербом Арда, подписанный Рейнаром как главой стражи. Внизу второго листа стояла приписка от руки, которую я узнала по длинному хвосту буквы Р, задевающему следующую строку: «Подтверждаю, что со стороны стражи препятствий мастеру Мирен нет. Прошу совет рассмотреть жалобу без отлагательства».

Я посмотрела на приписку долго, потом подняла глаза на старшину.

- Я готова, - сказала я. - Я подаю жалобу на подмену родовой печати моей мастерской печатью дома Арда. Прошу совет признать печать поддельной, снять ее с моего реестра и разрешить мне работать под собственным именем. У меня есть свидетели.

Старшина кивнул.

- Свидетели в зале, - сказал он. - Лось Ярек, печник. Зинич Марта, владелица чайной. И ключница дома Арда, Мирца. Все трое подтвердили под клятвой, что печать, приложенная к записи о разводе, подменена. Я прошу вас, мастер, подать оригинал и подменную печать для сравнения.

Я выложила на стол обе половины. Сургуч был теплый от моей груди, и я почувствовала, как чуть дрогнули пальцы, когда я разжала их. Я не дала рукам дрожать больше. Я положила печати рядом и отступила на шаг.

Старшина взял лупу, наклонился, долго смотрел. Потом выпрямился и посмотрел на меня поверх очков.

- Печати разные, - сказал он. - На оригинале восемь игл и чаша над пламенем. На подменной - семь игл и лишняя черта под гербом Арда. Мастер Мирен, кто приложил подменную печать к записи о разводе?

- Этого я не знаю, - сказала я. - Но у меня есть показание ключницы дома Арда, что печать была изготовлена по приказу хранителя родовой печати Торвена Арда и передана ей за две недели до развода.

В зале стало тихо. Я слышала, как за стеной кто-то переступает с ноги на ногу, и поняла, что это Рейнар. Он не ушел. Он ждал.

- Мы вызовем хранителя печати, - сказал старшина. - А вас, мастер, я попрошу остаться в зале. Вам придется ответить еще на несколько вопросов.

Я кивнула. Руки мои лежали на коленях, ровно и спокойно. Я считала удары сердца и ждала.

За дверью послышались шаги - тяжелые, медленные, с тем особым шарканьем подошв, которое бывает у людей, привыкших входить в чужие залы без стука. Шаги Торвена Арда.

Я подняла голову и стала ждать.

Внутри пахло камнем, старым деревом и тем особенным запахом, который бывает в местах, где слишком много бумаг и слишком мало правды. Я прошла по коридору, миновала дверь с медной табличкой "Архив", миновала другую - "Совет мастеров", и остановилась у третьей, с цифрой семь на жестяной блямбе. Комната ожидания. Внутри стояла деревянная скамья, на стене висел список цехов с ценами за жалобы, а на подоконнике сидел кот, рыжий, ленивый, с порванным ухом.

Я села, положила руки на колени, выпрямила спину. Лист жалобы жег грудь сквозь ткань мешочка. Дверь в зал совета была заперта, но я слышала за ней приглушенные голоса - кто-то спорил, кто-то диктовал, кто-то кашлял в кулак. Я ждала.

Через полчаса за мной пришел секретарь.

Глава 5. Сломанная дверь

Гвоздь не лез в мокрую деревяшку, и я держала его губами, пока обеими руками тянула петлю вверх. Дверь мастерской просела еще до рассвета, и Мирца, забыв привередничать, притащила мне из своей кладовки три чугунные скобы и ржавый крюк. Я выпрямилась, прижала плечом створку, чтобы она не уехала обратно, и вбила скобу одним ударом. Дверь встала на место с тем сухим щелчком, который ни с чем не спутаешь: теперь она закрывается изнутри и снаружи одинаково.

Соня сидела на лавке у печи, обхватив перевязанную руку здоровой. Повязка пахла медом и полынью, опухоль спала, но кожа под ней еще была розовой. Я положила молоток и села рядом, подвинув к ней миску с кашей.

- Ешь. Не спорь.

