Жена брата. Переплетение судеб

— Мой мальчик… мой родной, — шепчу я, прижимая его к груди, и кажется, что сердце у меня вот-вот лопнет от переполняющей нежности.

Глеб с женой сидят рядом на диване, их лица светятся какой-то тихой радостью и усталостью одновременно. А напротив — Марат. Он сидит прямо, как всегда, руки сложены, взгляд сосредоточенный. Слушает, будто оценивает каждое моё движение.

— Вы не представляете, — выдыхаю я, поглаживая Сашу по спинке, — я думала, что никогда больше не увижу его. Я… я уже прощалась.

Марат чуть откашливается, и все взгляды обращаются к нему.

— Я должен вам кое-что объяснить, — начинает он. Голос низкий, спокойный, но в нём есть то, что не оставляет сомнений: каждое слово выверено.

Я замираю и лишь крепче прижимая сына.

— Перед самым раутом, — продолжает Марат, — Ярослав Андреевич вызвал меня. Сказал, что в десять вечера я должен быть у особняка Морозовой. С малышом.

Я поднимаю глаза.

— С Сашей?..

— Да, — кивает Марат. — Он подчеркнул, что это критически важно. И добавил: если с ним что-то случится, я обязан открыть конверт.

Слова ударяют в меня, как холодный ветер. Ярослав знал. Чувствовал. Почему тогда он мне ничего не сказал?

— Конверт? — шепчу я, глядя прямо на Марата.

Он кивает снова.

— Запечатанный. С его подписью.

В комнате повисает напряжение. Глеб откидывается назад, скрестив руки на груди, а его жена наклоняется вперёд, будто тоже боится пропустить хоть слово.

Марат продолжает:

— Я подъехал к особняку ровно в назначенное время. Но вместо охраны или ожидающего меня хозяина увидел машины скорой помощи. Люди в форме бегали, было много суеты. Сначала я подумал, что ошибся адресом. Но потом понял: нет. Что-то произошло.

Я прижимаю Сашеньку ещё крепче, и он тихо всхлипывает во сне. Я поглаживаю его по спинке, сама едва удерживая слёзы.

— Тогда я понял, — говорит он, — что должен открыть конверт.

Он делает паузу. Я ловлю каждое его слово, словно от них зависит моя жизнь.

— Там были инструкции. Чёткие и короткие, — голос Марата звучит спокойно, но в каждом слове ощущается вес. — Ярослав Андреевич написал, что если с ним что-то случится, я должен увезти ребёнка. Дал адрес — сюда, — он кивает в сторону окон, за которыми темнеет сад и слышно, как ветер шевелит листву. — Сказал, что эти люди помогут. Что только здесь мальчик будет в безопасности, пока он… не сможет сам его защитить.

Я сглатываю. В груди тяжело и горячо, будто кто-то сжал сердце в кулак.

— Сюда?.. — повторяю я едва слышно. — Но почему именно сюда?

Марат поворачивается ко мне. Его лицо неподвижно, словно высечено из камня.

— Потому что Глеб и Ольга никак не связаны с вашей семьёй, — отвечает он. — Отследить их крайне сложно. Это место не попадает ни в какие схемы, ни в те связи, которые могут использовать против вас.

Я оборачиваюсь на хозяев дома. Глеб и его жена переглядываются и пожимают плечами. В их глазах всё ещё читается удивление.

— Честно говоря, мы были потрясены, — признаётся Глеб, потирая лоб. — Среди ночи к нам заявляется человек, которого мы никогда не видели, — он кивает на Марата. — И с младенцем на руках. Я сначала подумал, что это розыгрыш или что-то вроде того.

— Мы знали только Ярослава и тебя, Оль, — добавляет Ольга, его жена. — В ту ночь, когда родился Сашенька… Марата там не было. Мы видели только вас и его.

— И вдруг — снова ночь, снова Саша… и снова мы, — усмехается Глеб, хотя смех выходит нервный, с надломом. — Прямо судьба какая-то. Он к нам только ночами и приезжает, этот маленький хулиган. Подрастет и я ему подарю бинокль ночного видения.

Я невольно улыбаюсь, прижимая Сашу к себе. Его дыхание тёплое и ровное, он спит, не зная, какие страсти бушуют вокруг.

— Ярослав снял охрану, — вдруг произношу я, сама пугаясь своего голоса.

Все оборачиваются ко мне.

— В тот вечер, — продолжаю я, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Олег говорил… что Ярослав позвонил и велел снять охрану. Сказал, что приедет Марат и заберёт ребёнка.

В комнате воцаряется тишина. Тиканье часов на стене кажется громче, чем мой собственный пульс.

— Это правда, — подтверждает Марат. Его глаза — два тёмных колодца, в которых не видно дна. — Но к Олегу у Ярослава были вопросы. Он сам говорил мне об этом.

— Вопросы? — переспрашивает Глеб. — Какие?

