Невидимка

***

После школы был институт — филологический факультет педагогического университета, куда он поступил, потому что любил читать и потому что не знал, куда ещё идти. Это был «выбор по умолчанию» — как говорят программисты, которые, кстати, зарабатывали тогда уже хорошие деньги, а филологи — нет. Серёжа учился хорошо, читал запоем, писал курсовые на темы, которые никто не читал, кроме преподавателей, и те ставили ему четвёрки, потому что им было лень читать до конца. На первом курсе он познакомился с Вадимом — тот сидел за соседней партой, такой же худой и неуклюжий, только с очками. Они быстро подружились, потому что оба были изгоями. Их не звали на студенческие вечеринки, потому что они не умели пить водку и танцевать, а могли только говорить о литературе. В двадцать лет это казалось важным. В сорок — смешным.

В институте Серёжа влюбился ещё раз. Её звали Лена. Она была с художественного факультета — рисовала акварелью, носила длинные юбки и пахла скипидаром. У неё были волосы до пояса, рыжие, как медь, и она постоянно их заплетала в косу, которая потом распускалась, и тогда она выглядела как русалка, выброшенная на берег. Серёжа увидел её в библиотеке — она сидела у окна и рисовала набросок старого дуба, который рос перед корпусом. Он подошёл, чтобы сказать что-то умное, но вместо этого только пробормотал:

— Красивый дуб.

Она повернулась, улыбнулась и сказала:

— Да, он старый и мудрый.

Серёжа подумал: «Это знак. Она говорит о мудрости — значит, она видит глубину». Он стал приходить в библиотеку каждый день, садиться рядом, заводить разговоры о живописи, о литературе, о том, как связаны искусство и жизнь. Она слушала его, кивала, иногда спорила, и он чувствовал себя почти счастливым. Он думал: «Может, в этот раз? Может, я наконец стану видимым?»

Он пригласил её на свидание — в кино, на «Амели», которая тогда только вышла. Она согласилась. Они пошли, смотрели фильм, смеялись, а потом сидели в кафе и пили кофе, и он говорил ей, что она как героиня этого фильма — добрая и чудаковатая. Она улыбалась, но в глазах у неё было что-то другое — как будто она была здесь, но мыслями далеко. Через неделю он узнал, что она уехала в Питер к своему парню, который учился в консерватории. Она даже не сказала ему «прощай». Просто исчезла.

Серёжа тогда впервые напился. Пил дешёвый портвейн в общаге, один, сидя на подоконнике и глядя в окно на мокрый асфальт. Вадим пришёл к нему, забрал бутылку, сказал: «Хватит, дурак». Серёжа не спорил. Он просто лёг спать и проспал двадцать часов. А когда проснулся, понял: любовь — это не для него. Это как радио, которое ловит только на коротких волнах, а его приёмник настроен на длинные, где одни помехи.

***

После института он устроился в Пушкинский музей — сначала на полставки, потом на полную. Работа была не пыльной, но скучной: он отвечал на письма посетителей, подшивал документы, иногда проводил экскурсии для школьников, которые его не слушали. Он знал про Пушкина всё — от первого до последнего стиха, от детства в Царском Селе до дуэли на Чёрной речке. И он часто думал о том, что Пушкин, несмотря на всю свою гениальность, тоже был одинок в каком-то смысле. У него были женщины, но он никогда не был по-настоящему счастлив в любви. Он искал идеал, а находил только тени. Может быть, поэтому Серёжа так любил Пушкина — он видел в нём родственную душу. Только Пушкин оставил после себя стихи, а Серёжа оставит только папку с документами, которую никто никогда не откроет.

В музее он проработал пятнадцать лет. За это время сменилось три директора, пять заведующих отделом, бесчисленное множество экскурсоводов и уборщиц. Серёжа оставался на своём месте, как старый пень, который никто не собирается выкорчёвывать. Его называли «Сергей Иванович» даже те, кто был младше его, и он привык к этому обращению, в котором чувствовалась дистанция. Он не был «Серёжей» ни для кого, кроме Вадима. И Вадим тоже был для него единственным.

Были в музее и женщины — молодые, красивые, с умными глазами и модными причёсками. Некоторые из них улыбались ему, когда он приносил им чай или помогал найти нужную книгу в архиве. Но это были улыбки вежливости — те, что дарят случайному прохожему. Серёжа знал разницу. Однажды он даже пригласил на кофе молодую сотрудницу по имени Оксана — она работала в кассе и часто зевала, когда не было посетителей. Он подошёл к ней и сказал:

— Может, выпьем кофе после работы?

Она удивлённо подняла брови, потом улыбнулась, но в этой улыбке было что-то снисходительное, как будто ей предложили забавную игру. Она сказала:

— Ой, Сергей Иванович, я после работы тороплюсь в спортзал. В другой раз.

Другого раза не случилось. Она вышла замуж за владельца сети кофеен, который заезжал за ней на белом джипе, и Серёжа видел, как она садилась в этот джип, не глядя по сторонам. Он стоял у служебного входа, курил и смотрел на это. И ему казалось, что его жизнь — это чёрно-белый фильм, в котором он играет роль статиста, а все главные роли достались другим.