- А если он придет? - она посмотрела на дверь так, будто та могла ей ответить.

- Мед и вода, и чтобы уходил. Я сказала.

Она кивнула и опустила глаза в миску. Соня спрашивала не о Торвене, не об инспекторе, не о соседях - о Рейнаре. Она боготворила его как спасителя квартала и не понимала, почему я закрыла перед ним дверь. Я и сама до конца не понимала, поэтому просто не пускала.

Мирца вынесла из-за печи свернутый вчетверо лист и положила на верстак. Это была копия жалобы, которую я утром сдала в ратушу - ее принес назад Ярек Лось, когда возвращался от крыльца. Бумага пахла казенным клеем и чужими чернилами, но подпись на обороте была моя, с той кривой буквой "д", которую я никогда не выправлю. Я спрятала лист в кожаный мешочек, туда же, где лежала тетрадь с расходами, и затянула шнурок.

- Ярек ждет на крыльце? - спросила я Мирцу.

- Ждет. И Марта уже два раза выглядывала из чайной.

Я кивнула. Марта выглядывала не из любопытства - она считала, сколько раз Рейнар сегодня не придет. Весь квартал уже знал, что он стоял у моей двери без плаща и ушел ни с чем.

Скрипнула лестница. Ярек протиснулся в проем, тяжело дыша после подъема, и снял шапку.

- У ратуши тихо. Но внизу, у комнаты совета, Олда ждет. Сказала, после полуденного перерыва примут.

- Хорошо.

- И еще, - он помялся. - Сын Марты сказал, что вчера вечером видел, как Рейнар забрал с крыльца пустой горшок. Из-под полыни.

Я положила руку на мешочек на груди. Горшок с риской родовой печати на дне я нашла утром сама, на столе у печи, и сразу поняла, кто его принес. Торвен искал ключи и запись о первой калке, чтобы скрыть подмену печати, и нанял для этого управляющего. А Рейнар забрал горшок с крыльца - значит, он уже знает, чьих рук это дело.

- Ярек. Если в совете спросят, кто при мне свидетель, ты не отвечай "за должницу". Отвечай "за мастера, чью печать подменили". Это разные вещи.

Он кивнул, краснея, и я увидела, как он расправил плечи. Должник стал свидетелем - впервые мне не нужно было прибавлять ему веса словами.

За стеной хлопнула ставня чайной, и Марта просунула в щель голову.

- Лада, там внизу по лестнице идет женщина. В голубом платье. Я таких не знаю.

Я встала. Чужие духи уже тянулись по коридору - сладкие, настойчивые, с нотой чего-то жгучего. Ингрид Сольвей не стала бы приходить без повода, а повод у нее был только один: до заката ждать подпись Рейнара, иначе я пойду в совет с тетрадью и Мирцей. Время вышло.

Я поправила фартук, нащупала сквозь ткань мешочек и пошла к двери. Соня поднялась следом, и я коротко кивнула ей: стой позади, не вмешивайся. Мирца отступила к печи, вытирая руки о передник.

На пороге стояла Ингрид Сольвей в голубом дорожном платье, с перчатками в руках и без звонка. Она смотрела на новую дверь так, будто та ее лично оскорбила, потом перевела взгляд на меня.

- Мастерица Мирен, - сказала она, и голос был ровный, вежливый, с отравой под каждым словом. - Я пришла по делу. Надеюсь, теперь, когда дверь наконец закрывается, мы можем поговорить как взрослые.

- Говорите. У меня мало времени.

Она помолчала, и я впервые увидела в ее лице не расчет, а усталость.

- Рейнар отказался подписать снятие печати. Не потому что не хочет. Потому что ему запретили.

Соня за моей спиной втянула воздух. Мирца перестала вытирать руки.

- Кто запретил? - спросила я.

- Торвен Ард. Сегодня утром. И сказал, что если Рейнар подойдет к вашей двери без него - кровь пойдет у обоих. Я не знаю, правда ли это про перстень. Но Рейнар мне поверил.

