Там, где цветёт папоротник

Сон мгновенно смежил веки, но спала Любомира тревожно. В голове метались мглистые образы. То Василина-наставница протягивала ей волшебное зеркальце со словами: «Используй его с умом». То Могута с надменным видом помахивал у нее перед лицом праздничным венком, собственноручно ею же сожженным в купальском костре: «Таким, как ты, венок не нужен». Любомира вертелась с боку на бок, в полусне бросая шальные взгляды на Маруна из-под полуопущенных ресниц. Охотник так и сидел у костра, неподвижный, а у ног его притулился Беруня.

Проснулась Любомира от тревожного толчка в грудь, словно бы изнутри. Она подскочила, испуганно озираясь и прислушиваясь к звукам ночного леса. Костерок потух, накрытый мешковиной, Марун сидел все также неподвижно, но была в его позе какая-то недобрая напряженность.

– Что слу… – Любомира хотела было спросить, но охотник прервал ее на полуслове, приложив ладонь к своим губам.

Девушка осеклась и со всех глаз вгляделась в окружающую темноту. Зачем Марун затушил костер, коли лесные звери огня боятся? Видать, не зверей он опасался…

В темной чаще треснула ветка, и Любомира вздрогнула, задержав дыхание. Еще раз треснула, чуть в стороне, затем еще раз. По лесу шел кто-то не шибко проворный, ломая палки тяжелой поступью. И он явно был не один. Охотник уже сжимал в руке копьецо, вторая рука его скользнула за голенище сапога, да так там и осталась.

У Любомиры оружия с собой не было, да и не умела она им пользоваться. С запозданием вспомнила о чудо-гребешке, отгоняющем злых людей. С наивной верой в волшебство вытащила его из котомки и принялась расчесывать растрепавшуюся косу. Марун только ошалело покосился на нее, но ничего не сказал, видимо, окончательно уверившись в пустоголовости своей подопечной.

А пришельцы продолжали сжимать кольцо вокруг их стоянки. Почуяв близость недобрых чужаков, заворчал Беруня. Марун напрягся, ближайший к Любомире куст колыхнулся, и в тот же момент листву пронзило выпущенное охотником копье. Ведьмочка отпрянула – и вовремя. И кустов вышагнул грузный человек. Копье ударило его в плечо, проткнув насквозь. Он пошатнулся и, сверкнув белками глаз, кулем повалился наземь.

Любомира зажала рот ладонью, чтобы не вскрикнуть ненароком. Впрочем, чужаки больше не прятались. Они гурьбой высыпали на прогалину, сразу заняв ее всю – человек шесть. Марун мгновенно оказался на ногах, прямо из-за голенища метнув нож в еще одного напавшего. Тот выронил топор, схватившись за перебитое запястье. Охотник рванул из-за пояса второй нож, прицелился, но в этот момент двое разбойников больно заломили руки Любомире, прикрывшись ею, и Маруну пришлось выбирать другую цель.

Беруня отчаянно заревел, видя, как мучают его благодетельницу. От этого рева, еще не опасного, но уже пугающего, разбойники на миг замешкались. И это спасло жизнь Маруну, в последний момент ушедшему из-под ударов двух занесенных над его головой топоров. Еще один нож нашел свою цель, и вооруженных головорезов стало еще на одного меньше.

– Решай его, хлопцы, пока он нас всех тут не перечикал, – прогнусавил здоровый лохматый мужик, выворачивавший руки Любомире.

– У него ножи кончились, – ухмыльнулся второй, – и девка его у нас, больше не рыпнется, – с этими словами он еще сильнее завел локти Любомиры ей за спину, и ведьмочка застонала от боли.

Медвежонок тут же отреагировал на этот звук очередным возмущенным ревом.

– Медведь, братцы! – завопил третий из оставшихся разбойников.

– Сеголеток, мелюзга, – презрительно сплюнул лохматый. – Ату его!

И замахнулся на Беруню тесаком.

