Брошенка. Шанс для двоих

В голове каша. Горькая. И в этой каше всё время всплывает одно и то же.

Бывший муж. Его голос. И интонация. Холодная, командная. Он всегда знал, как надо, как правильно, как лучше. Конечно, у меня тоже было право голоса. Но только если моё решение совпадало с его. А если нет, начинался холод и пассивная агрессия. Ему достаточно было начать говорить, и у меня внутри всё сжималось, и только одна мысль билась: зачем я ему перечила, ведь проще было согласиться, уступить, всё равно будет так, как он сказал. И я научилась угадывать его реакцию по взгляду, знала, когда замолчать, сменить тему, отступить. Стала удобной.

И всё это время... всё это время верила, что он меня любит. По-своему, строго, иногда даже жёстко. Но любит. Даже оправдывала его, списывая всё на характер. Он же мужчина, стержень, глава семьи. Значит, его мнение нужно принимать и уважать.

Но ведь уважение и страх – это разные вещи. И во всех Витиных поступках не было любви. Была привычка, контроль и власть. Любовь к власти. Не ко мне. А во мне всегда – привычно для меня и удобно для него – сидел страх.

Почему-то вспоминается сказка о храбром зайце. Карина в детстве часто просила её прочитать. Зайчишка однажды уверовал в свою смелость и похвалялся перед другими, что никого не боится и, если что, сам всех хищников съест. А по итогу, повстречав волка, бежал, куда глаза глядят, и только случай вновь заставил его поверить в себя.

Вот прямо ощущаю себя тем зайцем. Всю жизнь боюсь, как тот заяц под кустами прячусь. И только уверую в собственную храбрость, как очередная встреча с волком сбрасывает все настройки до заводских.

Закрываю глаза и делаю глубокий вдох. Пытаюсь переключиться, но всё, что могу – это начать думать о свекрови. Странно, что она ни разу не позвонила. Мы ведь ладили. Даже хорошо ладили. Она всегда была такая заботливая. Оставаясь наедине, без Вити, мы могли часами говорить по душам.

Виктория Фёдоровна отлично знает своего сына. И даже несколько раз, когда он был груб в её присутствии, пыталась сгладить конфликт, перетянуть разговор на себя. А потом просила у меня прощения и объясняла, что Витя пошёл характером в своего авторитарного отца. Я всегда думала, что она на моей стороне. Да что там, я была в этом уверена.

А вот теперь даже не знаю... С того момента, как мы с Витей разошлись, она ни разу не позвонила и не прислала ни одного сообщения.

Неужели, даже когда Витя переписывал на неё машину, она не задалась вопросом: зачем он это делает? Не могу в это поверить.

Неужели она всё так спокойно приняла? Как должное. Как само собой разумеющееся.

Понимаю, он её единственный сын. Её плоть и кровь. Но всё равно... Обидно. Чисто по-женски. По-человечески.

Всё, что между нами было, оказывается, тоже было только «при нём». А без него я ей никто. Просто бывшая невестка.

Боже, нужно же как-то родителям ещё сообщить. Не представляю, как мама воспримет. Для неё это будет тяжёлая новость.

Сжимаю подушку, как будто она может дать хоть какое-то облегчение.

Ничего. Прорвусь. Я сильная, я смогу.

Телефон вибрирует, вырывая меня из эмоциональной истерики.

Сердце замирает. Карина...

– Привет, мам, – голос дочери глухой и безрадостный.

Неужели, она всё знает? Нужно собраться. Не ради себя – ради неё.

– Привет, зайка... Как ты?

– У меня всё нормально. А у тебя? – она замолкает, а потом сквозь силу выдавливает: – Вы, правда, разводитесь?

Сажусь. В груди колет жалость к моему взрослому маленькому ребёнку. Такие новости детям всегда тяжело слышать. В любом возрасте.

– Да, – выдыхаю, – правда.

– Но почему? – вырывается у неё со всхлипом. – Вы ведь... Ну... Я не знала, что у вас всё так плохо.

