БезЗвёздная Пыль

Так. Прокладки есть. Значит — месячные. Месячные. Месяц. Цикл. Цикл — это… луна?

Поднимаю голову.

Луны нет. Солнца тоже. Окей. Звёзды? Не видно. Планеты? Хоть какая-нибудь? Должна же быть.

Секунда паузы. Смотрю на пакет.

— Девочка, ты в системе координат или нет?

Улыбаюсь сама себе. А мне точно смешно?

Модуль VOX. Круглая капсула, запаянная, с видом предмета, который надеялся, что его никогда не откроют. Рядом — две мини-ячейки питания. На крышке — эмблема Звёздного Флота. «Экстренное сообщение. Класс А».

Достаю. Вставляю ячейку. Щелчок. Индикатор загорелся — устройство ожило с готовностью, от которой стало не по себе. Прикладываю к уху.

Проекция вспыхивает перед глазами — голубой полупрозрачный экран. На нём появляется мужчина в чёрно-серебряной форме. Гладкая причёска. Жёсткий ворот. На фоне — командный мостик, консоли, звёзды. Голос ровный, отрепетированный — из тех, что специально тренируют не дрожать:

«Приветствую, колонист! Меня зовут Йан Воглер, я координатор Звёздного Флота и капитан ковчега «Хельга». То, что вы сейчас прослушиваете — автоматическое сообщение. Это означает, что самая сложная часть нашего пути успешно преодолена и посадка прошла успешно. Вероятно, сейчас вы находитесь в шоке, ничего не помните, мало что понимаете и испытываете слабость и тошноту. Пожалуйста, не волнуйтесь — вашему здоровью ничего не угрожает, это абсолютно нормальные последствия криогенного стазиса, в котором долгое время находился ваш организм. Вы являетесь одним из миллиона добровольцев, согласившихся участвовать в проекте «Космо». Миссией нашего проекта является повторная колонизация Земли после глобальной катастрофы класса «А». ...лет. Не пугайтесь, сейчас всё уже позади, и нам предстоит заново построить наш дом. Сброс капсул и грузов с ковчега происходит согласно запрограммированным алгоритмам в заранее намеченных для колонизации районах. Краткая инструкция: после приземления не покидайте район посадки. На капсуле установлен маяк, передающий непрерывный сигнал, который поможет поисковой группе легко обнаружить вас. Связь с «Хельгой» осуществляется через вокс-канал, при необходимости воспользуйтесь ракетницей из аварийного набора или подайте дымовой сигнал. Ваша задача — немного продержаться…»

Экран гаснет.

Сижу. Перед глазами — пустота. В голове — пустота. Во мне — ничего. Слова капитана повисли в воздухе и не знали, куда деться. Я тоже не знала.

А потом — как будто кто-то чиркнул спичкой.

— Ха.

Ха-ха.

Хахахахаха.

Вскидываю руки к небу.

— ПРИВЕТСТВУЮ, КОЛОНИСТ! — ору. — ЗЕМЛЯ, БЛЯДЬ! КОЛОНИЗАЦИЯ! МАЯК! НЕ ПОКИДАЙТЕ ЗОНУ ПОСАДКИ!

Смеюсь. Захлёбываюсь. Потом дёргаюсь. Потом плачу. Катаюсь по траве. Синей. По пояс. По этой ебаной синей траве, которой нет на Земле.

Топаю ногами. Пинаю капсулу. Капсула молчит — она-то давно всё поняла.

Смеюсь сквозь слёзы. Кричу. Матерюсь.

— Земля?! Где?!

— Где солнце?!

— Где нормальные деревья?!

— Где, блядь, всё, что вы мне пообещали?!

Кручусь на месте. Рву траву. Скребу землю. Смотрю вверх.

— Где небо?! Где звёзды?! Где хоть что-то?!

Шаг в сторону. Падаю на колени.

Тихо.

— Это не Земля.

Тихо.

— Это не Хельга. Это не проект. Это… чёрт знает что.

Тру лицо руками. Кожу саднит. Слёзы горячие, злые, бестолковые.

