Мой дом наоборот

Она резко отвернулась от окна, словно ее застали за чем-то постыдным, подошла к письменному столу и выдвинула нижний ящик. Под ворохом старых тетрадей и ненужных бумаг она нащупала потрепанный блокнот. Обычный, дешевый, в клеточку, купленный когда-то в подземном переходе у метро за смешные сорок рублей. Таких блокнотов у нее была целая стопка. И все они были заполнены неровным, прыгающим почерком. В них она писала, когда никто не видел и не мог застать за этим "глупым", как выразилась бы мама, занятием.

Стихи.

Глупые, наивные, корявые и несовершенные, полные подростковых метафор и слишком громких слов. Строчки, которые вырывались изнутри, как воздух из проколотого шарика. Она никогда и никому их не показывала. Даже лучшей подруге. Которой у нее, по большому счету, никогда и не было. Были приятельницы для совместных фотографий в инстаграм.

Ручка легла в пальцы привычным, почти интимным жестом, заскользила по бумаге, оставляя за собой влажный чернильный след.

Стеклянный дом до неба достает,

Внутри так тихо, что звенит в ушах.

Здесь каждый что-то важное жует,

Но счастье не живет на этажах.

А там, внизу, где свет в окне горит,

Где пахнет хлебом и вареньем от плиты,

Там кто-то просто рядышком сидит,

И зажигает звезды с высоты.

Она перечитала написанное, шевеля губами. Мучительно поморщилась, чувствуя, как к щекам приливает краска стыда.

— Глупость какая-то. Сентиментальная, сопливая чушь. "Зажигает звезды с высоты" — надо же было такое придумать. Стыдобища.

Она дернула уголок листа, собираясь с хрустом вырвать его, смять и выбросить, но рука замерла на полпути. Пальцы дрогнули и разжались. Не смогла. Бережно, почти нежно она разгладила страницу, закрыла блокнот, спрятала его обратно под ворох бумаг в ящике и с глухим стуком задвинула его до упора.

За огромным панорамным окном окончательно стемнело, мир погрузился в чернильно-синюю ночь. Город внизу горел миллионами равнодушных огней. В каждом из них теплилась чья-то жизнь — настоящая, полная забот и радостей. И только в ее огромном окне, высоко-высоко над землей, горел холодный электрический свет лишь для нее одной.

Алиса резким движением задернула тяжелые портьеры, отрезав себя от этого манящего и недоступного мира внизу.

Рухнув на кровать не раздеваясь, уставилась в идеально белый, без единой трещинки, потолок. Перед глазами, словно навязчивое видение, снова и снова вставали серые глаза. Насмешливые. Спокойные. Глаза, которые смотрели сквозь нее, не замечая ни брендовой одежды, ни статуса. И отчего-то эти глаза не давали ей покоя сейчас сильнее, чем все ее одиночество, вместе взятое.

— Дурак. — прошептала она в густую, обволакивающую темноту спальни. — Курьер несчастный. Принес посылку, так езжай себе дальше.

Но глубоко внутри, где-то под сердцем, что-то предательски дрогнуло. Что-то тонкое, хрупкое и совершенно незнакомое. Чему она пока не могла найти ни названия, ни объяснения. И это пугало ее гораздо больше, чем перспектива провести еще один вечер в одиночестве.

***

А на другом конце города, в старом районе, где улицы освещались редкими желтыми фонарями, а асфальт помнил еще советские трактора, в обыкновенной трехкомнатной хрущевке на пятом этаже без лифта Егор сидел за кухонным столом и чистил картошку. Старый, видавший виды нож с деревянной ручкой привычно лежал в его ладони, срезая тонкую коричневую кожуру длинной, непрерывной спиралью. Картофелина за картофелиной уходила в эмалированную миску с холодной водой.

Отец возился у плиты, помешивая деревянной лопаткой нарезанный полукольцами лук на старой, закопченной по краям чугунной сковороде. Эта самая сковорода эта досталась еще от бабушки.

По маленькой кухне плыл густой, сладковатый запах жареного лука, смешанный с ароматом свежего черного хлеба, который отец еще с утра купил в булочной за углом. От этого запаха становилось тепло и спокойно. Егор невольно поймал себя на мысли, что ради таких вот тихих вечеров он и готов таскать тяжести и развозить посылки по всему городу.

— Ну, как школа? — спросил отец, не оборачиваясь от плиты. — Рассказывай давай. Элитная гимназия, не хухры-мухры. Не зазнавайся там, смотри, в своей элитке. Помни, кто ты и откуда.