Я перебрала все, что знала про родовой перстень, про клятву, про кровь. Рейнар сам говорил мне то же самое, когда стоял на крыльце с бинтом на плече и просил войти. Значит, не врал. Значит, его не пустили не потому, что не захотел, а потому что не смог.

Ингрид ждала ответа. Я вынула из мешочка тетрадь, раскрыла на странице с записью первой калки и протянула ей.

- Прочитайте вслух. При свидетелях. И передайте Торвену Арду: пусть к полудню сам явится в совет. Я не стану ждать подписи от мужчины, которому связали руки.

Она взяла тетрадь, и пальцы у нее дрогнули.

- А если он не придет?

- Тогда я пойду в совет сама. С этой тетрадью, с Яреком Лосем и с вами в качестве свидетеля, что Рейнар был готов подписать, а ему не дали. Это уже не подмена печати. Это запрет свидетелю. По нашему уставу - публичная вина рода.

Ингрид закрыла тетрадь и вернула мне. Я спрятала ее обратно, в мешочек, и почувствовала под рукой тепло своей кожи.

- Идите. И не возвращайтесь без ответа.

Она сошла по лестнице. Соня тронула меня за локоть здоровой рукой.

- Мастер, а если он правда не сможет?

- Тогда мы обойдемся без него. Мы уже обходимся.

Я подошла к верстаку, взяла молоток и вбила вторую скобу. Дверь встала намертво. Дом держался.

Потом Соня позвала меня из-за печи:

- Мастер, тут кран.

Старый медный кран, который я купила у Ярека вместе с печью, с утра капал в глиняный лоток ровно через каплю. Теперь он просто тек тонкой струйкой, заливая пол под верстаком. Вода подбиралась к нижней полке, где лежали заготовки для первого заказа кухарки Зинич.

- Мирца, тряпку. Соня, отодвинь ящик с песком. Ярек, у тебя ключ от вентиля под печью?

Ярек протиснулся мимо Сони, присел на корточки и заглянул под печь.

- Есть. Но он закис. Надо пить.

- Тащи масло. У Сони на полке банка, я утром видела.

Мирца подала тряпку, я опустилась на колени прямо в мокрое и начала подбирать воду. Пол был холодный, тряпка пахла мылом и железом. Ярек вывернул вентиль, брызнула ржавая вода, и кран затих. Соня подала мне банку, я плеснула масла на соединение, прижала тряпкой и закрутила рукой на пол-оборота. Струйка стала реже, потом превратилась в каплю, потом остановилась.

- Готово. До вечера продержится.

Ярек вытер руки о штаны и посмотрел на меня снизу вверх.

- Я мог бы, - начал он.

- Мог бы. Только я у себя, а ты у себя. У себя - сама.

Он кивнул и поднялся, а я осталась сидеть, переводя дух. В мокром пятне на полу отражалась полка с заготовками, и я увидела в воде собственное лицо - усталое, без румянца, с тенью от бинта на руке Сони на моем плече. Я поднялась, отжала тряпку над лотком и повесила ее на крюк у двери.

- Соня, закрой окно. Сквозняк выстудит печь, а у нас первый заказ к вечеру.

Соня захлопнула ставню, и в мастерской стало тихо. Только печь тихо потрескивала.

Я подошла к полке с заготовками и пересчитала их. Пять блюдец для кухарки Зинич, три зеркальных пластинки для соседской пекарни, одна малая чаша для чайной Марты. На каждое нужно по две калки, итого восемь печных сессий. Угля у меня на четыре, угля у Мирцы в подвале - на две. Я записала в тетради: купить у Ярека два мешка угольных брикетов, занести в расход.

- Мирца, сходи к Яреку, отдай медяк за уголь. Скажи, завтра к полудню. Пусть сам привезет, у него спина не казенная.

Мирца вытерла руки и вышла.

Я достала из ящика под верстаком чистый лист. Записала все, что нужно сделать до совета: отнести жалобу, показать тетрадь, дождаться Олду, вернуться с решением. Если решение будет не в мою пользу, я запишу его другими словами. Но сейчас - так.