Марат чуть прищуривается.

— На все вопросы я не имею права отвечать. Но одно скажу: Ярослав подозревал, что среди своих у него утечка. Он не доверял полностью даже тем, кто был ближе всех. Поэтому и решил так.

Я закрываю глаза, прижимая Сашу к груди ещё крепче. Слова Марата словно камни ложатся на сердце. Ярослав всегда был сильным, властным, непробиваемым… А теперь он где-то между жизнью и смертью, а мы сидим в чужом доме и шепчемся о его подозрениях.

— Так вот почему сюда… — медленно произносит Глеб, глядя куда-то в сторону. — Чтобы отвести след, запутать тех, кто мог за ним следить.

— Да, — коротко кивает Марат. — Здесь никто не подумает искать. И пока всё будет оставаться в тайне, мальчик в безопасности.

Я чувствую, как по коже пробегает дрожь. Безопасность… Это слово сейчас звучит как миф. Ведь никакая безопасность не заменит того, что Ярослав лежит в больнице, а вокруг нас плетутся сети, которых я до конца даже не понимаю.

Я поднимаю глаза и встречаю тяжёлый взгляд Марата.

— Но почему вы говорите, что у Ярослава были вопросы именно к Олегу? — спрашиваю я. — Он ведь ему доверял.

Марат молчит несколько секунд, словно решая, стоит ли отвечать. Потом произносит:

— Доверял. Но с оговорками. Ярослав не терпел ошибок. А ошибки у Олега были. И слишком много совпадений в последнее время.

В комнате снова наступает тишина. Только Глеб шумно вздыхает и разводит руками:

— Ну что ж. Теперь понятно, почему он всё провернул именно так.

Я опускаю голову к Сашеньке. Его крошечные пальчики сжимаются вокруг моего большого пальца, и в груди поднимается острая боль — от нежности и от ужаса одновременно.

А мысли крутятся только об одном: если Ярослав и правда предвидел всё это… значит ли это, что он сам знал, что его могут убить?

_________________________________

Дорогие читательницы!

У меня (Ирины Биларди) сегодня день рождения.

И мы с Мариной рады вам представить нашу новую книгу "Развод с продолжением"

https://litnet.com/shrt/jWRv

Расчитываем на вашу поддержку в виде звездочек!

Очень внимательно и с удовольствием читаем ваши комментарии!

Обнимаем!

Ирина и Марина

Глава 8

Ольга

Сначала я чувствую радость — ту самую, почти животную, когда прижимаешь к себе ребёнка и просто дышишь им. Его запахом, его теплом, его существом. А потом приходит осознание: я не могу кормить его.

Грудь пуста. Совсем.

Я долго не хочу в это верить. Пробую ещё и ещё. Слёзы сами катятся по щекам, когда он, посапывая, ищет, а потом капризно отворачивается. Маленький ротик дрожит.

Я шепчу ему:

— Прости, мой хороший… прости, мама всё исправит…

Пальцы дрожат, когда я набираю номер врача.

Анна Петровна отвечает почти сразу — бодро, с тем же голосом, который я помню с той ночи, когда она принимала у меня роды.

— Ольга! — узнаёт она меня сразу, и в голосе искреннее удивление. — Господи, как же я рада тебя слышать! Конечно, помню. В ту ночь буря была — помнишь? Я тогда ещё подумала, что этот мальчишка родится с характером. Ну и? Как вы? Как малыш?

— Все в порядке, - шепчу я. — Только у меня… пропало молоко. Совсем.

На том конце повисает тишина. Потом Анна Петровна говорит мягко, почти по-матерински:

— Это не редкость, Ольга. Иногда организм просто блокируется. Тебе нужно восстановиться, отдохнуть. Не мучай себя. Главное — чтобы малыш ел.

— Но чем? — спрашиваю я, чувствуя себя беспомощной.

— Смесь. Подберём подходящую. Я напишу тебе пропорции и режим. И не переживай. Главное, что ты рядом.

Я слышу, как она улыбается, а потом вдруг добавляет — легко, с теплотой, от которой у меня защемляет сердце:

— Я всё помню, девочка. И тебя, и ту ночь. И папу твоего мальчика — как его… Ярослав, да? Ох, он был белый, как простыня! Весь бледный, ходил кругами, а виду не подавал. «Доктор, только спасите их обоих», — всё твердил. Настоящий отец.

Я не могу ответить. Только слушаю и держу телефон так, будто от этого голоса зависит моя жизнь.

— Анна Петровна… — шепчу. — Спасибо вам. За всё.

— Ну-ну, — мягко отвечает она. — Береги себя, девочка. И сына. Всё остальное наладится.

Мы прощаемся. Долгое время я просто сижу с телефоном в руке, уткнувшись лбом в колени. От всех этих слов хочется и плакать, и смеяться.

