Юмори. Молодая вода

Я не буду описывать этот день подробнее. День был серый и скучный, как положено таким дням.

Из гостей держались по-разному. Морита-сан ходил по коридору туда-сюда и дважды спросил, не заберут ли его плёнки как вещественные. Ему сказали, что нет. Накаяма-сан сидела в общей комнате почти весь день. Она плакала. Не так, как плачут на похоронах чужих людей, — громче. Она гладила чашу и говорила: «Он же начал улыбаться. Я же видела, он начал». Акико-сан меняла ей чай, и Накаяма-сан брала свежую чашу обеими руками, как берут что-то, что нельзя расплескать.

Из всех нас его жалела одна она. Мы горевали по дому, по празднику, по себе. Она горевала по нему. Я запомнил это, потому что это было красиво.

Вечером, уже в сумерках, пришла мадам Рэйко. Она принесла от чайной сладости для гостей — так полагалось, — и постояла в генкане, не заходя. На ней было тёмное кимоно и канзаси — лаковая шпилька в высокой причёске, единственная на всю долину; канзаси носят не так, как носят заколки, её носят, как звание. Мадам Рэйко была из Токио, и канзаси была её Токио. Она сказала бабушке что-то тихо, бабушка поклонилась, и на этом визит кончился. Я подумал тогда, что она пришла посмотреть, как дом держится. Дома смотрят, как держатся, когда в них кто-то умер.

Утром двенадцатого Морита-сан уехал в уезд. Он вёз свои плёнки — проявка была только там, и ждать её полагалось неделю. Он жаловался на это у стойки, собирая ремни: целая неделя, Мидзумото-кун, понимаете ли, неделя, кадры с Канбо, которого не было. Я сказал, что понимаю. Он уехал на девятичасовом автобусе, сидя у окна с сумкой на коленях, как сидят с чем-то живым.

Инспектор уехал в тот же вечер. Он сказал бабушке: «Пока это несчастный случай». Он сказал «пока» так, как говорят люди, которые ставят закладку в книге. Потом он поклонился ей на тот же угол, что и при встрече, и сел в серый автомобиль.

Факс ушёл в Осаку в двадцать три сорок. Обратный ещё не пришёл.

Глава 7. Письмо из Осаки

Тринадцатого октября серый автомобиль приехал снова.

Я увидел его из окна ресепшена и успел подумать, что инспектор Куросуми — единственный человек в долине, чьи приезды никто не обсуждает заранее. Он вошёл, поклонился бабушке на знакомый угол и попросил чая. Это было новое. В прошлый раз он не просил ничего.

Бабушка посадила меня наливать. Это означало, что мне разрешено слушать.

Инспектор положил на стол лист бумаги. Не блестящий факсовый, а обычный, копировальный, с шапкой уездного отделения. Он не читал его вслух. Он сказал так:

— Из Осаки ответили. Компания «Грин-Инн Кансай» подтверждает: в двадцать три сорок десятого октября от их сотрудника Кадояма Рёта поступил итоговый отчёт по объекту «Сакурая». Компания предоставила текст. — Он помолчал. — Рекомендация господина Кадояма: сделку не проводить. От покупки отказаться.

Я смотрел на бабушку. Она держала чашу обеими руками и смотрела на лист.

— Отказаться, — сказала она. — Он решил нас не продавать.

— Решение принято им до гибели, — сказал инспектор. — И зафиксировано. Отдельно зафиксировано следующее. — Он взял лист и всё-таки прочёл, потому что на такие вещи у него была процедура: — «Обнаружил примечательный архивный материал по истории титулов на землю участка. Подам отдельный меморандум». — Инспектор опустил лист. — Меморандум в компанию не поступил.

В комнате было тихо. За стеной дышала труба. Я думал о чемодане Кадояма-сан, который увезли в уезд с его вещами, и о том, что человек, который написал «подам отдельный меморандум», собирался домой с двумя победами сразу.

— Оками, — сказал инспектор. — Я обязан пересмотреть характер происшествия. Несчастный случай не подтверждается. Показания будут сняты повторно. — Он сказал это ровно, без удовольствия. — У человека, сорвавшего сделку, появляются люди, которые в этой сделке нуждались. У человека, собравшегося писать меморандум, — люди, которым меморандум был не нужен. Это два разных списка. Возможно, они пересекаются.

Бабушка пила чай. Потом спросила:

— Вы приехали спросить, кто в этих списках, инспектор?

— Я приехал спросить про архив, — сказал он. — Что за материал по титулам мог найти чужой человек в чужом городе за три недели?