За стеной скрипнула лестница, и в дверь тихо постучали. Не в новую дверь, которую я только что починила, а в старую, нижнюю, ту, через которую Мирца входила с черного хода. Стук был условный - два коротких, один длинный. Так стучала только Мирца.

- Открыто.

Но это была не Мирца. В дверях стоял мальчик лет десяти в грязной куртке, с мозолями на руках. Сын Марты Зинич. В руках у него была жестяная коробка, а на коробке - записка, придавленная камнем.

- Мастер Мирен, - сказал он. - Мамка велела передать. И сказала - не открывать при чужих.

Я взяла коробку. Она была холодная, тяжелая, пахла чайным листом и чем-то медным. Я сняла камень, развернула записку и прочитала.

"Лада. Этот горшок Рейнар вчера забрал с крыльца. Я сама видела. А вчера утром его принес мужик в сером, не из стражи. Мой мальчик запомнил. Если нужно - пусть скажет в совете. Марта."

На обороте тем же почерком: "И еще. У чайной стоял Торвен Ард. Смотрел на твою дверь. Не заходил. Стоял. Я испугалась и закрыла ставни."

Я сложила записку и спрятала в мешочек к тетради и копии жалобы. Коробку поставила на полку. Мальчик смотрел на меня и не уходил.

- Ты голодный?

Он мотнул головой, но глаза его сказали правду.

- У меня в торбе хлеб, - сказал Ярек. - И сыр.

- Отнеси ему. И скажи мамке, что я приду за горшком сама. До совета.

Мальчик взял хлеб и ушел, а я подошла к окну и отодвинула край ставни. Чайная Марты была напротив, и в ее окне горел свет. Марта стояла за стойкой, вытирала кружки и не смотрела в мою сторону. Она не смотрела, но она видела. Она всегда видела.

Я опустила ставню и пошла к печи. Уголь нужно подкинуть, иначе к вечеру заказ кухарки остынет. Соня подавала мне совок, Мирца вернулась с медяком в кармане, Ярек сел у стены. Совет подождет, а печь - нет. Совет решит, чья подпись настоящая. А печь решит, буду ли я утром есть.

Заслонка ходила туго. Я дернула ее еще раз, плечом, и она поддалась со скрипом, выбросив в лицо жар и запах перегоревшего угля. Соня отступила на шаг, прикрыла рот рукой.

- Не стой над дыханием. Отойди к полке. Уголь сейчас пойдет.

Мирца закрыла нижний ставень на окне - чтобы никто не увидел огня. Лишний взгляд - лишний слух.

Я подбросила два совка угля, прислушалась к дыханию печи. Ровное, без хрипа. Я вспомнила, как торговалась за нее с хозяином двора, и цена тогда показалась мне грабежом. Теперь она казалась подарком.

- Ярек, встань у двери. Если кто войдет без стука - крикни.

- Кто должен войти?

- Никто. Поэтому крикни.

Он хмыкнул и пошел к двери. Мирца подала мне прут. Я взяла его привычным хватом - левая рука на два пальца ниже правой, локоть прижат к боку - и повела по жаровне, разравнивая уголь. Жар поднимался ровно, без рывков.

- Соня, зеркальная пластинка. Третья слева. Подашь, когда скажу.

- А если не скажешь?

- Тогда не подашь. Значит, не время.

Она кивнула серьезно. После вчерашнего ожога она стала тише, но глаза сделались злее. Злость, которая хочет работать.

Я сделала первый вдох в прут. Пламя внутри меня отозвалось сразу - знакомое, тянущее, как мышца, которая помнит упражнение. Я выдохнула в жар, и он стал гуще. Мирца тихо ахнула. Она знала, что я умею, но каждый раз, когда видела настоящую калку, у нее дрожали руки. Раньше она прятала это. Теперь не прятала.

- Первая закладка. Соня, давай.

Соня подала пластинку, я приняла ее на прут, поднесла к пламени. Стекло пошло ровно, без пузырей. Я подняла прут выше, где жар гуще, и почувствовала, как стекло тянет к огню. За стеной скрипнула лестница. Ярек напрягся.