Евлампий выходит из тени

— Марк, — представился он, оглядывая Лину так, будто она была диваном сомнительной расцветки. — Можно просто Марк. Если вам захочется назвать меня Маркуша, я не обижусь, но запомню. А это что?

Он указал на плюшевого хомяка.

— Это Евлампий, — сказала Лина, инстинктивно прижимая игрушку к груди.

— Он часть образа?

— Он часть души.

Марк задумался на секунду, потом кивнул:

— Ладно. Души я не трогаю. У меня на них аллергия. Но всё остальное — трону, причешу и переодену.

Он обошёл Лину по кругу, как акула, присматривающаяся к туристу.

— Платье, — произнёс он с интонацией патологоанатома, — куплено в торговом центре «Уныние».

— В «Ашане», — честно сказала Лина. — Там была распродажа.

Марк закрыл глаза. Казалось, он считает до десяти.

— Хорошо. Мы это сожжём. Не сегодня — сегодня у меня плотное расписание. Но в следующую среду у вашего платья будет несчастный случай с утюгом. Вы поняли меня?

— Поняла.

— Дальше. Волосы. Вы их моете или просто надеетесь на лучшее?

— Мою. Шампунем.

— Каким?

— Ну… который в супермаркете. Там была акция «два по цене трёх».

Марк приложил руку к сердцу, как будто его ранили.

— Вы слышите? — спросил он у потолка. — Это звук умирающей эстетики.

Потолок молчал. Видимо, привык.

— Хорошо, — Марк выдохнул. — Я не буду спрашивать про косметику. Я боюсь ответа. Мы начнём с нуля. Чистый холст. Из чистого холста я могу сделать если не шедевр, то хотя бы не катастрофу.

— Спасибо, — сказала Лина. — Наверное.

— Не благодарите. Мне платит Верховцев. И, честно говоря, я не понимаю, зачем вы ему. Но это не моё дело.

— Мне тоже непонятно.

Марк посмотрел на неё внимательнее:

— Знаете, обычно авторы, которых приводит Роман, делятся на два типа. Первые — раскрученные звёзды, которые и так всё могут. Вторые — чьи-то протеже. А вы… вы ни то, ни другое.

— Я — третье. Ошибка в матрице.

Марк улыбнулся — впервые за всё время:

— Ошибки в матрице — мои любимые клиенты. С ними хотя бы интересно.