И тут я сказал — потому что это было моё, я это видел:

— Реестр. У него была копия реестра. Тысяча девятьсот сорок шестой год.

Инспектор повернулся ко мне. Я рассказал про чаепитие шестого октября. Про папку, и копию, и столбцы с печатями, и подпись, которую нельзя было прочесть. Про «я ведь не только мерял, я ещё и читал». Про обещание рассказать старую историю долины — «эта, сказал он, с бумаги». Инспектор писал. Я говорил всё это и слышал себя со стороны, и мне было не по себе от того, как хорошо это складывалось. Факты, которые складываются хорошо, — это потом называют уликами. Тогда я этого слова не произнёс даже про себя.

— Восточное крыло, — сказала бабушка. — Там архив дома. За пятьдесят лет. Он спрашивал про него один раз. Я показала ему дверь.

— Кто ещё знал, что он там бывает?

— Все, кто видел его с пылью на рукаве, — сказала бабушка. — Он не прятался.

Инспектор записал. Потом он спросил про сделку — прямо, как спрашивают про погоду у метеоролога. Кому в долине была нужна продажа «Сакураи». Бабушка ответила не сразу. Она никогда не отвечала сразу, если ответ был про людей.

— Кооперативу, — сказала она наконец. — Огасавара-сан считает, что сеть поднимет долину. У него цифры. У него всегда цифры. — Она помолчала. — И мой сын присылал письма. Из Токио. У него тоже цифры, только другие.

Это было единственное, что она сказала про Кадзуо. Она сказала это так, как говорят о погоде в другом городе: точно и без оценки. Инспектор записал и то, и другое, и я понял, что два списка из его процедуры только что получили первые имена.

Дальше были два дня, которые я не буду разворачивать.

Слух пошёл по долине быстрее, чем ходит автобус. Митико-сан никому не рассказывала — она была профессионал, — но долина не нуждалась в рассказах: серый автомобиль приехал второй раз, и этого было достаточно. У чайной говорили про фирму. У кооператива не говорили ничего, и это было заметнее всего. Огасавара-сан прошёл по Улице в среду с папкой, и все, кто видел его, потом говорили, что он был мрачен. Я не знаю, был ли он мрачен. В среду вся долина была мрачная.

Я думал про фирму. Это было самое простое: большая сеть, сорванная сделка, чужой город, и человек, который утонул в самый удобный для кого-то момент. Я рисовал себе людей в сером, которые приезжают по серпантину и уезжают по серпантину. Это было удобно думать, потому что тогда виноватый был не наш. Я запомнил, как удобно было это думать.

Инспектор уехал в четырнадцатое, оставив расписание повторных показаний. Бабушка проводила его до генкана. Он сказал на пороге — тихо, но я стоял рядом:

— Оками. Он собирался рассказать вам старую историю в день отъезда. Кто-то узнал об этом раньше. Или не узнал. Это две разные задачи.

Бабушка поклонилась ему. Она не сказала ничего.

Старую историю он так и не рассказал. Но долина умеет хранить истории. Это я знал уже тогда.

Интерлюдия №3

Распечатка факса. Отправлено: 10 октября, 23:40. Абонент: «Сакурая», через узел почты Юмори. Получатель: «Грин-Инн Кансай», Осака, отдел развития. Лог № 1187, подтверждение передачи — 23:41.

ИТОГОВЫЙ ОТЧЁТ. Объект: рёкан «Сакурая» и участок у реки, долина Юмори. Оценщик: Кадояма Р., старший.

1. Состояние объекта: удовлетворительное. Главное здание — перестройка 1924 г., фундамент и сваи в порядке. Источник стабилен: 52 °C, дебит ровный, журнал замеров с 1951 г., отклонений нет.

2. Клиентура: постоянная, возвращаемость высокая. Сезонность выраженная. Модернизация под сетевой стандарт — нерентабельна.

3. РЕКОМЕНДАЦИЯ: от приобретения отказаться. Повторные предложения владельцу не направлять. Основание — п. 2 и нижеследующее.

4. Отдельно: при работе с архивом объекта обнаружил примечательный материал по истории титулов на землю участка (копия уездного реестра, 1946 г.). Материал требует проверки и, возможно, юридической оценки прав всех сторон. Подам отдельный меморандум по возвращении. Прошу никаких действий по объекту до меморандума не предпринимать.

Выезжаю 11 октября, автобус 09:10. Кадояма Р.

Глава 8. Р