– Замри и не шелохнись, коли жизнь дорога, – Марун процедил медленно и с такой угрозой в голосе, словно это не ему в спину были нацелены два топора.

– Чего ты там лопочешь? – презрительно процедил лохматый, не опуская колуна. – Решай его Валуй, чтоб не ерепенился.

Валуй, щуплый и оборванный разбойник, занес топор над головой Маруна, но вдруг как-то разом оказался в стороне от него, словно отброшенный неведомой силой. Марун повернулся к лохматому главарю, что держал руки Любомиры, и внутри у ведьмочки все оборвалось от того, какими глазами посмотрел на него Марун.

Это уже не были глаза человека.

В них ярились звериная злость и голод. Послышался рев, глубокий, нутряной, совсем не похожий на несмелое ворчание медвежонка. Плечи Маруна ссутулились и раздались в стороны, ладно скроенная куртка жалобно затрещала, расходясь по швам. И сквозь прорехи в одежде показались клочья бурого всклокоченного меха.

____________________

[*] берендей– колдун, способный оборачиваться в огромного бурого медведя, обладающего неимоверной силой

Глава 5. Медвежье нутро

– Медведь! – отчаянно завизжал щуплый бандит, отброшенный Маруном в сторону. – Тикай, братцы! – и тут же юркнул в ближайшие кусты, только пятки в рваных сапогах сверкнули.

Его примеру тут же последовала остальные разбойники, побросав оружие. Одного из них, пробегающего мимо, Беруня умудрился тяпнуть за ногу, но тот даже не замедлился, с ругательствами и проклятиями ввалившись в заросли. В мгновение ока на поляне не осталось ни одного головореза, и только лишь лохматый главарь замешкался. Он не выпускал из рук Любомиры, пытаясь прикрываться ею от страшного зверя, словно бы из-под земли вдруг выросшего перед ним.

– Нечистый… берендей… окаянный… – лопотал лохматый, но от страха ноги его будто вросли в землю, и он не мог сделать ни шагу прочь.

А Марун приближался к нему. Марун ли? Любомира замерла в руках у разбойника, словно перепуганный зайчик, и с ужасом смотрела на огромное лохматое чудовище, грузно топающее в их сторону.

Медведь неторопливо переваливался с лапы на лапу, ему некуда было спешить. Он приоткрыл пасть, наклонил морду к земле, не отрывая от жертвы кровожадного взгляда.

– Прочь, пшел прочь! – разбойник, наконец, смог шевельнуться, вытащил из-за пояса нож и приставил его к горлу Любомиры, нечаянно полоснув ведьмочку острием по коже. Потекла кровь, девушка с трудом сглотнула от страха и боли – нежное девичье горлышко беззащитно дернулось под лезвием. – Пшел прочь, или я за себя не ручаюсь! – нож дрожал в руке обезумевшего от страха бандита, еще сильнее раня Любомиру.

От запаха свежей крови, текущей по шее Любомиры, Марун-медведь пришел в неистовство. Он огласил ночной лес громоподобным ревом, распугав из крон деревьев сонных птах. И поднялся на задние лапы, выпрямившись во весь рост, сровнявшись головой с верхушками молодых деревцев.

И снова заревел, да так громко, что от силы этого звука с ближайших кустов сорвало охапку сухих листьев.

– А-а-а! Окаянный! – в ужасе лохматый отшвырнул Любомиру в сторону и с отчаянием обреченного кинулся на медведя с ножом в руке. Кривое лезвие вошло в шкуру на животе животного по самую рукоять, но косолапый, казалось, вовсе не заметил этого. Он небрежно махнул когтистой лапой, и разбойник отлетел далеко в сторону. Неловко поднялся на четвереньки, зажимая одной рукой разодранный бок, попытался отползти от зверя прочь, но медведь в один прыжок оказался рядом, навис над ним… Еще мгновение, и Марун откусил бы разбойнику голову.