У меня нет дома. У меня нет даже планеты с солнцем.

Зато у меня есть палатка. И прокладки.

Сижу. Дышу. Жду, когда снова стану твёрдой.

Остался ещё один слот. Открываю.

Контейнер. Металлический, с зажимами. Внутри — Defender. Классический. Без вывертов. Чёрный. Пласталь. Магазин вставлен.

Беру. Рука — уверенная. Схватывает так, будто они старые знакомые и просто давно не виделись. Палец не дёргается, не лезет на спуск — ложится вдоль скобы, правильно, спокойно. Мышцы подстраиваются. Мозг молчит, а тело говорит: свой.

Это успокаивает. Прямо физически. Словно часть какой-то старой меня, которую не выдернуло из памяти. Руки помнят то, что голова потеряла.

Рядом — ракетница. Маленькая, лёгкая, с видом предмета, которому редко дают слово. Набор сигнальных патронов. Одна уже заряжена. Ещё два тубуса с маркировкой — дымовые. Оранжевый и зелёный.

Смотрю на них. Молча.

— Стрелять?

Голос звучит тихо. Не для ответа — чтобы слышать, что я ещё говорю.

Смотрю на небо. Потом на траву.

— А кому?

Пауза.

Смотрю на капсулу. На землю. На дерево вдалеке.

— Откуда я знаю, кто это увидит?

Ракетница лежит в руке и молчит. Ей всё равно — вверх, вниз, в сторону. Её дело маленькое. Решения — не её размер.

— А вдруг наоборот? А вдруг тут вообще нельзя светиться?

Медленно втягиваю воздух. Дыхание ровное. Тело проснулось. Голова догоняет.

— Ночевать здесь. Закрыть фонарь. Переночевать. Сначала — подумать.

Смотрю на дерево. Оно — единственное, что видно за этим океаном травы. Ориентир. Может быть, ответ. Может быть, вопрос.

— Но не сейчас.

Встаю. Медленно. Надо собираться.

Начинаю раскладывать по местам. Не торопясь. Проверяю вещи по одной, на ощупь. Рационы, посуда, аптечка, инструменты, одежда. Собираю аккуратно, выравниваю по габаритам. Контроль. Порядок. Просто чтобы удержать равновесие — руки делают, голова успокаивается.

VOX.

Натыкаюсь взглядом — и сердце заколотилось раньше, чем я успела подумать.

Включаю. Скан.

Шипение. Шипение. Тишина. Тишина такая плотная, что в ней можно было бы утонуть, если стоять на месте слишком долго.

Загорается надпись: «Vox-каналов не найдено».

Закрыла глаза.

Четыре слова на экране. Всего каких то четыре слова. Но внутри что-то просело — тихо, без треска, как пол в старом доме, к которому просто добавили последнюю каплю веса.

Тело дышит ровно. Слёзы ушли. Слова закончились. Рядом тепло и тихо. Тишина — не мёртвая, а спокойная. Равнодушная. Ей всё равно, нашла я кого-нибудь или нет.

Отпустило. Ещё не до конца — но достаточно, чтобы снова стать собой. Хотя бы чуть-чуть.

Мысли медленные, вязкие. Бежать некуда. Звать некого.

Открываю глаза. И сразу ловлю — что-то не так.

Чуть темнее. Как будто мир стал мягче. Не в звуках — в насыщенности цвета.

Поднимаю голову. Древо всё там же. Огромное. Спокойное. Но уже не светится так, как прежде. Свет не исчез — просто сбавился. Как будто кто-то медленно крутит регулятор на ёлке, которая выросла до неба и забыла, что она ёлка.

День уходит. А капсула — единственное, что можно сейчас назвать домом.

— Ну-ка, девочка. Встала и за работу.

Собираю всё обратно. Не торопясь. Теперь, когда голова более-менее на месте, могу позволить себе делать это спокойно. Вещи послушно укладываются в слоты, как будто тоже устали и хотят на место.

Добираюсь до гигиенического пакета. До этого не открывала. Ума не приложу, как пропустила. Разрываю герметик.

