Мажоры на помойке (не) валяются

– Ты… тебе нужна помощь? – голос не слушается, фраза выходит чуть хрипловатой.

Парень смотрит на нее. Взгляд тяжелый, уставший, с каким-то странным… огоньком?

Нет, вряд ли…

– Нет, – отвечает едва слышно.

И отворачивается обратно к баку.

Катя мнется. Что-то внутри нее сопротивляется такому ответу. Она лезет в карман джинсов, нащупывает смятую сотню.

– Возьми, – протягивает купюру она.

Парень оборачивается снова. Смотрит на деньги, потом – ей в глаза. Она видит эту гордость, это нежелание показаться уязвимым, только вот не понимает, откуда это.

По помойке лазать в поисках еды ему гордость, значит, не мешает, а взять деньги…

Купюру парень все-таки берет.

Отвечает сухо.

– Спасибо.

И возвращается к своему делу.

Кате больно на это смотреть. Ведь парень, честно говоря, не особо похож на бездомного. Скорее – на человека, который стал таким совсем недавно. А это – еще ужаснее.

Те, кто знали другую, хорошую жизнь, бывают абсолютно не готовы к улице. Катя таких встречала. Правда, чаще это были взрослые люди, лишившиеся всего из-за алкоголя, а тут… Молодой совсем.

Он вполне мог бы учиться в ее университете, на другом потоке или даже парой курсов старше…

– Извини, – снова зовет она. – Ты можешь поговорить со мной?

Парень замирает. Потом медленно выпрямляется, поворачивается. Смотрит на нее долго. Катя чувствует себя неловко – не потому, что страшно, а потому, что взгляд у него слишком тяжелый для такого красивого лица.

– О чем? – спрашивает он.

– Не знаю, – честно говорит Катя. – Просто… посиди со мной.

Она опускается прямо на бордюр, наплевав на странные взгляды прохожих. Складывает ладони на коленках. Парень наблюдает за ней, после чего садится тоже. Он опирается спиной о мусорный бак, будто это самое обычное место для разговора.

Вокруг витает запах переполненной мусорки, голову нещадно печет жара.

Скоро лето. Катя любит лето, но… Как она может думать о своих каникулах, когда кто-то ищет на помойке еду, чтобы ночью спокойно спать?

О чем говорить, Катя и сама не знает. Опыт подсказывает, что такие ребята не очень любят допросы о том, что с ними случилось, и как они оказались на улице…

– Как тебя зовут? – спрашивает она.

– Ник…колай, — парень поправляет сползающий с плеча воротник куртки. – А тебя?

– Катя.

Она улыбается и ждет ответную улыбку, но… Ничего. Его взгляд все еще суровый, нахмуренный…

Катя уверена, что он совершенно ничего ей про себя не расскажет и вряд ли этот разговор хоть чем-то закончится. Но Николай вдруг удивляет ее.

Поворачивает голову и говорит:

– Я не всегда такой был, если что, – голос ровный, без надрыва, будто не о себе рассказывает. – Полгода назад отчим выгнал из дома. Мать пьет, даже не заметила, что я ушел…

У Кати внутри все обрывается.

– А друзья? – спрашивает тихо.

– Нету.

– Родственники?

– Тоже. Мы из другого города переехали как раз перед тем, как… Ну, ты поняла.

Катя смотрит на него. На его спутанные волосы, на грязь под ногтями, на расползающийся синяк. На лицо, которое могло бы быть на обложке, если бы жизнь не решила иначе.

– Тебе есть где ночевать?

Николай пожимает плечами.

– Найду.

– Где? – настаивает Катя. – На вокзале? Под мостом?

Молчит. Только теребит пальцами дырку на куртке.

Катя смотрит, как тускнеет его взгляд и… Поднимается, вытирая о джинсы вспотевшие ладони.

– Значит так, – говорит она, и голос ее звучит тверже, чем она сама ожидала. – Сегодня я тебя устрою. А завтра что-нибудь придумаем.

Николай поднимает на нее глаза. В них что-то мелькает – удивление? Недоверие?

Ну конечно, вряд ли он такого ожидал от простой прохожей. Обычно люди либо просто шарахаются от бездомных ребят, либо прогоняют с угрозами.

Но Катя же видит… Видит, что это не алкоголик, не падший на дно человек. Просто парень, молодой совсем, и он… мало чем от нее, Кати отличается. Просто ему некому помочь!

– Не надо, – говорит он. – Я разберусь.

– Это не обсуждается, – отрезает Катя. – Идем.