— Нормально. — Егор ловко отправил в миску картофелину и потянулся за следующей. — Класс как класс. Ничего особенного. Парты такие же деревянные, доска такая же зеленая. Девки все накрашенные, как на витрину, духами за километр несет. Пацаны с понтами, чуть что — сразу за телефоны хватаются, меряются, у кого модель новее. Одна особенно меня сегодня чуть не сбила.

— Красивая? — отец чуть повернул голову.

В его голосе Егору послышалась едва заметная усмешка.

— Да не в этом дело, пап. — отмахнулся он, стряхивая с пальцев картофельные очистки в мусорное ведро. — Стервозная по самое не балуй. Принцесса местная. Смотрит на всех, как на грязь под ногами. Утром поругались с ней конкретно.

Отец обернулся, вытер руки о край старого ситцевого фартука в цветочек, который они с сыном в шутку называли "семейной реликвией".

— Из-за чего поругались-то? — прищурился с неподлельным интересом. — Ты ж у меня обычно парень неконфликтный. Что она тебе сделала?

— Да из-за ерунды, если честно. — Егор вздохнул, вспоминая утреннюю сцену. — Место на парковке не поделили. Она на своем розовом скутере дорогущем, вся из себя такая, шлем в стразах, перчатки белые кожаные. А я на велике. Она встала прямо поперек проезда, мусоровоз сигналит, все орут, а ей хоть бы хны. Думает, наверное, что ей всё можно и весь мир перед ней должен расступаться. Папа у нее богатый, сеть отелей по всей Европе, мама богатая, бутики в Париже. А сама, по-моему, глубоко несчастная. Я таких сразу вижу.

Отец прислонился бедром к кухонной тумбе, скрестил руки на груди и внимательно посмотрел на сына.

— Это ты как понял, сыщик? — загорелое лицо с гоубокими морщинками вокруг глаз стало серьезным. — За пять минут знакомства? Или ты уже мысли научился читать?

Егор пожал плечами и, прежде чем ответить, пододвинул к себе миску с очищенной картошкой, проверяя, не осталось ли где "глазков".

— Глаза. У нее глаза слишком гордые, понимаешь? Взгляд такой, что прожжет насквозь любого, кто посмеет приблизиться. А такие глаза бывают только у тех, кто до смерти боится показать, как ему на самом деле больно. Это как защита. Как броня. Она смотрит на всех сверху вниз не потому, что правда считает себя лучше, а потому что по-другому не умеет.

Отец усмехнулся, покачал головой, подошел к столу и по-отечески, всей своей широкой и теплой ладонью, взъерошил сыну волосы.

— Философ ты мой. Психолог доморощенный. И в кого ты у меня такой уродился? Ладно, давай сюда картошку, горе-сыщик. Сейчас ужинать будем, пока лук не подгорел окончательно.

Егор передал миску, но из-за стола не встал. Он мялся, крутил в пальцах подвернувшуюся под руку чайную ложку, разглядывая потертый узор на клеенке. Вопрос, который он носил в себе уже несколько недель, вдруг подкатил к горлу. И сдержать его он уже не мог.

— Пап. — его голос прозвучал тише, чем обычно, почти глухо. — А мама… она ведь никогда не вернется? Совсем-совсем?

Тишина повисла в кухне такая густая, что, казалось, ее можно было резать ножом. Слышно было только, как на плите угрожающе шипит лук на сковороде. Отец медленно отвернулся обратно к плите. Но Егор заметил, как напряглись его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжимающих деревянную лопатку, как он на мгновение замер, словно раздумывая над каждым словом.

— Сын, — наконец произнес он. — мы же с тобой уже говорили об этом. И говорили не раз. У нее своя жизнь теперь, у нас с тобой — своя. И мы с тобой, Егорка, прекрасно справляемся. Вдвоем. Разве нет?

— Я знаю, пап. — поспешно ответил Егор, чувствуя, как внутри что-то болезненно сжалось. — Я просто спросил. Просто... вспомнилось что-то. Сам не знаю почему...

Они ели молча, под мерное тиканье старых ходиков на стене и редкие звуки с улицы. Ужин был простой, без затей — рассыпчатая картошка с золотистым жареным луком, хрустящие соленые огурцы прямо из трехлитровой банки, которую они засаливали еще прошлым летом вместе, черный хлеб с хрустящей корочкой, да по кружке крепкого черного чая с сахаром. Простая, можно сказать, солдатская еда. Но Егору она казалась вкуснее любых ресторанных деликатесов, любых трюфелей, устриц и прочей буржуйской ерунды, которой, он был уверен, питалась та принцесса в своей башне из стекла и бетона. Потому что рядом сидел отец, пусть и усталый после смены, но находящий в себе силы улыбаться и спрашивать про школу. Потому что на столе лежала клеенка в цветочек, которую они вместе выбирали на рынке. Потому что в старой духовке тихо потрескивал огонь. Потому что здесь, в этой маленькой кухне с облупившейся кое-где краской на стенах, был дом. Настоящий дом.