Малышка моя... Как же тебе сейчас горько. Наверное, хуже, чем мне. У меня уже было время свыкнуться, а ты пока только в начале пути.

– Так получилось... Понимаешь, мы с папой долго думали и решили... – начинаю и сама понимаю, как жалко и бессильно звучат мои оправдания.

– Мам, – перебивает она резко, – не ври мне, ладно? У него же кто-то есть? В этом дело, да?

Молчу.

Слова застревают в горле. Даже дочь, не часто в последние годы здесь бывая, и то заметила. А я была слепа и глуха.

Не хочу врать. Но и сказать правду не могу. Какой бы Витя не был муж, он был и остаётся отцом Карины.

– Мам?! – настаивает дочь.

– Кариночка... – мнусь. – Это сейчас уже неважно.

– То есть, есть, – припечатывает она. – Понятно.

И вот теперь я слышу, как её голос дрожит.

– Прости меня, – говорю, стараясь успокоить. – Я не хотела, чтобы ты узнала так. Просто…

– Просто он, как обычно, уже всё устроил сам, да? А ты как всегда всё проглотила, – в её голосе гнев, слёзы и горечь.

Карина не такая, как я. Но и не такая, как Витя. Она умеет быть гибкой, умеет сглаживать. Даже когда командует или злится. Но сейчас она не сдерживает себя. Я это чувствую по голосу.

– Карина, тихо... – я почти шепчу. – Не злись, пожалуйста.

– А как не злиться?! Он же... Вы же...

Она задыхается, пытаясь подобрать слова, и я тороплюсь перебить, чтобы не дать ей окончательно разозлиться.

– Послушай. Несмотря ни на что, он всё равно твой отец. И каким бы он ни был в наших отношениях, это не отменяет его любви к тебе.

– Но он предал тебя! – всхлипывает она. – И я его ненавижу. Как он посмел так поступить с тобой?!

– Нет, стоп. Не говори так. Всё, что случилось, это только между нами, – тихо продолжаю убеждать. – Ты тут ни при чём. И он тебя любит, просто... жизнь сложнее, чем нам бы хотелось. Так бывает, Карин, иногда нужно просто принять и жить дальше.

Она молчит. Только сбивчиво дышит в трубку.

Я представляю, как она сидит где-то на кухне своей съёмной квартиры, с чашкой чая в дрожащих руках и красными от слёз и злости глазами.

Как бы я хотела оказаться рядом. Обнять, погладить по волосам, сказать, что всё выровняется.

– Я не маленькая, мам, – вдруг говорит она. – И всё понимаю. Но это подло. Где ты сейчас живёшь?

Она так резко переводит тему, что я теряюсь и отвечаю правду:

– В общаге.

– Где?!

– Снимаю комнату в общежитии, – я тараторю, поняв свою ошибку. Сейчас Карина сорвётся и примчится спасать свою невинно пострадавшую мать. Она такая. Моя защитница. – Семейном. Тут очень прилично. Мне нравится. Я уже с соседями познакомилась. Баба Нюра, Ирина, Таисия Егоровна и другие.

Тишина в трубке оглушает.

– И как давно он тебя выгнал? – наконец, вкрадчиво спрашивает дочь, а я хватаюсь за голову. Язык мой – враг мой.

– Я сама ушла. Правда, Карин.

– Я сейчас собираюсь и еду, – холодно произносит дочь. – Говори адрес.

Едва не бью себя по лбу ладонью.

– Карин, ты можешь приехать, я буду только рада, – стараюсь говорить твёрдо. – Но спасать меня не надо. У меня всё нормально. И комната хорошая. Могу прислать видео.

– Правда всё в порядке? – спрашивает с недоверием.

– Правда, – отвечаю уверенно.

– А ты?..

– Я тоже в норме.

– О'кей, я сейчас перезвоню в мессенджере, – заявляет она и отключается.