Едва опомнившись, Любомира бросилась к медведю, вцепилась тонкими пальчиками в грубую мохнатую шубу:

– Остановись, Марун! Не надо! Не бери греха!

Чудовищный зверь досадливо тряхнул шкурой, едва не сбросив с себя ведьмочку, но Любомира держалась крепко. Она принялась отчаянно гладить медведя, приговаривая:

– Не тронь его, Марун, не надо. Ты же не такой. Ты хороший, добрый. Мне сапожки подарил, Беруню пожалел.

И медведь ревел все тише, мотая тяжелой головой, словно пытаясь сбросить наваждение. И Любомира, чувствуя, что ее слова его за душу трогают, продолжала говорить:

– Не тронь его. Пусть катится колобком. – Понимая, что этого мало, Любомира использовала последнее средство, – Что бы твоя Марьяна тебе сказала, а?

Услыхав эти слова, Марун коротко рыкнул и отпрянул от разбойника. Тот, не будь дурак, тут же подхватился и понесся прочь в чащу леса, только его и видели.

А медведь, недовольно ворча, повернул влажную морду к Любомире и двинулся на нее, едва не уронив наземь. От ведьмочки пахло свежей кровью…

Девушка непроизвольно попятилась, выставив перед собой руки для защиты:

– Марун, ты чего это? Это же я, Любомира…

В ноги девушки прикатился пушистый комочек. С отчаянной смелостью Беруня бросился защищать свою подругу даже от взрослого медведя. Совсем такого же, как тот, который убил его мать и брата… Медвежонок заревел, но Марун легким движением лапы просто отшвырнул его в кусты, где тот принялся беспомощно барахтаться.

И снова Марун шагнул к Любомире, аж земля под его лапищами дрогнула. Ведьмочка судорожно всхлипнула, замерла, не смея дышать от страха. Теплый мокрый медвежий нос уткнулся ей в живот. Зверь принялся с шумом принюхиваться, мусоля девичье платье, того и гляди вцепится клыками в нежную плоть. Но медведь медлил, и Любомира, едва живая от ужаса, осмелилась и положила ладошки на широкий лоб чудища. Осторожно погладила жесткую шерсть. Закрыла глаза, каждый миг ожидая рвущей боли от медвежьих клыков, и представила, что под ее пальцами был не грубый звериный мех, а шелковистые русые волосы охотника. Ей же ведь всегда так хотелось коснуться его бородки. Вот, желание почти исполнилось. Почти…

И девушка запела – тихую песенку, которую напевала Василёчку, когда маленький братец не мог заснуть. О мягкой травушке, да ласковой реченьке, о румяных караваях, да парном молочке.

И медведь не тронул Любомиру.

Недовольно фыркнул, окончательно намочив ее платье, и отвернулся. И в тот же миг начался обратный оборот. Бурая медвежья шерсть клоками отваливалась с тела охотника, слышался его тихий болезненный стон. Ведьмочка не выдержала и закрыла глаза руками, чтобы не видеть этого.

А потом все стихло, и чуть погодя теплая рука охотника коснулась ладошек Любомиры, которыми она закрывала глаза. И она услышала его низкий глубокий голос:

– Спасибо тебе, Любомира.

Девушка решительно выдохнула и открыла глаза.

***

Марун резко повернулся к ней спиной. Мужчина был полностью обнажен. Литые мышцы играли под гладкой кожей – ни следа бурого медвежьего меха. Порванная одежда валялась в стороне. С кряхтением Марун подобрал ее и принялся натягивать дырявые штаны. А Любомира все не могла отвести взгляда от его ягодок, тех, что пониже спины. И так ей захотелось их потрогать, даже пережитой страх отступил на второе место…

Почувствовав ее взгляд, Марун обернулся через плечо:

– Чего глядишь, словно сыч? Неужто решила должок свой возвернуть? Так, сейчас не вовремя будет…

Ведьмочка покраснела, смутилась и отвела глаза:

– Подлатать бы тебе одежу, вся в дырах…

– Не впервой, – мужчина наклонился за курткой, чуть покачнулся.