После ужина, составив посуду в раковину и наскоро ополоснув ее под краном, Егор ушел в свою комнату, крошечную, всего девять квадратных метров, но зато полностью его собственную. Он сел за старый письменный стол, заваленный учебниками, тетрадями и деталями от разобранного приемника, включил старенький, но все еще бодро работающий ноутбук и открыл задание по физике.

Но мысли, непослушные и своенравные, улетали куда-то совсем не туда, далеко за пределы школьной программы. Он поймал себя на том, что уже минуту смотрит в одну точку, вертя в пальцах карандаш.

Он вспомнил, как эта девчонка, эта Алиса Ветрова, смотрела на него утром на парковке. С вызовом, с искренней, почти детской злостью, с готовностью вцепиться в глотку любому, кто посмеет посягнуть на ее территорию. А потом, когда он просто молча прошел мимо, не вступая в перепалку, в ее глазах на какую-то долю секунды мелькнуло что-то совсем другое. Что-то, что она тут же спрятала за новой волной негодования.

Растерянность?

Ранимость?

Интерес?

Он так и не понял до конца.

— Принцесса. — тихо усмехнулся Егор сам себе под нос.

Мотнув головой, заставил себя опустить взгляд в учебник. Но перед глазами, словно навязчивая картинка, всё стоял тот самый розовый скутер, сверкающий на солнце шлем в стразах, разметавшиеся по плечам светлые волосы...

И глаза. Очень красивые, очень дорогие, обрамленные пушистыми ресницамипри этом очень, очень грустные глаза. Глаза человека, у которого есть всё и в тоже время нет ничего.

Глава 3. Дом, где пахнет деревом

Суббота выдалась на редкость паршивой. Родители Алисы, как обычно, были в разъездах, Катька Золотаревская укатила с семьей на выходные в Геленджик (в октябре, серьезно?). Остальные одноклассники, с которыми можно было бы потусить, дружно заболели или делали вид, что заболели, лишь бы не тащиться в такую промозглую погоду в торговый центр.

Алиса провалялась в кровати до обеда, листая ленту Инстаграма и рассматривая чужие счастливые лица. Кто-то завтракал в кафе с видом на море, кто-то обнимался с парнем на фоне осеннего парка, кто-то просто смеялся в компании друзей.

У нее не было ни моря, ни парня, ни компании. Было только огромное окно, за которым лил противный октябрьский дождь, да тишина, нарушаемая гулом холодильника.

В два часа дня до не дошло, что еще совсем немного и она сойдет с ума. Нужно было срочно сменить обстановку, выбраться. Куда угодно. Хоть в магазин за ненужной жвачкой.

Она натянула джинсы, свитер, накинула плащ, сунула ноги в кеды и выскочила из квартиры, даже не глянув на себя в зеркало. Консьерж внизу удивленно поднял брови. Обычно Алиса Ветрова не позволяла себе выйти на улицу без макияжа и укладки.

— Машину подавать? — спросил он.

— Нет, пешком пройдусь. — буркнула Алиса и нырнула под дождь.

Город встретил мокрым асфальтом, чавкающими под ногами лужами и серым небом, которое нависало так низко, что, казалось, до него можно дотянуться рукой. Алиса шла без цели, просто вперед, сворачивая в незнакомые переулки, разглядывая старые дома, облупившуюся краску на фасадах, рекламные вывески на кириллице, которые в центре давно заменили на английские.

Спустя время она забрела в какой-то спальный район. Пятиэтажки, девятиэтажки, хрущевки с облезлыми балконами, заставленными лыжами и старыми чемоданами. Детские площадки с ржавыми качелями. Магазины с кривыми вывесками "Продукты 24 часа". Все это было так непохоже на ее центр с охраняемыми жилыми комплексами и вылизанной плиткой, что Алиса невольно засмотрелась.

И вдруг она увидела его.

Егор. В той же серой худи, натянув капюшон на голову, он шел по тротуару. Рядом с ним шел мужчина в рабочей спецовке и большой сумкой в руках. Они о чем-то разговаривали. Мужчина, видимо отец, активно жестикулировал, а Егор кивал и улыбался. Не насмешливо, как в школе, а по-настоящему, тепло.