Спешно бегу рассматривать себя в зеркале. Хорошо, что не разрешила себе поплакать вволю, катала истерику практически всухую. Лицо бледное, под глазами тёмные круги, но в целом, выгляжу нормально.

– Бабушки в курсе? – спрашивает дочь, перезвонив по видео и рассмотрев сначала меня, а следом и комнату, и убедившись, что с её матерью всё в относительном порядке.

– Маме ещё не звонила, а про Викторию Фёдоровну не знаю, – сознаюсь я.

– Понятно, – тянет она. – Папа... – она хмурится, выдавливая из себя это слово, – я с ним ещё поговорю.

– Не надо, – мотаю головой. – Это ничего не изменит, только поругаетесь. Я в любом случае не вернусь, а ему и не надо.

Некоторое время спорим. Неуступчивая у меня дочь. Это она ещё не знает, что я, по сути, ушла ни с чем. Теперь буду ждать, когда она приедет по своим делам, только тогда попрошу принести мои вещи. Надеюсь, к тому времени она успеет остыть. Иначе закусятся с Витей, мало не покажется обоим. Оба упёртые. Ещё свежи в памяти воспоминания об их стычках, когда Карина была в подростковом возрасте.

Но, в конце концов, моя мягкость побеждает. Хорошо всё-таки, что Карина не такая, как Витя.

Прощаемся.

– Я люблю тебя, – почти шепчет дочь.

– А я тебя сильнее.

Кладу трубку и некоторое время просто сижу на диване. Объяснение с дочерью далось нелегко. А я ведь так и не спросила, не смогла спросить, как ей всё объяснил Витя. И сама Карина не сказала. Но, думаю, про меня плохо не говорил, иначе бы дочь не была так агрессивно настроена против него. Ну, хоть за это ему спасибо.

Карина. Студентка, красавица и просто лапочка-дочка. А как похожа на папу, да? Обожаю свой чатик.

В какой-то момент решаю, что всё, хватит рефлексировать. Раз уж начальник вытолкал меня в выходной, надо не лежать пластом, а что-то делать. От лежания ничего не изменится. А если занять руки и голову, станет хоть немного легче. В последнее время работа действительно спасает.

В окно бьёт яркое солнце. Идеальная погода для стирки единственного комплекта постельного белья. До вечера должно успеть высохнуть.

Вскакиваю, собираю постельное, хватаю порошок и иду на кухню. Ставлю стирку на час.

Пока машина стирает, успею сварить суп. Ничего необычного не придумываю. Куриный с вермишелью. Кастрюля небольшая, но её мне дня на три хватит.

Пока мясо булькает в кастрюле, подготавливаю овощи, а потом, присев на подоконник, рассматриваю редких в это время прохожих и просто жду, когда закончит стирать машина.

На улице поднялся лёгкий ветерок. Замечательно. Значит, бельё высохнет быстрее.

Если забивать эфир такими простыми мелочами, то в голове просто не остаётся места для другой информации. Это именно то, что мне сейчас нужно.

Наконец, машина отжимает и замолкает. Достаю постельное и иду на общий балкон. Он большой, широкий, я здесь ещё не была. Как-то не пришлось. Верёвки натянуты достаточно высоко, но я становлюсь на цыпочки и с трудом, но дотягиваюсь до них. Разглаживаю складки, чтобы бельё высохло без лишних изломов. Щурюсь от яркого солнца и невольно улыбаюсь, поймав солнечных зайчиков из открытого окна в квартире в доме напротив.

Настроение неуклонно повышается, и жизнь уже не кажется такой серой и безрадостной.

И вдруг за спиной раздаётся громогласное:

– Это что ты тут устроила?!

Оглядываюсь. За спиной стоит баба Нюра. Выражение лица такое, что я невольно ёжусь.

– Это что за самоуправство? На чьи верёвки тряпки свои вешаешь? – продолжает налетать она.

– А что, тут верёвки как-то делятся? – растерянно хлопаю глазами.