Внутри — стандартный набор: ещё прокладки, щипцы, ножницы, расчёска, антисептик, влажные салфетки.

И зеркальце. Маленькое. Круглое. Складное. Лёгкое, почти игрушечное.

Ловлю его пальцами — и замираю.

Я даже не подумала. Ни разу. С самого начала. С самого пробуждения. Просто — ни на миг, ни на секунду.

Я не знаю, как я выгляжу.

Зеркальце лежит в ладони и ждёт. Терпеливо, как вещь, которая знает: рано или поздно её откроют.

Щёлк — открыла.

Глаза.

Голубые. Чёткие. Как лёд, в который попал живой огонь. И этот огонь — мой.

— Это я?.. Серьёзно?..

Молчу. Подношу ближе. Глаза ясные, цепкие, как будто уже что-то знают. Как будто внутри кто-то терпеливо выждал, пока я дойду до зеркала.

Брови тёмные, чёткие, немного приподняты. Без выщипа. Настоящие. Лоб гладкий, ни морщины. Скулы выразительные, но не агрессивные. Нос прямой, без горбинки. Даже красивый. Неидеальный. Но мой.

Губы.

— Оу.

Плотные. Мягкие. Дотрагиваюсь подушечкой пальца. Не силикон. Свои. Немного припухли. Тепло. Гладко. Губы, с которыми не нужно договариваться — они и так знают, что делать.

Волосы. Поворачиваю зеркало, наклоняю голову. Чёрные. Глубокий тёмный графит — живой, насыщенный, с пепельным отливом. Под ним — мои голубые глаза. Контраст такой, что зеркальце на секунду показалось слишком маленьким для всего этого.

— Бля. Красиво.

Зачёсываю назад. Ложатся как под руку. Послушные. Длина чуть выше плеч. Как будто сами знают, что делать. Впрочем, тут всё знает. Кроме меня.

Меня никто не готовил к тому, что я красивая. По-настоящему. Не фальшивкой, не нарисованной. А такой, что хочется встать и сказать — это я.

Лицо не киношное — скорее эталонное. В нём что-то от старых голографических образов, что крутились в фоновых циклах. А волосы — такие, какими рисовали девушек на упаковках чего-то приятного. Может, шампуня. Может, заменителя шампуня. Не важно. Они были в мечтах, не в реальности. И вот теперь — на мне.

— Так, — шепчу, — давай-ка, красавица.

Потянулась к замку. Стянула комбинезон — до самых ступней. Он соскользнул, скрутился у лодыжек. Перешагнула.

Не знаю, что это. Импульс. Порыв. Что-то, что решило за меня.

Шаг. Ещё один. Совершенно голая, беззащитная. Вижу свои ступни — босые, утончённые щиколотки. Поднимаю взгляд выше — ноги длинные, стройные. Наверное, я высокая.

Но сейчас — не до этого. Тело идёт. Трава касается щиколоток, потом коленей, потом выше. Стебли расступаются и смыкаются за спиной, как за лодкой.

Отошла от капсулы, туда, где трава стояла высоко. До пояса, кое-где — до груди. Ещё пару шагов.

И легла. На спину. Просто в траву.

Сухая, тёплая. Шуршит под лопатками, пружинит, касается тела, щекочет, колется — будто не знает, что со мной делать. Я тоже не знаю.

Сверху — небо. Уже не яркое, но ещё не вечернее. Свет древа гаснет медленно, расползается в сумрак.

Лежу. Не двигаюсь. Смотрю вверх.

Пытаюсь что-то почувствовать. Или наоборот — дать этому миру почувствовать меня. Открыться первой. Впустить в каждый уголок своей пустой оболочки. Может, он, влившись внутрь, поймёт, кто я — а потом расскажет мне. И я вспомню.

А может, я просто хочу, чтобы он заметил, что я пришла. Не требую, не стучу. Просто — открылась.

Трава молчит. Небо молчит. Древо светится и молчит тоже. Но молчание у каждого — своё. И ни одно из них не враждебное.

