Эликсир похудения

Он наклонился, не сводя с нее глаз, и поднял с пола один из выпавших лабораторных журналов — тот самый, который она читала секунду назад. Брезгливо, двумя пальцами стряхнул с него пыль и осколки. Его холодный, серый взгляд на мгновение задержался на ее окровавленной ладони, и на его лице не дрогнул ни единый мускул.

— Встать самостоятельно можете? Или мне все-таки нужно вызывать специализированную бригаду спасателей с гидравлическими ножницами и подъемным краном, чтобы извлечь вас из-под обломков вашего личного, персонального триумфа?

Его слова хлестали, как звонкие, хорошо поставленные пощечины. Каждое из них било точно в цель, разбереживая и без того кровоточащие раны ее самооценки. Обида, горечь и стыд, копившиеся в ней с самого утра, весь этот ядовитый коктейль, наконец, нашел выход. Парализующий страх отступил под натиском слепой, почти животной ярости, которая придала ей сил.

— Не утруждайте себя, — процедила она сквозь зубы, с трудом, но решительно поднимаясь на ноги. Она выпрямилась во весь свой невеликий рост и гордо, насколько это было возможно в ее положении, вздернула подбородок, глядя на него снизу вверх с вызовом, который ее совершенно не красил. — Я и сама прекрасно, замечательно справлюсь. И вообще, кто вы такой, чтобы так со мной разговаривать? Вы что, ночной сторож этого склада забытых вещей?

— Я, в отличие от вас, тот человек, который имеет абсолютно легитимное право сдать вас декану по дисциплинарным вопросам прямо сейчас, — парировал он без малейшей угрозы или злобы в голосе, а скорее с ленивым, почти академическим интересом, словно наблюдая за редкой химической реакцией. — Проникновение в строго закрытую зону, порча и уничтожение имущества Академии, пусть и давно списанного... Я думаю, по совокупности это вполне тянет на отчисление без права восстановления и апелляции. Как вы считаете?

У Алисы перехватило дыхание, и воздух застрял где-то в горле, став вязким и колючим. Вот он, ее самый большой, самый потаенный страх, только что облеченный в сухие, канцелярские слова. Она с пугающей, кинематографической ясностью представила себе глаза родителей, их растерянность и глубочайшее разочарование, свое позорное возвращение в родной город, перешептывания за спиной. Вся ее недавняя бравада, вся злость испарилась без следа, как капля эфира на стекле. Он заметил это мгновенно — этот внезапный, панический ужас, промелькнувший в ее глазах. Его холодные, прозрачные глаза, казалось, сканировали ее лицо, считывая каждую, даже самую мимолетную эмоцию, как чувствительный сканер считывает показания прибора.

— Но я, пожалуй, этого не сделаю, — неожиданно произнес он после долгой, мучительной паузы, и в его голосе прорезалась новая, неожиданная интонация — циничная, изучающая, почти игривая. — Мне, честно говоря, откровенно лень писать все эти бесконечные объяснительные записки, докладные и участвовать в заседаниях дисциплинарной комиссии. Абсолютно нерациональная трата времени. К тому же, должен признать, вы меня... слегка позабавили. Давно я не видел такого эффектного, фееричного провала.

Он снова сделал паузу, обводя лучом своего фонаря всю ее фигуру — снизу вверх и сверху вниз, медленно, оценивающе, бесцеремонно. И Алиса физически, всей своей пылающей кожей почувствовала этот холодный, препарирующий, все раздевающий взгляд. Он смотрел не на девушку, он смотрел на объект, на specimen, на ходячую аномалию. Ей захотелось немедленно провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе, которым она, по его мнению, не имела права дышать.

— Знаете, в чем заключается ваша главная, фундаментальная проблема? — спросил он, слегка склонив голову набок и сузив свои серые, пронзительные глаза. — Даже не в том, что вы неуклюжи и нелепы, как слон, по недоразумению выпущенный на каток. И даже не в том, что вы с патологическим упорством нарушаете прямые правила и предписания. Ваша главная проблема в том, что вы — живое, ходячее, дышащее термодинамическое противоречие. Вы — воплощенный парадокс.