– Конечно, делятся!

– Простите, я не знала. Мне никто не говорил…

– А спрашивать не пробовала? Понаехали тут всякие, – зло выплёвывает женщина.

– Я сейчас… у Ирины спрошу, куда можно вешать, – горло предательски сжимается, и я буквально шепчу.

– Развели бардак! Сдают комнаты, кому ни попадя, а потом у людей тараканы бегают, – продолжает лютовать бабка.

Она продолжает говорить, но я уже почти ничего не слышу. Смотрю на мокрую простыню. На прищепки, которые дрожат от ветра. Верёвки у них делятся. Какая глупость. Мелочь.

Быстро снимаю бельё.

В горле ком, будто меня унизили при всех. Сжимаю пальцы в кулак, чувствую, как подкатывает стыд, злость, обида. Но сказать ничего не могу.

– Эй, баб Нюр, хватит орать! – раздаётся сзади резкое. – Разбудишь Егорку, я тебе на всю ночь «Rammstein» включу, а сама к маме ночевать уеду.

Вздрагиваю и оборачиваюсь. В дверях стоит молодая девушка с небрежно завязанным на голове хвостиком, в старенькой футболке и тазиком детского белья в руках. Вроде бы мы уже сталкивались на кухне и пару раз на лестнице.

– Чяво включишь? – не понимает баба Нюра.

– Вот тогда и узнаешь, «чяво»! – язвит девушка и, обогнув женщину, начинает вешать бельё.

– Ты ещё скажи, что пусть все вешают, куда хотят! – не сдаётся женщина.

– А почему нет? Вы что, лично эти верёвки покупали и натягивали? – девушка поджимает губы и сверлит соседку грозным взглядом.

– Мы на них всем этажом скидывались.

– И что? Таисия Егоровна тоже скидывалась, а вешал вообще Сергей Викин. Так и с каких пор верёвки вашими личными стали, м?!

Баба Нюра открывает рот и тут же закрывает. Пыхтит, но больше ничего против не выдаёт.

Хочу сбежать, чтобы не находиться в эпицентре скандала, но проход перекрыт – там молчаливой стеной стои́т баба Нюра.

– Не обращай на неё внимания, вешай, куда хочешь, – девушка оборачивается ко мне. – Верёвки общие. Просто кое-кому не до кого докопаться, вот и лезет к тем, кто сдачи не даёт. Кстати, слышала последний альбом «Rammstein»?

Невольно улыбаюсь. Вообще никакой альбом не слушала, но в общих чертах о группе знаю. Не самая лёгкая музыка. Особенно для старшего поколения.

– Не слышала, – отрицательно качаю головой.

– Очень рекомендую, – показательно громко говорит девушка и косится в сторону соседки. – Впечатлений хватит на неделю. Ну, или что-нибудь из старого могу предложить, – она смеётся и вдруг начинает петь и трясти головой в такт: – Du, du hast, du hast mich¹...

Я фыркаю и хохочу.

Баба Нюра смачно плюётся и уходит, а девушка весело подмигивает мне и показывает в спину женщине язык.

– Я, кстати, Саша. Если что, заходи в гости, вместе послушаем колоритную немецкую музыку. Моя комната прямо возле кухни.

– Я – Юнна. Спасибо, что помогла.

– Ага, – беспечно кивает она. – Не за что. Только советую не давать ей спуска. Баба Нюра у нас очень вредная, а ты, я гляжу, совсем «беззубая». Она таких любит.

Саша уходит, а я, спохватившись, что на кухне всё ещё варится мясо и лежат наструганные овощи, начинаю торопливо вешать бельё.

Саша права, нужно учиться давать отпор хамам и просто наглым людям. Вот только как учиться, если никому никогда в своей жизни отпор не давала?

__________

¹ Ты... Ты имеешь меня... (нем.)