***

Она ведет его к подъезду, и Никита едва сдерживает улыбку.

Если честно, ему заорать хочется на всю улицу – ПЛАН СРАБОТАЛ!

И не просто сработал – он сработал идеально!

Катя не только обратила на него внимание, не только заговорила с ним...

Она ведет его. К себе. Домой.

К себе!

Никита уже представляет, как расскажет это пацанам.

Как у Егора вытянется лицо, когда он услышит, что Гусев не просто подкатил к ней и завязал знакомство, а в первый же день попал к ней домой!

И будет там НОЧЕВАТЬ.

Он краем глаза смотрит на Катю. Она идет быстро, уверенно, даже не оборачивается. Никита старается никак не демонстрировать своей радости – вообще эмоции – это лишнее. Но внутренне он кипит от восторга.

Вот он – азарт! Вот оно – чувство приближающейся победы!

Они заходят в подъезд. Поднимаются на третий этаж. Никита внутренне подбирается – сейчас будет знакомство с мамой? Или мамы нет, и она сейчас совсем одна дома?

Если одна, то это просто джек-пот!

Катя останавливается у квартиры на третьем этаже, но ключи в замок не вставляет.

С силой жмет на кнопку звонка, ждет пару минут, после чего выкрикивает.

– Баба Маня! Баба Маня, откройте, пожалуйста, это я, Катя…

У Никиты все внутри обрывается.

Так она привела его… не домой?

Дверь открывает старуха. Маленькая, сгорбленная, в цветастом халате, с платком на голове. Смотрит на Никиту подслеповатыми глазами, и взгляд у нее такой, будто она уже все про него поняла и ничего хорошего не ждет.

– А это кто? – спрашивает бабка, не здороваясь.

– Баб Мань, это Коля, ему переночевать негде. Можно, он у вас сегодня останется? Домой мама не пустит. А завтра я что-нибудь придумаю.

Старуха смотрит на Никиту. Долго. Пристально. Никита чувствует себя экспонатом в музее. Или клопом под микроскопом.

– Господи, он где валялся-то?

Она брезгливо морщится, и Никита впервые в полной мере ощущает себя… реальным бомжом.

Этот ее взгляд жестко уязвляет гордость.

На него всегда смотрят с восторгом, благоговением, страхом, на худой конец. Девки взглядами провожают, облизываясь, пацаны – завидуют или набиваются в друзья.

И тут эта…

Бабка Маня, чтоб ее…

– Ну пожалуйста, – Катя сжимает ее руку. – Всего на одну ночь.

Старуха вздыхает. Тяжело, с присвистом.

Потом отходит в сторонку, пропуская их в квартиру.

Честно говоря, Никита (будь он бомжом) с бОльшим удовольствием переночевал бы под мостом, чем в этом ужасе. Тесно, пыльно, ремонта ноль, пахнет старостью и какими-то лекарствами.

Его тут же начинает мутить, и он, разуваясь (повторяя за Катей, сам бы он точно не решился снять тут обувь), размышляет о том, в какое дерьмо он себя загнал.

Он хотел всего лишь познакомиться с ней!

Познакомиться и наметить более подробный план…

Он не планировал ночевать у какой-то бабки!

Никита поворачивает голову и отпрыгивает в ужасе. На стене висит портрет. Эта же бабка, только… Эм… В пиратском костюме?

Похоже, тут та еще психбольница!

– Вон там, в углу, матрас лежит, – она кивает на нечто ужасно грязное на вид. – Еще после прошлого бедолаги остался. В ванную не пущу, мало ли че там у него водится…

Катя оборачивается, смотрит на Никиту и улыбается ему чуть виновато.

– Прости, что так… Но мы утром что-нибудь придумаем.

Никита кивает. Язык будто к небу присох. Он наклоняется и спрашивает у Кати:

– А бабушка не боится с незнакомцем одна на ночь оставаться?

Катя смеется. Ее смех – добрый, звонкий и заливистый, так чужеродно звучит в этой жуткой квартире.

– Кто, баб Маня? Неееет! Ее весь двор знает – уж кто-кто, а она себя в обиду не даст.

Становится еще страшнее.

Катя уходит, сказав, что зайдет за ним утром.

Никита считает минуты после ее ухода. Считает, сколько ей будет достаточно, чтобы дойти до дома. Тогда он сможет свалить.