– Ой, у тебя кровь! – Любомира заметила, как по животу Маруна тонкой струйкой стекала кровь из раны, оставленной на медведе разбойником.

– Ерунда, царапина, – охотник только отмахнулся, накинув на плечи куртку. Вернее, те лоскуты, что от нее остались.

Любомира упрямо уперла руки в бока, проговорила строго:

– Это зверю ерунда, а у тебя кровь идет. Дай, поворожу!

И шагнула к мужчине. А он отступил от нее на шаг:

– У тебя тоже кровь, – указал на шею девушки.

Любомира тронула горло рукой – порез, оставленный лохматым разбойником, чуть кровоточил. Девушка недоуменно посмотрела на кровь на своих пальцах.

– Что ж ты, Любомира-травница, не боишься меня? – Марун смотрел на нее с прищуром, одной рукой придерживая порванные штаны, другой зажимая кровоточащую рану в боку. – Я ж ведь и вправду берендей-оборотник, угадала ты.

– Боюсь, – девушка ответила неуверенно.

На самом деле, страха она пока не испытывала, только удивление и довольство оттого, что оказалась права.

– Токмо раз ты меня не тронул, покуда зверем был, теперь уж точно не обидишь, – проговорила резонно.

И решительно направилась к потухшему костру. Кем бы ни оказался ее провожатый, но до утра было еще долго, а спать в сырости по утренней росе ей вовсе не хотелось.

– Огня нужно, – она заковырялась в котомке, отыскивая огниво. – Теперь-то эти головорезы к нам точно не сунутся.

Марун опустился на корточки напротив Любомиры, следя за ее дрожащими руками, пытавшимися высечь хоть одну искру:

– Как ты поняла, что меня нужно было остановить, Любомира? Кабы не ты… Не остановила бы ты меня, убил бы я того разбойника, так и остался бы навек в медвежьей шкуре.

– Сама не знаю. Нельзя убивать… – ведьмочка чувствовала, что с огнивом ей не сладить, и принялась шептать огневой наговор, сопровождая слова огненными знаками. Как учила ее Василина. Вот только с перепугу забыла она слова старой травницы, что огонь-то стихия своенравная, и от избытка чувств перестаралась. Пламя полыхнуло яростно, заставив ее отшатнуться от кострища.

Марун только лицо отвернул в сторону:

– Он чуть жизнь твою не отнял, Любомира.

– Понимаю, но… все равно нельзя. Можно же найти другой способ, поговорить, попросить…

– С такими, как эти оборванцы, разговор должен быть коротким, – Марун хмыкнул, поворошил дрова в костре, чтоб горели ровнее.

– Не от хорошей жизни они на нас напали, – ведьмочка принялась собирать брошенное головорезами оружие в кучу – кривые ножи да ржавые топоры.

– Ты еще пожалей их, – охотник с осуждением покачал головой.

– А вот, и пожалею, – Любомира вскинулась. – Мне вообще всех жалко. И разбойников этих, и медвежонка осиротевшего, и даже… тебя.

– Копьеца жалко, – Марун проворчал, сделав вид, что не услышал ее последних слов.

Теперь Любомира шарила по полянке в поисках оброненного гребешка. Вздохнула: вот и второй подарок Василины оказался бесполезен, не уберег ее от злых людей.

Гребня она так и не нашла в темноте, зато отыскала Беруню. Медвежонок сидел под кустом, напуганный, но совершенно невредимый. Увидев свою благодетельницу, звереныш обиженно заревел, и ведьмочка подхватила его на руки. Подтащила к весело пляшущему костру и покосилась на охотника, сидевшего по другую сторону пламени. В отсветах огня его лицо казалось каким-то нездешним, словно у древнего духа, сбежавшего из самой Нави, чтобы провести ночь со своенравной человеческой невестой.