Глава 11

Дальнейшие дни потекли размеренно, похожие друг на друга как однояйцевые близнецы. Ну, а какое тут ещё можно привести сравнение, если из всех интересов – только две работы, резко уменьшившиеся ввиду отсутствия семьи домашние хлопоты да редкие вечерние посиделки с Марией Яковлевной?

Позвонив маме, постаралась как можно аккуратнее сообщить ей новость о разводе. Мама долго охала, ахала и уговаривала меня вернуться к ним с папой. Но я отказалась. Здесь у меня ещё есть Карина. До неё на автобусе всего два часа. А от мамы полсуток ехать, и это не считая пересадки в Москве.

Кстати, Карина сначала отказалась принимать от меня деньги.

– Мам, ты обалдела? Зачем деньги прислала? Ты же сама непонятно на что живёшь, – возмутилась дочь, когда я перевела ей привычную сумму. – Я сейчас обратно кину.

– Нет. Даже не думай. На что ты жить будешь?

– А ты? Я сейчас, пока лето, на полный день вышла работать. Да и Макс тоже. Так что к началу учёбы сможем подкопить на будущее. Да и папа будет помогать. Я с ним, кстати, поговорила. Не то чтобы я простила его, но... В общем, не суть. Мы с ним будем и дальше общаться, но пока что никакого желания приехать к нему у меня нет. Может, позже, когда остыну.

– Дочь, ну нельзя же так. Он всё-таки твой отец, – мягко укоряю. Мне ещё войны между Витей и Кариной не хватало.

– Вот на правах отца он и будет дальше мне помогать. Сумел заделать, так пусть теперь отвечает, пока я на ноги не встану, – категорично заявляет Карина. – Так что сейчас вышлю твои деньги обратно. Тебе они нужнее.

Вот упрямая какая! Переживает, что я тут с голода пухну.

– Карин, вопрос снят. Я не бедствую.

– Ага. Врать сначала научись.

– Карина, я тебе что сказала!

– Мама!

В итоге договорились на половину от присланной суммы. На большее упёртая дочь не согласилась.

– Если что-то срочно понадобится, папе позвоню, он пришлёт, – фыркнула дочь. – А ты о себе больше думай!

Больше встрясок не случалось, и я уже начала думать, что моя жизнь так и будет течь тихо и монотонно, как тягучее болото, без всплесков и волн. Но, как выяснилось, даже в болоте случаются штормы.

Всё началось до банального просто: у меня сломалась микроволновка.

Скажете, ну и что? С кем не бывает? Живут же люди и без микроволновок. Подумаешь, потеря.

Хотелось бы и мне так сказать.

Но нет.

Дело в том, что именно с этой поломки всё и началось. А если точнее, моя жизнь резко поменяла направление.

В общем, дело было так...

В один из дней, а если точнее, в один из вечеров, сижу за столом, ничего особенного не делаю, просто жду, пока в микроволновке подогреется суп. Размышляю о всяком-разном, в том числе и о том, что осталось совсем немного накопить на электроплитку. И вдруг внутри микроволновки раздаётся какой-то странный треск, а потом прямо на моих глазах из боковой панели начинает валить густой чёрный дым.

Что в таком случае сделал бы любой нормальный человек? Правильно, выдернул бы шнур из розетки.

Хотите узнать, что сделала я? Ну, зная мой характер, уже наверняка сами догадались.

Ага. Я сижу дальше, открыв рот и паническим взглядом гипнотизируя разрастающийся на столе микропожар. Возможно, со стороны даже кажется, будто я пытаюсь погасить его силой мысли. Но это не так, потому что в этот момент даже мыслей в голове никаких нет.

В общем, пока комната наполняется дымом, я просто сижу и туплю.

Отмираю, только когда становится нечем дышать и из горла вырывается судорожный кашель, а из глаз начинают течь слёзы.

Дышу, пытаясь протолкнуть в лёгкие хоть немного воздуха, но вдыхаю только вонючий едкий дым.

– Ты что, больная?! Марш отсюда! Быстро! – сквозь звон в ушах пробивается мужской голос.