***

В двадцать три года он встретил Марину. Она была студенткой истфака, подрабатывала экскурсоводом в том же музее. У неё были волосы цвета баклажана, которые она красила сама, и привычка грызть карандаш, когда задумывалась. Она была живая, громкая, часто смеялась, и Серёжа думал: «А вдруг? Вдруг она увидит меня?» Он пригласил её в кино — на ту самую комедию, где все находили друг друга в финале под дождём. Она согласилась, и он чувствовал себя почти счастливым, пока они сидели в зале и она иногда касалась его плеча, когда смеялась. После кино он хотел её поцеловать, но она отвернулась и сказала: «Спасибо, было прикольно». А на следующий день он увидел её в кафе с Игорем — тем самым, который продавал подержанные «мерседесы» и носил золотой браслет. Они сидели за столиком у окна, она смеялась, и Игорь держал её за руку.

Серёжа подошёл к ним, сам не зная зачем. Он сказал: «Привет, Марина». Она посмотрела на него, смутилась, но быстро взяла себя в руки и сказала: «Серёжа, это Игорь». Игорь даже не взглянул на него. Он просто продолжал пить свой капучино. Серёжа понял, что он лишний, и ушёл.

Через несколько дней он набрался смелости и позвонил ей. Она ответила не сразу, а потом сказала:

— Серёжа, ты классный, правда. Но у тебя нет машины.

Он ответил: «Ну, это поправимо». Он тогда работал курьером, грузчиком, кем угодно — подрабатывал в такси, разгружал фуры на рынке, продавал диски с фильмами на переходе. Денег было в обрез, он едва сводил концы с концами, но он верил, что сможет купить машину — старую, подержанную, но свою. Однако деньги уходили на квартиру, на еду, на лекарства для бабушки, которая тогда уже болела. Машина так и не появилась.

***

В двадцать пять лет он встретил Ольгу. Она работала в книжном магазине на Арбате и мечтала о Париже. Серёжа тоже мечтал о Париже — там жил Пушкин, когда его не сослали, и там же были написаны лучшие стихи. Но у Серёжи не было билета на самолёт, как не было и загранпаспорта. Ольга была выше его ростом, с прямой спиной и острым подбородком, и она говорила о деньгах так же естественно, как говорила о погоде. Они встречались три недели — ходили в кафе, гуляли по набережной, и Серёжа думал, что вот оно, счастье. Но однажды она сказала:

— Ты хороший парень, но я хочу видеть рядом мужчину, который может обеспечить.

Она имела в виду квартиру на Патриках, машину не ниже «Тойоты» и хотя бы раз в год поездку за границу. Серёжа мог предложить только свои стихи, которых никто не печатал, и свою верность, которую никто не ценил. Он понял, что проиграл, и отступил. Через месяц она уехала в Париж с каким-то бизнесменом. Серёжа узнал об этом из «Одноклассников» — она выложила фото с Эйфелевой башней. Он поставил лайк. Потому что не умел злиться.

***

В двадцать семь он перестал пытаться. Просто потому, что понял: он проиграл гонку. Он не был конкурентоспособен. Он не мог дать девушке то, что она хочет. А она хотела не его. Она хотела того, кто уже «состоялся». А он не состоялся.

Он тогда сидел на кухне, смотрел на пустую стену и вдруг осознал, что за последние пять лет у него не было ни одного свидания, ни одного поцелуя, ни одной ночи с женщиной. Он был девственником в двадцать семь — и это было не смешно, а страшно. Он чувствовал себя уродом, каким-то биологическим браком, который природа создала по ошибке и забыла уничтожить. Он сходил с ума от этого осознания. Но потом он сказал себе: «Стоп. Это не конец света. Это просто факт. Ты не нужен женщинам. И это нормально. Есть и другие, такие же, как ты». Он не знал тогда, что таких, как он, — около пяти процентов мужского населения. Он не читал американских исследований. Но он чувствовал это нутром.

— Я не злюсь, — сказал он Вадиму. — Я понимаю их. Кому нужен вечно голодный студент с лысиной и дырявыми трусами? У него даже пельмени — самые дешёвые.

Вадим, который тоже знал цену дешёвым пельменям, промолчал. Он вообще много молчал. Поэтому они и стали друзьями — потому что оба знали: слова не помогут. Поможет только молчание.

***

Но были и женщины, которые, казалось, могли бы его полюбить. Вера — гардеробщица из Пушкинского музея. Она была вдовой, с круглым лицом и руками, которые пахли нафталином. Ей было за сорок, она потеряла мужа от цирроза, оставшись с квартирой на Пресне и кучей долгов. Вера улыбалась редко, но когда улыбалась, в её глазах появлялась теплота, от которой Серёже становилось легче. Он стал приносить ей чай, иногда печенье — то самое, которое покупал в магазине у продавщицы, которая не видела его. Вера благодарила и говорила: «Какой вы добрый, Сергей Иванович». И он думал: «Может, она видит меня?»

Он пригласил её в кафе на Никольской — там, где подавали круассаны с миндалём. Она согласилась. Они сидели два часа, говорили о погоде, о музее, о её покойном муже, о его бабушке. Она иногда касалась его руки, и от этих прикосновений по телу пробегала дрожь. Он почти поверил, что наконец-то нашёл то, что искал. Но через неделю она уехала в Болгарию с художником, который приехал на выставку. Она сказала ему перед отъездом: «Прости, Серёжа, но это мой шанс. Я не хочу умирать здесь, в этой пыли». Она взяла его за руку, поцеловала в щёку и ушла. Серёжа стоял на перроне, глядя, как поезд уносит её в далёкую страну, и чувствовал, что земля уходит из-под ног. Но потом он взял себя в руки, пошёл домой, сварил пельмени и съел их. Без слёз. Без сожаления. Только с пустотой внутри.