Алиса опешила, ошеломленно моргнув. Такого поворота, такого уровня абстракции она не ожидала даже от этого высокомерного грубияна.

— Что, простите?..

Он шагнул еще ближе, нарушая все мыслимые границы личного пространства, и теперь она могла разглядеть каждую деталь его бледного лица в мельчайших подробностях: тонкую, искривленную в сардонической усмешке линию губ, глубокие, почти черные тени под глазами, которые свидетельствовали о хроническом недосыпе и, возможно, злоупотреблении кофеином, крошечный, почти незаметный шрам над левой бровью. И это выражение абсолютного, неколебимого интеллектуального превосходства, которое ужасно, до дрожи в коленях, хотелось стереть с его лица.

— Термодинамика, — повторил он нараспев, словно смакуя это слово, пробуя его на вкус, как дорогое вино. — Фундаментальный, краеугольный раздел физики. Не пугайтесь, я объясню на пальцах. Первый закон, возможно, вы о нем что-то слышали в школе, — это закон сохранения энергии. Энергия не берется из ниоткуда и не исчезает в никуда. Это аксиома. Вы потребляете пищу — это поступление энергии в систему. Вы, например, неуклюже двигаетесь, совершая хаотические телодвижения, — это бесполезный расход кинетической энергии. Вы сейчас так аппетитно покраснели от злости, и ваши щеки пылают — это выделение тепловой, инфракрасной энергии в окружающую среду. Всё это — простое, классическое, элегантное уравнение энергетического баланса. У всего есть вход и выход, приход и расход. Всё просто, изящно и поддается расчету.

Он снова обвел ее фигуру лучом света, на этот раз медленно и целенаправленно, как лазерной указкой на лекции, демонстрируя аудитории наглядное пособие.

— Но вот вы... Вы, милая барышня, представляете собой самый настоящий «черный ящик» с абсолютно непредсказуемым, невозможно низким коэффициентом полезного действия. Вы поглощаете на входе, судя по всему, количество энергии, которое в разы, в десятки раз превышает среднестатистическую, рекомендованную диетологами норму. А что же мы имеем на выходе? Что является результатом работы этой сложной биологической системы? Не эффективная, направленная механическая работа, не генерация блестящих, революционных идей, не полезная умственная деятельность, а сплошное, непрерывное, хаотическое рассеивание энергии в виде банального тепла, лишнего шума, производимого вами же, и той чудовищной, вселенской энтропии, которую вы только что с таким успехом и блеском наглядно продемонстрировали, в одно мгновение превратив упорядоченную, хоть и пыльную, систему этого архива в кромешный, неописуемый хаос. Ваш персональный коэффициент полезного действия стремится к абсолютному нулю. Термодинамика вашего тела — это не загадка, это просто несбалансированное уравнение, уравнение с грубой, фундаментальной ошибкой. Вы — живое, теплое, постоянно спотыкающееся доказательство того, что второй закон термодинамики неумолим и беспощаден. Любая замкнутая система стремится к максимуму беспорядка. А вы, судя по всему, — его катализатор и главный рупор.

Каждое его слово, произнесенное спокойным, лекторским тоном, било точно в цель, с хирургической точностью находя самые уязвимые, самые больные точки в ее душе. Он не просто оскорблял ее внешность или ее неуклюжесть — это было бы слишком примитивно, слишком банально для него. Он препарировал ее, превращая в бездушную, голую формулу, в нелепый, неработающий механизм, в объект для холодной, циничной насмешки. Это было в тысячу раз больнее любых слов о ее весе или фигуре. Он высмеял саму ее глубинную суть, ее неспособность гармонично вписаться в окружающий мир, ее фундаментальную, как он выразился, ошибочность. У нее предательски задрожали губы, а в глазах защипало. От чудовищного, испепеляющего унижения, от горького осознания собственной нелепости, от этой жестокой, убийственной, безупречно изложенной логики, против которой у нее не было и не могло быть ни единого, даже самого жалкого аргумента. Она действительно, в это самое мгновение, поверила ему. Она и правда чувствовала себя грубой, неисправимой ошибкой в стройном и элегантном уравнении мироздания.