Алиса замерла за углом дома, даже не понимая, зачем прячется. И сердце отчего-то забилось быстрее. Егор с отцом свернули во двор, подошли к подъезду одной из пятиэтажек. Отец поставил сумку на землю, достал ключи и... в этот момент Егор обернулся.

Алиса вжалась в стену, хотя он не мог ее видеть. Было слишком далеко, да и дождь заливал стекла очков, которые она надела вместо линз. Но почему-то показалось, что он смотрит прямо на нее.

Отец открыл дверь, они зашли внутрь. Дверь захлопнулась.

Алиса стояла под дождем и не могла сдвинуться с места. Просто стояла и смотрела на облезлую дверь, за которой скрылись эти двое. Отец и сын. Вдвоем. Им не нужны были розовые скутеры и панорамные окна. Им хватало друг друга.

Она не заметила, как по щеке потекла вода. То ли дождь, то ли слезы. Уже не разобрать было.

Вечером того же дня Алиса лежала на кровати и смотрела в потолок. Перед глазами стояла запомнившаяся картинка: отец Егора ставит сумку на землю, Егор поправляет капюшон, они переглядываются и улыбаются.

Такая обычная сцена. Такая простая. И такая... недоступная для нее.

Она достала телефон, зашла в Инстаграм, нашла страницу Егора. Подписчиков — 43 человека. Фото — всего шесть. Последнее было выложено месяц назад. На снимке — старый мотоцикл, отремонтированный, покрашенный и подпись: "Почти готов. Скоро покажу, на что способен".

Ни одного селфи. Ни одного пафосного снимка в кафе. Просто жизнь.

Алиса листала, разглядывая каждую мелочь. На одном из фото — полка с книгами, сделанная своими руками (явно сам мастерил, видно по неидеальным стыкам). На другом — чашка чая на подоконнике. На третьем — отец чинил кран, под фото подпись: "Главный мастер. Учусь у лучшего".

Она задержалась на этом фото. Отец Егора был некрасивым, даже грубоватым. Но в его лице было столько спокойной уверенности, столько тепла, что Алиса вдруг почувствовала, как защипало в носу. Ее собственный отец... она не могла вспомнить, когда в последний раз видела его в рабочей одежде. Он всегда в костюмах, при галстуке, отутюженный, наглаженный, ненастоящий. И у него никогда не было таких морщинок у глаз. Потому что не от чего. Потому что он не улыбался по-настоящему. Или она просто не помнила.

Телефон пиликнул.

Сообщение от Катьки: "Алиска, привет! Как ты? У нас тут море, кайф! Держи фоточку". На фото Катька в купальнике на фоне серого моря, под дождем. Но с улыбкой до ушей.

Алиса нажала "лайк" и отложила телефон. Ей не хотелось никому отвечать. Не хотелось притворяться, что у нее все отлично.

Она снова открыла Инстаграм Егора и подписалась на него с левого аккаунта, который завела когда-то, чтобы следить за модными блогерами, не светя свое имя. Просто так. Просто чтобы видеть. Чтобы хоть немного прикоснуться к этой другой жизни, где пахнет деревом и вареньем, где чинят краны и красят мотоциклы, где есть простое человеческое тепло.

Через пять минут пришло уведомление: "@egor.sobolev начал читать вас".

Алиса даже подскочила на кровати. Он подписался. В ответ. Зачем? Он же не знает, что это она. Или знает? На аватарке у нее просто цветок. И имя — "liliya_flowers". Он не мог догадаться.

Но сердце бешено заколотилось.

В понедельник в школе Алиса делала вид, что Егора не существует. Сидела к нему спиной, не оборачивалась, не реагировала на его редкие реплики. Но кожей чувствовала каждое его движение. Вот он достал тетрадь. Вот перелистнул страницу. Вот почесал переносицу. Она даже знала, когда он смотрит на нее. В эти моменты затылок начинал гореть.

На большой перемене, когда Алиса стояла у окна в коридоре и делала вид, что очень занята телефоном, рядом возникла Катька.

— Слышь, Ветрова, а че это ты на этого нищеброда с левого аккаунта подписалась?

Алиса вздрогнула так, что телефон едва не выпал из рук.

— Чего?!

— Я говорю, ты на Соболева в инсте подписалась. У меня рекомендации вылезли. А я думаю, с чего бы это? Вы ж вроде не дружите.

— С ума сошла? — Алиса заставила себя рассмеяться. — С какого левого аккаунта? У меня один, ты знаешь.

— Ну, значит, показалось. — пожала плечами Катька.