И вот тут уж я, натренированная на подобные выкрики почти бывшим мужем, срабатываю моментально: дёргаюсь, вскакиваю и отпрыгиваю в сторону, краем глаза или, скорее, краешком сознания, отмечая рядом с собой кого-то высокого и широкоплечего.

Мужчина тянется к удлинителю, выдёргивает его из розетки, обесточивая не только микроволновку, но и всю технику в комнате, а затем оборачивается ко мне, с силой толкает в сторону двери и повторяет:

– Марш отсюда, быстро!

Вылетаю в коридор, хрипя и жалобно втягивая носом чистый воздух. Перед глазами плывут звёздочки, ноги не держат. Ладонями нащупываю стену за спиной, прислоняюсь к ней и медленно съезжаю вниз.

Не знаю, что сейчас происходит в комнате. Мне не до этого. Только бы не потерять сознание. Только бы не отключиться.

– Юнна! Юнна! – кто-то трясёт за плечо.

С усилием открываю глаза. Всё плывёт, но сквозь муть перед глазами различаю Ирину. Девушка присела передо мной на корточки и с тревогой вглядывается в лицо.

– Юн, тебе плохо? «Скорую» вызывать?

– Психушку ей вызови! – жёстко произносит мужчина, выходя из моей комнаты и с силой захлопывая дверь.

Вздрагиваю, горло снова сжимается, и в ушах начинает гудеть. Не переношу, когда на меня повышают голос. С некоторых пор у меня на подобный вид агрессии выработалась стойкая аллергия.

– Илья! – соседка резко вскидывает голову. – Ты чего орёшь? Что вообще произошло? И что за запах?

– Запах? – раздражённо откликается мужчина. – Кто-то, видимо, решил свести счёты с жизнью. В комнате дым коромыслом, а она сидит и любуется пожаром!

– Простите, – хриплю, врываясь в разговор. – Я просто растерялась.

Ирина берёт меня за руку и тянет вверх. Я поднимаюсь, шатаясь как пьяная, и позволяю ей усадить себя на принесённый кем-то стул.

– Посиди, я сейчас гляну, что там.

Она исчезает в комнате, а я остаюсь. Сижу, пытаясь прийти в себя и подавить рыдания. Потому что мужчина до сих пор стоит рядом. Давит на меня одним фактом своего присутствия. И даже подбегающие периодически соседи не спасают, отвлекая вопросами о том, что случилось. Мой спаситель коротко отбривает всех фразой, что всё под контролем и помощь не требуется, а мне только и остаётся утвердительно кивать, сверля пол невидящим взглядом.

Через некоторое время становится легче, туман рассеивается, и перед глазами появляются серые мужские кроссовки и синие джинсы. Затем замечаю трость.

Медленно поднимаю глаза. Скольжу вверх по чёрной ручке трости, затем по крепкой руке с рельефными мышцами и выпуклыми венами, крепкой шее. Ещё выше. И, наконец, застываю на лице.

– Здрасьте, – выдавливаю, скорее от шока, чем из вежливости.

Я знаю этого мужчину. Мы уже пересекались. И я... я тогда вела себя не лучшим образом. Даже собиралась найти его потом. Чтобы извиниться. И вот, встретились. И где? В общежитии. Мало того, в моей комнате. Да уж. Более необычное место для случайной встречи и не придумаешь.

– Привет, вредитель, – мужчина рассматривает меня с некоторой тенью усмешки. – С техникой безопасности незнакома в принципе? Или это такая акция протеста?

Я моргаю. Открываю рот, но слова будто застревают. Голос не слушается.

– Я… я не хотела…

– А, ну это всё объясняет, – снова этот ровный, почти ироничный тон.

Опускаю глаза и прячу руки между колен, сжимая пальцы в замок. Хочу оправдаться, но не нахожу слов.