Она открыла было рот, чтобы хоть что-то ответить, возразить, защититься, но из ее горла вырвался только сдавленный, полузадушенный, жалкий полувсхлип-полувздох. Слезы, которые она так героически, так отчаянно сдерживала весь этот бесконечно длинный, кошмарный день, наконец прорвали плотину ее самообладания. Они брызнули из глаз, горячие и обжигающие, и потекли по пылающим щекам, оставляя мокрые дорожки на раскрасневшейся коже, смешиваясь с серой архивной пылью и капельками крови из порезанной ладони. Она резко, порывисто отвернулась, не в силах больше выносить этот пронзительный, изучающий, препарирующий взгляд.

— Вы... вы просто чудовище, — прошептала она сдавленно, судорожно и некрасиво размазывая слезы, пыль и кровь по лицу тыльной стороной здоровой руки.

— Вполне возможно, что так и есть, — совершенно спокойно, даже равнодушно согласился он, и в его голосе она не услышала ни капли раскаяния, ни тени сочувствия, ни намека на жалость. — Но согласитесь, я — чудовище, которое хотя бы знает физику. А теперь, пока вы окончательно, бесповоротно и безвозвратно не растворили в своих обильных слезах последние остатки этого архива, думаю, нам пора убираться отсюда. Если, конечно, у вас нет острого желания лично познакомиться с ночным обходчиком и его командой. Уверяю вас, он куда менее разговорчив и обладает куда худшим чувством юмора.

Он резко развернулся на пятках и, не оборачиваясь и не дожидаясь ее ответа, направился к двери. Он даже не взглянул на нее. Алиса стояла, совершенно парализованная, посреди учиненного ею же разгрома, не в силах пошевелиться, не зная, что предпринять. Идти за ним, как побитая собачонка, казалось последней, финальной степенью унижения. Но оставаться здесь, в этой гулкой, мертвой темноте, наедине с осколками, пауками и местом своего сокрушительного, абсолютного позора, было откровенно, до дрожи, страшно. Луч его фонаря, прыгая по стенам и стеллажам, уже стремительно удалялся, растворяясь и дробясь в лабиринте проходов. Первобытный страх одиночества и темноты пересилил остатки гордости. Прижимая к груди порезанную, саднящую руку и спотыкаясь на каждом шагу в полной темноте, она, не разбирая дороги, почти побежала за ним, ведомая лишь удаляющимся световым пятном. Он ни разу не оглянулся, но, казалось, специально, чуть заметно замедлил шаг, давая ей возможность не потеряться и следовать за ним в этом лабиринте из старого научного металлолома и забытых идей.

Они вышли наружу через совершенно неприметную, узкую боковую дверь, замаскированную под часть стены, которая привела их в совершенно другую, незнакомую Алисе часть коридора. Здесь уже горел нормальный, яркий, почти режущий глаза электрический свет, и реальность Академии — ее стерильные запахи, ее холодный блеск, ее безмолвные правила — обрушилась на Алису с новой, удушающей силой. Он остановился, прислонившись плечом к идеально гладкой, выкрашенной в белый цвет стене, и достал из глубокого кармана своих джинсов маленькую, плоскую упаковку с одноразовой антисептической салфеткой и такой же бактерицидный пластырь телесного цвета.

— Держите, — сказал он ровным, ничего не выражающим голосом, небрежным жестом протягивая ей эти предметы первой необходимости. — Настоятельно рекомендую обработать порез, пока туда не попала какая-нибудь особо зловредная инфекция из архивной пыли. Вы нам, возможно, еще пригодитесь. Как минимум — в качестве наглядного, ходячего пособия по энтропии и термодинамике неравновесных процессов.