Может, примет. Может, нет. Но я уже здесь.

Опять сижу возле капсулы. Голая, комбинезон под задницей. Рядом — салфетки. Обычные, влажные, плотные, с пропиткой.

Открываю упаковку. Запах слабый, чистый. Чуть антисептика, чуть чего-то зелёного.

Достаю две. Прохладные. Приятные.

Плечи. Шея. Ключицы. Руки. Салфетка идёт по коже медленно, и тело за ней просыпается — как земля после первого дождя.

Живот. Рёбра. Всё ровное. Тело стройное, без излишеств — как будто знало, каким быть, и стало.

Прикрыла глаза от удовольствия. Прохладный воздух на влажной коже — почти нежность.

Грудь.

Открываю глаза. Смотрю вниз.

— Ну давайте, удивите меня.

Пауза.

— Ты серьёзно?

Холмики. Песчаные дюны в миниатюре. Версия «лайт». Даже не ноль — скорее, деликатный намёк на то, что тут что-то планировалось.

И внутри — странное. Не разочарование. Глубже. Как будто что-то во мне ждало другого. Что-то, что знает: грудь — это не форма, а смысл. Тепло, которое должно быть. Тяжесть, которая означает — я могу. Руки, в которые кто-то маленький когда-нибудь уткнётся.

А тут — намёк. Обещание без продолжения.

Как будто где-то на фабрике тела сказали: «В бюджете осталась одна ложка жира. Куда?» — «Давай на губы. А грудь пусть сама разберётся».

Я женщина. Биологически. Формально. Но в лифчиках смысла нет. Разве что носить как жест доброй воли.

И что самое обидное — мне вроде как даже нравится.

Пусть холмики. Пусть недо-дюны. Но вершины у этих дюн — ого-го. Как будто организм после всех бюджетных урезаний вдруг вспомнил, что на складе остались премиальные соски. И решил не мелочиться. Аккуратные, но выразительные. Чуть приподняты. Чуть гордые. Как будто говорят: да, тарталетки у нас скромные. Зато вишенки — спелые и сочные.

И вот в этот момент я понимаю — да. Мне нравится. Даже больше, чем просто «нравится».

— Это я.

Зеркало в сторону. Сеанс окончен.

Выбрасываю салфетки в гнездо из травы. Тёмные от пыли, пота и неизвестно чего ещё. Но теперь я чистая. Тело дышит вместе со мной. Воздух свежеет. Ветер лёгкий, едва шевелит волосы. И я чувствую, что я — есть.

— Ладно, красавица. Где-то там в прошлом у тебя была причина быть такой. Надо бы её найти.

Капсула ждёт. Открытая, тёплая, как нора, которая уже привыкла к своему зверю.

Наклоняюсь, подбираю комбинезон — затягиваю обратно на плечи. Молния поднимается с привычным щелчком. Материал облегает тело, как вторая кожа. Уже не раздражает. Уже — моё.

Забираюсь внутрь. Осторожно. Знакомо.

Шлем лежит рядом. Кладу на колени. Смотрю. Чёрный, герметичный, с тонким прозрачным забралом. Внутри — сенсоры, фильтр, прокладка. Надеваю. Плавно, без суеты.

Система включается — мягкий гудок, индикатор слева. Опускаю светофильтр. Всё заливается синим оттенком.

Снаружи ещё светло — но свет уходит, медленно, как вода из раковины. Не ночь. Скорее — мир ещё не решил, сколько темноты оставить.

Ложусь. Голова на опоре. Тело расслаблено. Капсула принимает меня обратно — молча, без вопросов, как будто знает: мне сейчас нужна не беседа, а стены.

Глаза закрываются. Мысли — ещё идут.

— Что это было... Где я... Почему ничего не помню... Кто я вообще такая...

Ответов нет. Но есть факт. Я здесь. Я жива. Я — есть. И я красивая. Этого достаточно, чтобы встретить следующий день.

Ворочаюсь. Чертовски неудобно это делать в узком ложементе — он проектировался для посадки, не для сна, и это чувствуется. Шлем на голове, фильтр опущен. Свет мягкий, голубой. Капсула держит температуру, как скорлупа.

