Бывший под елкой. Давай начнем сначала

Но Макс упорно ведёт меня в комнату охраны и мы просматриваем видео с камеры, которая висит около его комнаты.

И я открываю рот.

Иван, тот самый, который казался мне полностью положительным человеком, затаскивает в спальню Горского какую-то горничную… Это у них сексуальные игры что ли такие?

Я смотрю на это все и чувствую… облегчение.

Мне все равно, что Иван оказался совершенно не тем, кем пытался себя показать. Все равно, что он женат.

Я счастлива, что Горский правда не замешан в этом деле.

“Идиотка. От этого Эвелина не перестаёт быть его девушкой!”

Ладно. Пусть я и весьма наивная, все же решаю сделать для себя небольшую передышку. Но Горский мне и этого не позволяет.

Он вытаскивает из пакета какие-то странные тряпки и по-чудному улыбается. А я… я лишь радуюсь, что в комнате кроме нас больше никого нет.

Потому что такого позора мои седины бы точно не выдержали.

– Это что еще такое?

– Это твоя униформа, – сладко улыбается Горский.

– Ты спятил? – пялюсь на разноцветные тряпки с ужасом. – Где взял такое?

– В одном очень интересном магазине…

– В сексшопе что ли?

Вместо ответа он ухмыляется:

– Ты опять забыла назвать меня “господином”. Что за непослушная горничная…

– Сам надевай эти тряпки! – рявкаю я, теряя остатки терпения. – Я ухожу!

– Ну куда же ты опять! – судя по потемневшему лицу Горского он тоже начинает злиться. Хватает меня за руку, притягивает к себе и яростно выдыхает прямо в губы:

– Будь послушной девочкой, Лана. Ты же не хочешь, чтобы я вышел из себя? Ты не помнишь, как это бывает? Ранее тебе не нравилось…

Я помню это.

В нашу университетскую пору Горский слыл отъявленным хулиганом. И когда злился, а злился он часто, то частенько впадал в бешенство. И в этом своем состоянии был совершенно непредсказуем. И если эта его черта сохранилась до сих пор, то мои дела плохи.

– Отпусти, – цежу сквозь зубы. – Иначе я тебе все лицо своими ногтями располосую… господин, – добавляю последнее слово едко.

На это Горский ухмыляется и притягивает меня к себе еще ближе:

– Ты как была дикой кошкой, Лана, так ею и осталась. Даже тогда, когда пыталась сделать из себя хорошую девочку, в тебе это просматривалось… А теперь продолжаешь? Что ж, мне это нравится. Но не думаю, что ты захочешь, чтобы я сам тебя раздел. Или все же надеешься?

– Вот еще! – рычу я и дергаюсь, но тщетно.

– Значит все же желаешь, чтобы я сам все сделал… – на его губах возникает порочная ухмылка, а затем к моему ужасу Горский хватает меня за тонкий поясок на форме и рвет его!

– Какого черта ты творишь? – хватаюсь за его запястья, но сильная ладонь с длинными пальцами перехватывает мои руки, сжимает почти что до боли, а Горский оказывается близко-близко…

Его большие глаза оказываются напротив моих. Сильное тело прижимается к моему, отчего я, кажется, ощущаю каждый миллиметр его мускулистого торса. И это ощущение настолько мне знакомо и так сильно кружит голову, что мне не удается сдержать невольный стон, срывающийся с губ.

Умопомрачительно. Быстро. Неотвратимо.

Так губы Горского накрывают мои губы, ловят этот стон и глотают его.

Так горячие ладони скользят по талии, прижимая к себе.

Ощущение твердой плоти, упирающейся мне в бедро, прокатывается жаром по всему естеству, заставляя дрожать и задыхаться. Я больше не принадлежу себе, я позабыла, что значит – быть самой собой…

“Будь ты проклят, Горский! Ты, который заставляет меня испытывать те старые чувства, которые, как я думала, забылись со временем!”

Так хочется прокричать мне, но я почему-то обвиваю руками его плечи.

Первобытная ярость уступает место другому, не менее жгучему чувству, название которого я, кажется, давным-давно позабыла, а сейчас вспомнила…

И имя ему – страсть.

Глава 8

Максим

Если бы мне кто-нибудь когда-нибудь сказал, что я буду так неистово пожирать Лану, которая когда-то давным-давно уничтожила во мне остатки гордости, я бы рассмеялся тому человеку в лицо.

Но что я делаю сейчас?

Зарываюсь пальцами в ее волосы, оттягиваю их, а затем взгрызаюсь жадным полу-поцелуем полу-укусом в белоснежную кожу шеи. Стремясь оставить там свои отметины. Чтобы никто, даже идиот Иван, так глупо проштрафившийся, не посмел к ней подойти…

Потому что она – моя.

Была, остается. И будет.

Эта мысль, словно разряд молнии, пронзает разум. Мгновенно. И так же мгновенно я принимаю эту мысль, как единственно верную. Потому что по-друго