Он уже почти делает шаг на выход, когда вдруг понимает…

А что дальше? Если он свалит сейчас? Что дальше? Снова караулить Катю у помойки? Искать с ней встречи? А тут – готовый план! Она приходит утром, он проводит с ней день, а там… Там придумает что-то, главное, до утра продержаться.

Он снова смотрит на этот матрас, брошенный на пол.

Выглядит он так, что проще просто спать на полу. Что он и делает. Садится вниз, прямо у матраса, подтягивает колени к груди.

Он буквально чувствует, как от него воняет. А еще – он голоден! Конец дня уже, а в последний раз он жрал на большой перемене в столовке!

Бабка, проходя мимо, пихает его ногой, типа – че тут расселся?

Никита скукоживается, позволяя ей пройти.

– Твою мать, – шепчет он в потолок. – Ты реально конченый, Гусев.

Глава 5

Никита не спит той ночью. Вообще.

Трудно себе представить, что должно случиться, чтобы он уснул полусидя на полу, в доме чужой бабки, в вонючих шмотках, от которых чешется все тело.

А еще он очень хочет есть.

Вернее – прям жрать.

Голод – это вообще-то новое для него ощущение. Никита не припоминает, чтобы когда-нибудь по-настоящему хотел есть. В их доме холодильник забит, на карте всегда есть деньги на перекусы, в машине валяются шоколадки и снеки, он… Никогда не ощущал такого острого желания схватить любую, даже самую застарелую еду и отправить в свой рот.

Разумеется, он не стал бы есть заплесневелую корку, которую достал из помойки, но… От простого куска хлеба бы не отказался.

Вторая причина, почему он лежит без сна – синяк, оставленный дружеской рукой Ваньки, жутко болит. К нему бы лед приложить или намазать чем. Кажется, он опухать начинает, и разрастается уже чуть ли ни на все лицо.

А еще очень трудно уснуть, когда хозяйка квартиры всю ночь шарахается мимо, то и дело попинывая его ногами.

Че она бродит? Че ей не спится?

Никитин матрас прямо посреди прихожей лежит, и она ходит мимо него на кухню.

Никита в какой-то момент даже считать начинает: один раз прошла, два, три.

Вот и сейчас.

Никита слышит, как скрипит на кухне стул, как баба Маня включает там то ли радио, то ли телевизор.

И по квартире начинают разноситься звуки стрельбы и отчаянные крики.

У Никиты мурашки ползут по плечам.

Е-мое.

Бабка решила в ночи посмотреть какой-то военный фильм?

Она реально жуткая.

Никита закрывает глаза, прикидываясь спящим, когда она снова проходит мимо.

И сам себе думает – вот сейчас я уйду.

Все. Пора. Завтра придумаю, как по-другому к Кате подкатить, снова на помойке поселюсь, да что угодно, лишь бы не это!

Но внутри, где-то даже не в грудной клетке, а близко к глотке сидит он… Паскуда такая… Чертов азарт. Который какого-то хрена гораздо сильнее брезгливости и страха. Он разъедает Никитины легкие, и в голове визгом визжит собственный внутренний голос: «Ты не отступишь, Никитос! Ты не отступишь!»

– Задачка со звездочкой, блин, – шепчет он сам себе и широко, как маньяк, улыбается с закрытыми глазами.

Утро не наступает слишком долго. Никите даже кажется, что, возможно, оно уже наступило, просто из-за того, что у бабки в квартире темень, этого не видно. А где тогда Катя? Забыла про него? Вот Ванька поржет, когда поймет, что Никита ночевал в этой стремной хате совершенно зря!

Наконец, когда он уже теряет всякую надежду, раздается звонок в дверь.

Никита аж вздрагивает от радости. Ура, свобода!

Бабка, шаркая тапками по деревянному полу, идет открывать. Никита встает, поправляя вещи (как будто это им как-то поможет).

Катя – как лучик солнца – появляется в прихожей и буквально освещает ее своей улыбкой.

Никита все еще не считает ее какой-то особенной, не надо тут думать… Он просто дико рад видеть кого-либо, кроме жуткой бабки.

– Привет! – улыбается она, и Никита встает, надеясь, что по нему не видно, что он не спал всю ночь. – Ты поспал?

– Мгм.

– Хорошо. Тебе бы умыться. Баб Мань, можно он хоть руки и лицо у вас в ванной умоет?

Катя осторожно трогает его синяк. Шепчет: «опухло». Пальцы ее оказываются неожиданно прохладными, и Никита ненадолго зависает. Приятно.

Баба Маня явно не в восторге от идеи пустить его в ванную, но, видимо, Катя имеет над ней какую-то власть. Она кивком показывает, куда идти.