Марун скинул с плеч порванную куртку и теперь штопал ее, пытаясь хоть немного прихватить разошедшиеся швы. Любомира наблюдала за ним исподлобья. Наконец, не выдержала:

– Не мужицкое это дело, одежу штопать. Дай, я, – и решительно выхватила у него рукоделье.

Марун поморщился:

– Покуда бобылем живешь, всему научаешься: и одежу себе штопать, и кашу стряпать…

Любомира принялась ловко орудовать длинной портняжной иглой – сколько ей пришлось чинить порток младшему братцу, она теперь, не глядя, могла любую дыру зашить. И уж коли Марун сам заговорил о своей одинокой доле, ведьмочка решилась-таки задать вопрос, который мучил ее с самой купальской ночи, когда она образ зверя в костре углядела:

– В деревне разное болтают, но и сам ты говорил, – она медлила, понимая, что вопрос охотнику не понравится, – что супружницу твою медведь… того… Скажи, Марун, а тот медведь, это не…

– Это был не я! – охотник проревел с такой яростью, что на миг Любомире показалось, сейчас он снова обернется зверем. – Тогда я еще не был… таким чудищем.

От испуга уколов палец иглой, ведьмочка пробормотала себе под нос:

– Прости.

– Ничего, – остывая, Марун болезненно поморщился и приложил ладонь к боку. На руке осталось пятно свежей крови.

– Рана у тебя глубокая, – от глаз Любомиры не скрылась ни гримаса мужчины, ни его рука, перепачканная в крови. – Дай, все-таки посмотрю. Ну, какие у тебя теперь от меня могут быть тайны?

Отложив в сторону недошитую куртку, Любомира шагнула к охотнику, выжидательно зависнув над ним. Уперла руки в бока:

– Дай, говорю, посмотрю, – за показной суровостью ведьмочка прятала смущение и страх. Да, все-таки страшно ей было. Чай, не каждый день встречаешь в лесу оборотника.

Марун посмотрел на нее снизу вверх, исподлобья. Спросил снова:

– Не боишься?

– Боюсь, – Любомира нахмурилась. – Но что ж теперь, помирать тебя бросать?

И опустилась перед мужчиной на колени.

– Так-то помирать я не собираюсь, – Марун усмехнулся, следя за руками Любомиры.

– Да, кто тебя знает, – ведьмочка распотрошила свою котомку и теперь привычными движениями готовила снадобья да перевязь. – Ложись, показывай, где болит.

– Болит – здесь, – Марун приложил руку к сердцу.

Любомира по наивности принялась было осматривать его грудь, но быстро сообразила, что охотник имел в виду другое.

– Я про рану вообще-то, – пробормотала себе под нос.

Мужчина откинулся на спину, давая девушке рассмотреть себя во всей красе. Между его ребер с левой стороны виднелся небольшой порез, из которого медленно сочилась кровь. И Любомира изо всех своих девичьих сил пыталась сосредоточиться на ране. А не разглядывать тело охотника. Обычно мужчин врачевала Василина, Любомира лишь помогала ей, и до сегодняшней ночи ни разу не видела нагого мужского тела так близко.

– Еще бы чуть-чуть, и в сердце, – ведьмочка скорбно нахмурилась.

– Ерунда, по ребру скользнул. У медведя шкура толстая, – видя, какое действие произвел на девушку вид его обнаженного стана, Марун чуть усмехнулся. – Нравлюсь, что ли?

– Ничего не нравишься, – покраснев до кончиков ушей, Любомира обрабатывала рану припарками, едва касаясь кожи охотника кончиками пальцев и радуясь, что в темноте не видно ее румянца. – Что я, мужика, что ли не видала?

– А то будто бы видала? – Марун вопросительно вскинул брови. – Я-то думал, ты девица…

Любомира недовольно поджала губы:

– Тебе-то что? Ну, девица… – добавила чуть слышно. – Давай, ты еще меня в этом упрекни, мало мне Могуты да Стожары.