Дышу спокойно. Медленно. Глаза закрыты. Вроде бы — всё. Можно спать.

Но что-то внутри не отпускает. Не тревога. Не страх. Скорее — настороженность. Мысли пытаются угаснуть, но не гаснут.

Проваливаюсь — мгновение — и тут же просыпаюсь. Тело спокойно. Но внутри что-то слушает. Как будто где-то во мне бдит мой собственный часовой, который не собирается спать и всё время тормошит изнутри.

Капсула молчит звукоизоляцией. Но я всё равно прислушиваюсь — к любому намёку на звук. Будто сквозь стенки можно уловить, как трава шевелится. Или как вдалеке хрустит шаг под ногами чего-то чужого.

Может, воображение. Может — нет. Но меня не отпускает.

И я продолжаю слушать. Вынуждена слушать…

...Дом.

Большой. Светлый. С колоннами, верандой, высоким фасадом.

Лужайка перед ним зелёная, аккуратная, будто её каждое утро причёсывают.

Воздух тёплый, пахнет травой и пылью.

Сбоку — деревянный загон и конюшня. Простая, с открытыми створками. За забором — лошади. Пасутся, фыркают, шевелят хвостами.

Где-то скрипит калитка, кто-то проходит с ведром. Слуги. Никто не обращает внимания.

Она здесь — как рыба в воде.

Она маленькая. Это чувствуется по тому, как легко бегут ноги, по высоте взгляда, по тому, как кажется большим всё вокруг.

Колени голые, платье светлое, короткое. Волосы по плечи. Всё большое, всё родное и незнакомое одновременно.

Дверь тяжёлая. Но поддаётся. Она толкает её всем телом.

Вбегает внутрь. Светлее, чем снаружи. Пахнет выпечкой, фруктами, тёплым деревом. На кухне кто-то возится у плиты, но она даже не смотрит.

На столе — фрукты. Груша, персики, виноград.

И яблоко. Большое, блестящее, красное.

Тянет руку, хватает — холодное, гладкое, тяжёлое. В ладони не помещается. Подхватывает другой рукой. Двумя руками тянет ко рту, пытается укусить —

И сзади — голос.

Простой. Спокойный. Но что-то в ней сразу отзывается. Словно он жил в ней всегда. Словно она знала его раньше, чем научилась говорить.

— Алиса. Алиса, ну-ка давай руки мыть…

… Просыпаюсь. Без рывка. Глаза открыты. Всё то же — свет, фильтр, капсула. Но что-то изменилось. Что-то из глубины всплыло на поверхность.

Губы шевелятся сами.

— Алиса...

Слово звучит непривычно и родно одновременно. Я не вспоминаю — я знаю.

Я — Алиса.

Тянусь к шлему. Светофильтр уходит вверх.

Через стекло фонаря в капсулу проникает свет — еле заметный, тёплый. Ещё не утро, но уже не ночь. Воздух за стеклом как будто набирает плотность, готовится к чему-то.

Там, в глубине, в той стороне, где заканчивается взгляд — начинает проявляться древо. Не сразу. Сначала — просто яркость, как будто воздух уплотняется светом. Потом — очертания. Ветви. Словно кто-то медленно выпускает его наружу, как дыхание, которое долго держали в груди.

Оно не двигается. Но оно появляется. Медленно, спокойно, с достоинством того, кто знает, что его подождут.

И вдруг — выше. В стороне.

В небе висит кольцо.

Не ровное — слегка вытянутое, неидеальное. Через него проходит тонкая, почти незаметная линия, как игла, пронзившая небо.

Оно не сияет. Но вокруг него всё становится тише. Будто звук, воздух, даже мысли сгущаются, чтобы не потревожить. Как будто у неба есть место, которого лучше не касаться — и вот оно.

Тянусь к панели. Нажимаю.

Створки фонаря с лёгким шипением расходятся в стороны и уезжают назад.