Ванная комната такая же жуткая, как и вся квартира. Ободранная краска на стенах, старый протертый пол. Полная корзина белья и раковина, которая выглядит так, будто пережила войну (скорее всего, так и есть).

Никита смотрит в заляпанное каплями воды зеркало.

Синяк реально разросся. Он огромный, темно-фиолетовый, как небо перед грозой.

– Мда, красавец.

Никита не рискует брать кусковое мыло из мыльницы, просто включает воду, зачерпывает пригоршню и моет лицо, которое тут же начинает щипать.

Умывшись, он идет на поиски Кати. Находит ее на кухне,

Она сидит за столом вместе с бабой Маней, перед ними три кружки чая и целая стопка ароматных блинов.

– Садись, поешь, – говорит ему Катя. – Я сама испекла.

Никита садится. Не ждет приглашения дважды. Берет блин, сворачивает трубочкой и практически полностью запихивает его в рот.

И чуть не стонет.

Теплые, сладкие, с маслом. Он не помнит, чтобы когда-нибудь ел что-то вкуснее. Скорее всего, дело в жутком голоде, ведь блины – они и в Африке блины, но он не может от них оторваться. Даже чаем не запивает.

Берет второй, третий. Катя молча пододвигает к нему сметану.

Бабка косится, но Никита не смотрит на нее – сейчас ему нужно утолить голод.

Он съедает пять штук, прежде чем замечает, что Катя смотрит на него с каким-то странным выражением. Не брезгливым. Не жалостливым. Теплым, что ли.

Ему даже не по себе становится.

– Спасибо, – говорит он.

– Пожалуйста, – Катя улыбается. – Я тут подумала… Есть одно место. Приют для ребят, которые… которым, в общем, негде жить, – она очень аккуратно обходит слово «бездомные». – Там дают ночлег, кормят. Но взамен нужно работать. Помогать сотрудникам – ничего сложного, обычные бытовые вещи.

Никита перестает жевать.

Так. Это уже не входило в планы. Одно дело прожить в таком образе ночь, а совсем другое – пойти поселиться в каком-то приюте для бомжей.

– Я с тобой схожу, со всеми познакомлю, – продолжает Катя. – Там хорошие условия. Я знаю волонтеров, они…

– Нет, – перебивает Никита. Катя замолкает, и ему приходится добавить с кривоватой улыбкой. – Я не слишком хорошо схожусь с людьми.

Это правда. Если точнее – он не слишком хорошо сходится, блин, с бомжами! И с ролью человека, который вынужден работать за ночлег. Даже ради спора – это чересчур.

Катя смотрит на него. Не отводит взгляд.

– Но куда ты пойдешь?

Никита отодвигает тарелку. Блины больше не лезут. Надо валить. Пока она не придумала еще чего.

– Найду что-нибудь.

Катя молчит. Долго. Потом кивает.

– Ладно, – голос ее становится грустным, между бровей залегает морщинка.

И Никите вдруг становится… даже немного стыдно. Она ж девчонка хорошая. Дура просто, добрая.

– Да ты не переживай, – говорит он и зачем-то обхватывает ее пальцы своей рукой. – Я не пропаду. Ты мне очень помогла, спасибо.

Катя смотрит на его руку, медленно вытягивает из-под нее свою. Прокашливается, словно что-то сверхъестественное произошло.

– Хорошо. Но если тебе будет нужна помощь, ты меня найдешь, идет?

Никита вдруг понимает, что у нее… Очень взрослый взгляд. Взрослый и какой-то… мудрый, что ли, для ее возраста. Сколько ей? Восемнадцать? Девятнадцать?

«Эх, Катька-Катька, – думает он. – Сломаю я тебя. Нафига ты Ваньке на глаза попалась?»

– Идет, – говорит он. – Правда я не знаю, как мне тебя найти.

Катя достает блокнот, что-то пишет. Никита снова мысленно надеется, что она даст ему адрес своей квартиры, но нет.

– Я по выходным здесь, – она протягивает ему листок. – Это приют для животных. Я там помогаю, почти каждую субботу и воскресенье. А это мой номер телефона. Если тебе будет откуда позвонить…

Она чуть краснеет. Как же ей неприятно намекать ему на его «положение».

Никита берет листок. Пальцы чуть дрожат – от голода, от недосыпа, от всего сразу. Он смотрит на этот номер и понимает… У него есть ее контакт. Есть способ связываться с ней на постоянной основе! Офигеть!