На его месте Витя бы уже взорвался. На меня посыпались бы упрёки, обвинения, вспомнились все прошлые ошибки. А этот почему-то не пользуется ситуацией, продолжая рычать и добивая мою и без того потрёпанную самооценку. И от этого становится неуютно, потому что я не знаю, как себя вести в ответ на подобную реакцию.

Из комнаты выходит Ирина. В руках моё полотенце, на лице лёгкая полуулыбка. Видимо, всё не так плохо, как я успела себе представить

– Всё не так страшно, – говорит Ира, в подтверждение слегка кивая. – Илья молодец, сразу окно открыл, а я немного помахала, чтобы быстрее проветрилось.

Она переводит взгляд на меня, наклоняется и прищуривается, снова вглядываясь в моё лицо.

– Юн, ну ты как? Дышать легче? Голова не кружится? Может, в больницу отвезти?

Отрицательно трясу головой.

– Не, я в норме.

На самом деле нет. Физически я уже пришла в себя, но мне жутко стыдно и хочется провалиться сквозь пол.

– Да? Вообще, не похоже, что в норме.

– Мне... очень стыдно, – бормочу. – Извините...

Поднимаюсь со стула и на ватных ногах медленно захожу в комнату, стараясь дышать через рот.

– Ты куда, болезная? – доносится за спиной ироничное.

Я не оборачиваюсь, только чуть дёргаю плечом и сглатываю.

– Оценивать ущерб, – отвечаю вполголоса. – А потом сдаваться, компенсировать потери и, наверное, собирать вещи.

С усилием проталкиваю ком в горле поглубже и делаю ещё шаг вперёд. Дым почти весь выветрился, но в воздухе витает ощутимый запах гари, а на столешнице, где стоит закопчённая микроволновка, отчётливо видны чёрные обугленные подпалины. Прощай, двухконфорочная плитка, здравствуй новый стол, возможно, ремонт, если запах уже успел впитаться в обои и, скорее всего, новое место жительства. Да, вряд ли после такого Таисия Егоровна потерпит настолько безответственного квартиросъёмщика.

Как же я так вляпалась?

Комната наполняется людьми. Вслед за Ириной входит её муж Максим, а сразу за ним влетает Саша, с которой мы иногда болтаем, встречаясь на кухне или в коридоре. Последним входит... Илья.

Максим пихает мне в руку бутылку с водой.

– Держи. В горле небось першит?

Благодарно улыбаюсь и жадно пью.

– Ой, Юнка, ну и пипец у тебя тут творится! А я-то думаю, что у нас горит? – восклицает Саша, рассматривая пожарище и поражённо всплёскивая руками. – Этот бардак нужно срочно убирать. Ну, чего стоим? Давайте, шевелитесь. Чем быстрее, тем острее.

– Вообще-то, наоборот, – поправляет её Ира.

– У всех наоборот, а у меня так, – отмахивается Саша. – Макс, избавь нас от этого исчадия вони – вынеси микроволновку, а на обратном пути захвати из подвала стремянку. Илья, сходи к Вике, у неё, кажется, клеёнка после ремонта оставалась. Может, не успела выкинуть. Нужно диван накрыть, пока запах не въелся.

Дальше всё происходит очень быстро, и я даже не успеваю анализировать события. Саша – прирождённый лидер, и, несмотря на то, что она здесь самая младшая, мы все безоговорочно подчиняемся её командам.

Илья уходит и через несколько минут приносит клеёнку. Вместе с Ириной они накрывают диван. Макс уносит микроволновку, предварительно завернув её в какую-то старую тряпку, а возвращается со стремянкой. Мы с Сашей начинаем снимать тюль и шторы.

– Ребята, стол тоже на мусорку тащите, – командует Саша. – Юн, ты же не против?

Отпускаю тюль и оборачиваюсь.

Я всё ещё в шоке, но почему-то ни страдать, ни плакать не получается, да и не хочется. Заражаюсь энергией действия от других, тороплюсь спасти всё, что ещё подлежит спасению.