В уши врывается звук. Будто кто-то вытащил пробку из плотной тишины. Мир наполняется разом: стрекот, шорох травы, далёкие щелчки — всё это как фон, как дыхание поверхности, которая проснулась раньше меня.

Не двигаюсь. Смотрю на кольцо. Оцепенение — тёплое, не пугающее. Как будто что-то внутри замирает, чтобы не спугнуть взглядом.

Губы сами шепчут:

— Это не звезда...

Пауза.

— Не планета...

Смотрю.

— Что это?..

Внезапно — красная полоса рассекает небо. Рвёт сумерки, оставляя за собой шлейф. Мгновение — вспышка. Ракета распадается на десятки искр.

А следом — зелёная.

Они зависают одна над другой. Как следы. Как чьи-то следы, оставленные прямо в небе.

4

Стоит здание. Незаметное, тихое. Не стремится привлечь внимание, не зовёт, не выделяется. Но если остановиться рядом, если дать себе паузу — оно начинает рассказывать. Не словами. Просто присутствием.

Обшивка сбоку старая, с маркировкой, которую выцвели годы. На углах — деревянные накладки, словно снятые с другого строения, из другого времени. Швы — каждый своего цвета, будто делали их разные руки и в разные годы. Петли — не из одного комплекта, словно собраны из разных замыслов, но ни один из них не спорит с другим. Всё вместе — дом, собранный из частей, принесённых из разных миров. В каждом строили по-своему. Но всегда — руками.

Сложили его не по чертежу, а по памяти. Или по ощущению. Будто кто-то просто знал, что это должно быть — и делал. Без схем, без расчёта, без вопросов.

Крыша накренилась — но её подпёрли. Не бросили. Где-то металл стал гладким от частых прикосновений — он помнил руки, даже если руки не помнили его. Где-то трещину затёрли глиной. Симметрии нет. Совершенства нет. Но в этом — что-то живое. След того, что прошло через смену времён, через циклы и распады — и всё же собралось здесь, в одном месте. Не потому что должно было. А потому что кто-то не дал ему исчезнуть.

Каждая доска, каждый болт — будто шепчет:

Меня не просили быть. Мне позволили.

Поначалу его даже не строили — просто собрали, чтобы было где остановиться. Первой была семья латиносов. Говорят, у них вера хранилась не в словах, а в жестах. В делах. В тишине, которая передаёт смысл без объяснений. Потом присоединились Раши. Не спорили, не обсуждали. Делали рядом, так же молча. У каждого — своё. Но вместе.

Сейчас к тем, кто начинал, присоединились их дети. Они не закладывали основание, не выбирали форму. Просто остались. Заботятся. Прибираются внутри. Обновляют рисунки, если те поблекли. Иногда добавляют новые. Не потому что нужно — а потому что руки сами тянутся. Без вопросов. Без слов.

На стенах — изображения. Некоторые чёткие, будто нарисованы по памяти, которая не хотела отпускать. Другие — наивные, грубые, детской рукой. В каждом — лицо. Неизвестное, но важное. Глаза сами ищут его в пятнах цвета.

В углу — глиняная фигура. Слепленная просто, почти небрежно. Похожа на женщину. Или на мать. Или на кого-то, чьё имя никто не помнит, но чьё присутствие всё ещё нужно. Лицо почти без черт, складки сбиты. Но в ней есть что-то, от чего ноги останавливаются сами.

Их мало — тех, кто приходит и остаётся. Не заглянуть — а остаться и что-то подправить. Пересчитать по пальцам. Но они есть.

Никаких табличек. Никаких указателей. Кто-то проходит мимо, не замечая. Кто-то бросает взгляд. Единицы заходят внутрь.

Но здание стоит.

Потому что его построили.

И потому что ему дают быть.

И этого — достаточно.

°°°

Вышла из модуля — и воздух встретил как пощёчина. Не грубо, но откровенно.

Внутри влажность держится стабильно, температура ровная. А тут — сушь, будто воздух выжали и забыли вернуть ему остаток. Кожа почувствовала перемену мгновенно — холодком, сухим и липким, как после укола. Щёки стянуло. Глаза начали чесаться. Даже в носу — будто песок поселился и обживается.