– Спасибо, – отвечает он и встает, потом решает, что надо на всякий поблагодарить и бабку тоже, мало ли, вдруг она ему заговор на понос наведет. – И вам, баба Маня, спасибо.

Бабка смотрит на него все тем же немигающим взглядом.

Ванька ржет, как припадочный, пока Никита пересказывает ему всю эту историю в машине. Оказывается, Ванек тоже почти не спал – сидел и палил в окно всю ночь, боясь, что толкнул друга на какую-то опасную фигню.

Но рассказ про бабкину квартиру доводит его почти до истерики.

– И че?! – умирает он со смеху, вытирает слезы из уголков глаз. – Стоило оно того?

– Стоило, – Никита срывает с себя, наконец, грязную куртку, а за ней – и свитер тоже. Остается в одной тонкой майке. – Она мне номер дала.

– Кто? Бабка?!

Никита смотрит на Ванька своим самым разъяренным взглядом.

– Ты придурок? Катя номер дала! Вот, смотри.

Он демонстрирует другу листок, и Ваня становится серьезным.

– Офигеть. Я был уверен, что у нее даже телефона нет. Монашка же.

– Никакая она не монашка. Просто у нее другие принципы и цели.

Ванька долго, пристально всматривается в его лицо (Никита как раз разглядывает в зеркало заднего вида оставленный им синяк).

– А ты уже оправдываешь ее, я смотрю?

Никита возвращает зеркало на место, нервно заводит тачку.

– Никого я не оправдываю. Задолбался просто. Не спал, не жрал. Воняю весь. Иди давай, мне домой надо. Отмыться, отоспаться и подумать.

Ванька намек понимает. Быстро выскакивает из машины, а потом, наклонившись, спрашивает:

– Слышь, Гусев? А прикинь, влюбишься в нее?

Никита смотрит на него, не моргая.

– В кого, в бабку?! – передразнивает он друга.

– Ой, иди ты! – обижается Ванька, но тут же расплывается в улыбке. – Ладно, давай. Проспишься – пиши. Интересно, че там у тебя дальше по плану.

Никита кивает ему и торопится убраться из этого двора.

Хватит ему пока приключений.

Глава 6

Суббота у Кати расписана по минутам.

В семь утра она уже на ногах – помогает маме вытащить ковры на балкон, протереть пыль с антресолей, перебрать шкаф. Генеральная уборка в квартире – это ритуал. Мама любит говорить: «Пока в доме порядок, в голове порядок».

Катя не спорит. Ей и самой нравится, когда все блестит, пахнет чистотой, и можно наконец выдохнуть.

В одиннадцать она срывается в магазин – бабе Мане нужно принести лекарства, хлеб, молоко. Это не ее обязательство, но Катя сама не может позволить старушке с ее больными ногами совершать такие прогулки, да еще и возвращаться домой, обвешанной пакетами.

Дел очень много. После бабы Мани Катя бежит на автобус – поскорее доехать до приюта для животных и погулять со своими любимцами. Она курирует трех собак, но особенно ей близок энергичный веселый Джек. Он напоминает ей себя – жизнерадостностью и верой в добро.

Несмотря на то, что голова забита, в мысли все равно почему-то проникает образ… Растрепанные грязные волосы, рваная куртка и… красивый печальный взгляд. Коля исчез так поспешно, что Катя не успела ничего у него спросить, а теперь… Волнуется.

Не должна.

Но от этого невозможно избавиться, его лицо, трясущиеся от голода руки, опущенные под тяжестью жизни плечи – то и дело появляются перед глазами.

Катя мотает головой, отгоняя эти мысли. Она убеждает себя в том, что с ней такое бывает.

Всегда бывает. Она волнуется о каждом, кому помогла. О Павлике из четвертого подъезда, который болеет уже много месяцев. О рыжем коте, которого пристроила перед новым годом. О дедушке на рынке, что продает вязаные носки. Это нормально.

Нормально.

Просто он…

Она вспоминает его лицо. Даже под синяком, даже в грязи – красивое. Слишком красивое. И взгляд тяжелый, но какой-то… живой, что ли. Не потухший, как у других, кто долго на улице.

Катя чувствует, как щеки начинают гореть.

Почему? Прежде такого не было!

Она поворачивается к окну, сидя на переднем сидении в автобусе. Видит свое отражение – горящие глаза, красное лицо. Боже, какой кошмар.

Зачем она вообще об этом думает? О том, как Коля выглядит? Это никогда ее не волновало, есть только одна красота – красота души.