– Даже не собирался тебя в чем-то упрекать, – мужчина очень серьезно посмотрел в лицо Любомиры, лишь чуть морщась, когда ее движения оказывались неловкими. – Как по мне, это большая благость, сохранить себя для суженого – одного-единственного.

От избытка эмоций ведьмочка затянула перевязь чуть туже, чем следовало, Марун даже крякнул от боли. Закусила губу и медленно ответила:

– Так ведь не может у меня быть одного-единственного…

– Как так? – охотник недоуменно нахмурился, тронул рукой перебинтованную рану. Повязка была наложена добротно.

– А вот так. Я же ведьма, нам верность хранить не положено. От этого ведьмовская сила чахнет, – Любомира покидала в котомку свои припарки и резко поднялась на ноги. – Вот, и не понятно, для кого себя берегла…

Марун попытался поймать ее за руку, но она увернулась.

– Не ведьма ты еще, учишься ведь только.

– Учусь, – девушка кивнула, – и учебу не брошу. Мы с братцем сироты, мне растить его надобно. Без умения никак.

– Найди себе другое умение, – охотник проговорил строго.

– Не хочу другое, – ведьмочка огрызнулась. – Тебе-то вообще, что до моего умения?

– А ничего, – Марун обиженно отвернулся.

Любомира зачем-то начала оправдываться:

– По зиме братец хворает, а мне даже дров наколоть некому, чтоб избу протопить. Я ведь каждый раз вспоминаю, как от хвори батюшка с матушкой померли… Страшно мне одной… А Василина всегда поможет, подскажет.

– А чего ко мне ни разу за помощью не пришла? – Марун покосился исподлобья. – Я б точно не отказал дров наколоть.

– Так про тебя такие байки в поселке ходят… не зря, как оказалось, – Любомира снова взялась за иголку.

Марун вздохнул:

– Байки ходят… Знаешь, мне тоже страшно одному бывает.

– Тебе? Страшно? – Любомира усмехнулась, затягивая очередной узелок. – Ты громадный медведь, хозяин леса – кого тебе бояться?

– Себя? – охотник проговорил полувопросительно и отвернулся. – Готова моя одежа? – тут же сменил тему.

– Почти, – ведьмочка зубами оторвала нитку. – Лови. Портки только сам будешь зашивать.

Она кинула ему куртку, и охотник поспешно набросил ее на плечи:

– Спасибо. А теперь спать ложись, – проговорил строго. – Я буду портки чинить…

– Ты мне не брат, не отец, чего распоряжаешься? – ведьмочка недовольно поджала губки, но все-таки послушно вытянулась на лесной подстилке у костра. Беруня тут же оказался у нее под боком, и она с благодарностью обняла теплого медвежонка.

Марун продолжал, не обращая внимания на ее слова:

– Завтра по болоту пойдем – дорога трудная.

– Надеюсь, разбойников больше не будет, – Любомира пробормотала, уже засыпая.

– Лихих людей там нет, но можно кого пострашнее встретить.

– Лешего что ли? – ведьмочка приоткрыла один глаз.

– Бывает, что и лешего. Спи, давай.

Охотник лег напротив Любомиры. Между ними был костер, и последнее, что она заметила, были его блестящие в отсветах пламени светло-карие глаза, похожие на две капельки горячего меда.

Глава 6. Болотная хмарь. Часть 1

В путь тронулись, едва рассвело. Зябко ежась от утреннего тумана, ведьмочка еще раз оглядела полянку в поисках волшебного гребешка, но, так и не найдя его в высокой траве, со вздохом причесалась пятерней. Марун только смерил ее тяжелым взглядом и ничего на это не сказал.

Шли еще медленнее, чем накануне. Под ногами чавкала влажная грязь, в траве то и дело попадались лужицы. Новые кожаные сапожки Любомиры быстро промокли, и теперь хлюпали при каждом шаге. Невысп