Просто стою. Не из-за усталости — скорее из привычки. Ноги ещё идут, а внутри — я уже остановилась. Может, чтобы дать себе мгновение тишины. Может, чтобы убедиться, что всё ещё на месте.

А мысли уже идут. Без разрешения, без стука, как пациенты, которые не записывались.

Ресурс. Гели. Расход. Кому — сегодня. Кому — уже не надо. Кого вытянем. Кого просто поддержим до конца. Кого потеряем — и как сказать об этом.

В медкоме всё пока держится. «Пока» — слово, которое с каждым месяцем тяжелеет. Аппаратура стареет. Что-то тянем вручную, остальное — на грани. Принтеры выдают искажения. Материалы почти на исходе. Порой проще собрать руками, чем потом разбирать обломки напечатанного. Да и руки устают. Но пока есть. Пока движутся. Пока слушаются.

Гели давно по норме. Не как раньше — сколько нужно, столько и идёт. Теперь — по каплям. Каждая ампула стала золотом, которое не блестит, а молчит и ждёт, кому достанется. И скоро даже норма станет роскошью. Будем решать не по случаю, а по шансу. Не потому что хочется — потому что больше нельзя иначе.

С обезболами — та же история. Раньше я думала — чем помочь, в какой дозировке, с каким эффектом. Сейчас вопрос другой: смогу ли вообще. Иногда глаза сами ищут старые записи — как делали, кого вытягивали. Но всё не так. И всё не те. Слишком много пустых строк в реестре. Каждая — чьё-то имя, которое больше не нужно записывать.

Когда Шёпот Листвы была рядом, многое решалось иначе. Нам не нужно было договариваться — всё происходило само. Она приходила и делала. Без лишних слов. Не гналась за схемой. Просто чувствовала. Знала, куда встать. Знала, что сказать. Иногда молчала — и этого было достаточно.

Иногда казалось — человек вот-вот уйдёт. Без реакции, на капле дыхания. А утром — он уже просит воды. Не всегда. Но с ней это случалось чаще, чем позволяла статистика. И мне легче было не только работать — но и просто дышать.

Сейчас её нет. И всё на мне. Тяну, как умею. Но иногда ловлю себя на том, что жду её шагов. До сих пор. Надеюсь на шорох одежды. На взгляд через плечо. Но его нет. И тишина на том месте, где он был, — самая тяжёлая тишина в медкоме.

Пошла вдоль периметра. Пыль висела в воздухе, как паутина, которую некому снять. Мысли прыгали, перескакивали, крутились, как заевшая карусель. Некоторые — старые. Некоторые — как будто не мои. Как будто кто-то внутри — чужой и уставший — крутит этот барабан, а я просто смотрю.

Свернула по короткой — к себе. Мне по статусу полагается. Живу отдельно. Да и не хотелось больше ночевать в медкоме. Слишком много тишины. Не той. Тишина медкома стала звенящей. Она не лечит — она смотрит. Как пустой коридор после эвакуации.

Гена обычно заходил сам. Без предупреждений. Без слов. Просто появлялся — как будто всегда был здесь. Не нужно было даже поднимать глаза — он уже стоял у двери. Или в углу. Или просто дышал рядом. Иногда не приходил — и это тоже было формой присутствия. Он знал, когда лучше не приходить.

Сейчас его нет. Неделю. Может, чуть больше.

Ладно. Если что — зайду сама. Не в гордости дело. Он мог быть занят. Совещания, Тинг, кулаки, шарды. Проблем хватает.

А может — просто я стала другой. А он — тот же.

Волосы теперь короткие. Каре — проще. Не заплетаются в косу. Суше, быстрее. Никаких замков на шее, как раньше.

А раньше были длинные. Русые, тяжёлые. Он шутил тогда:

— Варвара, краса, длинная коса.

Я спрашивала:

— Ты сам придумал?

— Нет, народное. Из тех времён, когда динозавры ещё вылуплялись яйцами, а мамонты были лысыми.