– Вот дура, – шепчет она себе под нос. Пассажирка на соседнем сиденье косится на нее с подозрением.

Катя еще сильнее краснеет и, не выдержав, выходит из автобуса на одну остановку раньше.

Пока идет к приюту, разминает ноги, дышит свежим воздухом позднего мая и улыбается… Глупо, наверное, выглядит со стороны. Но каждый раз, когда ее лицо припекает солнцем, когда на дворе так хорошо и тепло, внутри нее что-то начинает петь.

Наталья – владелица приюта, как всегда, уже здесь. Она улыбается, увидев Катю, зовет ее попить чай, но Катя спешит к Джеку.

Джек – большая рыжая дворняга с висячими ушами, сидит в третьем вольере слева. Увидев Катю, он вскакивает, начинает крутиться волчком, тыкается мокрым носом в решетку.

– Привет, мой хороший, – Катя открывает вольер, запускает руку в жесткую рыжую шерсть. — Скучал?

Джек лижет ей ладонь, и на секунду все становится на свои места.

Все становится ровно так, как должно быть.

Вместе с Джеком Катя берет на прогулку резвую Марусю и ворчливого старика Барбоса. Они уходят на пустырь, где почти никогда не бывает прохожих, Катя оглядывается, проверяя, точно ли никого нет, и спускает собак с поводков.

Джек тут же начинает играть с Марусей, они бегают, тявкая, веселые морды светятся счастьем и удовольствием.

Катя садится на небольшой камень и гладит Барбоса по холке. Он не особо энергичный – годы берут свое. Но ему нравится наблюдать за другими, играющими собаками, как будто они – его дети, а он – строгий родитель, осуждающий их неприличное поведение.

Когда к ней подбегает Джек – с чумазой мордой, уже откопавший какую-то дрянь в земле – Катя смеется, а перед глазами снова картинки:

Спутанные волосы, большой лиловый синяк в половину лица…

– Да черт побери! – выкрикивает Катя, чем пугает Барбоса, и он, нервно вильнув хвостом, идет к «молодежи», и даже пару минут позволяет себе с ними побегать.

Кате становится стыдно.

***

Удивительное дело, Никита был уверен, что проспит весь день, до самой поздней ночи, но он просыпается уже в обед и больше не может сомкнуть глаз.

Уже отмытый, в чистых вещах, он лежит в своей идеальной комнате, типичной спальне богатого подростка, полной удобств и всей необходимой ему атрибутики, и чувствует себя… странно.

Вчерашнее приключение как будто разожгло что-то внутри него. Азарт, который и так горел, буквально полыхал огнем, теперь практически сжигает его изнутри.

Мысли скачут. Катя, Егор, Ванька, баба Маня, приют, ее номер телефона, написанный на листочке.

Он мог бы ей позвонить, назначить встречу, но что это будет за встреча? И придет ли она?

Без стука в комнату заглядывает мама.

Лицо ее непроницаемо, ни единой эмоции – так всегда бывает, когда она злится, но никак не хочет это демонстрировать.

– Обед готов. Твои любимые стейки.

И тут же уходит.

Никита со стоном переворачивается на живот.

Все из-за синяка.

В маминой вселенной Никита должен был рассказать ей, откуда его получил, чтобы они с отцом могли наказать обидчика.

Так странно. Ему двадцать один, а он все еще заложник своих родителей. У него есть квартира – родители подарили на 18-летие, но жить в ней ему не позволяют.

«Когда будешь взрослым!» – каждый раз говорит отец.

Видимо, в его понимании «взрослый» – это где-то после сорока. Как раз к тому времени Никита достигнет должного уровня самостоятельности.

Госссподи, как же бесит!

Он садится, оглядывает спальню.

Огромное панорамное окно в пол, мягкий ворс ковролина, в котором утопают босые ноги. Большая кровать с ортопедическим матрасом, в углу – кресло-мешок, невероятно удобный, иногда в нем спит кто-то из пацанов, когда остается на ночь. В углу – турник, маленькое кольцо, в которое Никита забрасывает пластмассовые мячи, лежа прямо на кровати.

Книжный шкаф.

Дверь в гардеробную. Дверь в собственную ванную.

Все сверкает чистотой и стерильностью.

Иногда Никите кажется, это происходит, когда он спит – прилетает фея и беззвучно наводит здесь порядок.

Как-то он проверял – оставил фантик от шоколадки прямо на полу. Ушел в душ. Вернулся, а фантика нет.