Она машинально, словно во сне, взяла из его рук салфетку и пластырь. Ее пальцы дрожали так сильно, что ей потребовалось несколько попыток, чтобы разорвать фольгированную упаковку. Резкая, отрезвляющая боль от антисептика, попавшего в рану, немного привела ее в чувство, вернула к реальности из этого кошмарного, абсурдного сна.

— Кто вы? — тихо, почти беззвучно спросила она, не поднимая на него глаз и сосредоточенно заклеивая порез пластырем.

— Моя фамилия Крамер, — ответил он с той же ленивой, ничего не выражающей интонацией, словно это не имело ровным счетом никакого значения. — Но в этих стенах меня гораздо чаще называют Призраком колб. Думаю, после сегодняшнего инцидента вы без труда поймете этимологию этого прозвища. В моем присутствии хрупкая стеклянная лабораторная посуда имеет неприятное, я бы сказал, мистическое свойство биться. Правда, как мы только что выяснили, в вашем случае это разрушительное свойство, кажется, распространяется и на всех, кто находится в непосредственной близости.

Он слегка склонил голову набок, и его серые глаза, холодные и ясные, снова принялись разглядывать ее, как какую-то нерешенную, интересную, но досадно запутанную задачу, которая не давала ему покоя.

— Дорогу до студенческого общежития отсюда найдете? Отлично. И запомните одну простую вещь: Архив — это не место для детских игр в прятки. И уж тем более это не место для тех, кто ищет убежища от собственного отражения в зеркале. Наука, если вы еще не поняли, — это самое безжалостное, самое бескомпромиссное зеркало из всех существующих. Оно всегда, рано или поздно, показывает правду, какой бы... неэстетичной, неудобной и жестокой эта правда ни была. Оно не щадит никого.

С этими словами он легко оттолкнулся от стены и своей бесшумной, скользящей, почти призрачной походкой двинулся прочь по длинному, уходящему в перспективу коридору. Его черный свитер, сливающийся с тенями, очень быстро растворился в яркой полосе дневного света, льющегося из окна в конце коридора. Алиса осталась стоять одна, прижимая к быстро бьющемуся сердцу окровавленную салфетку и использованный пластырь. Физическая, ноющая боль в порезанной ладони была сущей, ничего не значащей мелочью по сравнению с тем ураганом, той всесокрушающей бурей эмоций, что бушевала у нее внутри. Термодинамика ее тела. Уравнение несовместимости. Призрак колб. Его жестокие, невыносимо точные слова жгли ее изнутри каленым железом, выжигая на душе уродливые клейма. Но самым странным, самым неожиданным и пугающим было то, что вместе с обидой, вместе со жгучей ненавистью и унижением в ней зарождалось и росло что-то совершенно новое, доселе незнакомое, чему она сама не могла подобрать названия. Это было не просто желание доказать, что он ошибался, что она не ошибка. Это был жгучий, лихорадочный, почти болезненный интерес. К нему, к этому невыносимому, высокомерному нахалу с глазами цвета жидкого азота и острым, как скальпель, умом. К его холодному, закрытому гению. К этому проклятому, обидному, но такому точному уравнению, которое он с такой жестокой, циничной легкостью вывел, разобрав ее на составные части. Она стояла, словно оглушенная, и медленно приходила в себя, пока ее взгляд не упал на пластырь, который она все еще сжимала в руке. Она машинально перевернула его и замерла. На внутренней стороне, прямо на мягкой подушечке, шариковой ручкой, неровным, угловатым, почти нечитаемым почерком — почерком человека, привыкшего записывать формулы быстрее, чем думать, — была нацарапана короткая, лаконичная надпись: «Ауд. 317, корпус Б. Вторник, 20:00. Если хочешь разобрать твое уравнение. Г.К.». Сердце в груди пропустило удар, а затем забилось с утроенной силой. Значит, это был не просто безжалостный допрос с пристрастием, не просто изощренное издевательство от скуки. Это было приглашение. Билет в его мир. И она, уже захлопнув ловушку своего любопытства, знала с абсолютной, пугающей уверенностью, что пойдет.