Ярослав… белый от переживаний. Этот образ не укладывается в голове. Но я знаю, что он правдив.

Когда возвращаюсь в гостиную, Глеб и его жена уже хлопочут у стола, подогревая молоко.

— Мы всё это время кормили его вот этой смесью, — говорит Ольга (та, хозяйка дома), доставая из пакета банку с золотистой крышкой. — Он её хорошо переносит.

Я киваю, стараясь не расплакаться снова.

— Спасибо вам. Если бы не вы…

Глеб машет рукой.

— Не надо. Он не чужой. Мы делаем то, что нужно было сделать.

Остаток вечера проходит в тишине. Я не отпускаю Сашу ни на секунду. Даже когда они с Ольгой предлагают помочь, я качаю головой:

— Нет. Я сама.

И сижу с ним на диване, держу на руках, гладя по мягким волосикам. Он шевелится, сопит, вздрагивает во сне. Мой сын. Мой живой, настоящий мальчик.

Когда они уходят спать, я остаюсь одна. Дом тихий, за окном слышен только ветер. Я включаю ночник и долго смотрю, как его мягкий свет ложится на щёчку Саши.

Руки сами обнимают его — осторожно, как что-то хрупкое, святое. Я прижимаю губы к лобику, потом к крошечной ладошке.

— Ты мой, — шепчу. — Мой, слышишь? Никто тебя больше не отнимет. Никогда.

Он шевелится, издаёт тихий звук, будто отвечает. Сердце сжимается от боли и любви.

Потом я достаю бутылочку, наливаю тёплую смесь. Саша морщит носик, открывает рот, и я аккуратно подношу соску. Он хватает её жадно, будто боялся, что я передумаю.

Глотает шумно, с усилием, маленькое горлышко движется ритмично. На щеках розовеют пятнышки.

Я улыбаюсь сквозь слёзы.

— Вот так, мой хороший. Ешь. Набирайся сил.

Он ест, потом зевает и обмякает у меня на руках. Засыпает.

Я долго не могу отвести взгляд. В каждом вдохе, в каждой черточке лица — Ярослав. Линия подбородка, чуть нахмуренные брови, даже этот упрямый изгиб губ.

Я глажу его по голове и думаю: если бы Ярослав видел нас сейчас…

Ночь медленно тянется. Тишина мягкая, почти нежная. Только иногда где-то далеко хлопнет ставня или тихо завоет ветер.

Я не могу уснуть. Всё время прислушиваюсь к дыханию сына, к его тихим звукам, будто боюсь, что снова что-то отнимет его у меня.

Ближе к рассвету, когда небо за окном светлеет, я прижимаю его к себе, укрываю пледом и тихо шепчу:

— Спи, мой маленький. Всё хорошо. Всё хорошо…

Он спит спокойно. А я — не могу. Потому что где-то глубоко внутри знаю: всё это спокойствие — временное.

Утро пахнет чем-то тёплым, домашним. Сквозь шторы льётся мягкий свет, и впервые за долгое время я просыпаюсь не от кошмара, а от тихого посапывания Сашеньки в колыбельке рядом. Он шевелится, хмурит крошечный лоб, и я, не сдержавшись, провожу пальцем по его щеке.

— Мой хороший… — шепчу, и сердце сжимается от нежности.

В этот момент телефон на тумбочке вибрирует. Я вздрагиваю, хватаю его — незнакомый номер. На секунду замираю, потом всё-таки беру трубку.

— Алло?

— Ольга Николаевна? — спрашивает спокойный мужской голос.

— Да.

— Ярослав Андреевич пришёл в сознание. Состояние по-прежнему тяжёлое, но стабильное. Он пока очень слаб, говорить долго нельзя, но… он в сознании.

Мир будто на секунду останавливается. Я сжимаю телефон обеими руками, чтобы не выронить.

— Он… очнулся?

— Да, — подтверждает врач. — Думаю, сегодня к обеду можно будет навестить. Но ненадолго.

Я не отвечаю. Горло перехвачено. Только киваю в пустоту и слышу собственное дыхание.

— Спасибо… — шепчу, когда он уже прощается.

Телефон падает на кровать. Я зажмуриваюсь, чувствуя, как из груди вырывается рыдание — то ли облегчение, то ли страх. Он жив. Он очнулся. Может быть, всё наконец начнёт налаживаться.

На кухне уже суетятся Глеб и его жена. Запах кофе и тостов заполняет дом. Марат сидит за столом, сосредоточенно помешивает ложечкой в чашке.

— Проснулась? — улыбается моя тезка, — Иди, садись, мы только начали.

Я опускаюсь на стул, крепко держу кружку обеими руками.

— Ярослав очнулся, — говорю тихо, почти шёпотом. — Врач только что звонил.

Глеб поднимает глаза.

— Вот это новости! Слава богу.

Марат молча кивает, но я замечаю, как его пальцы судорожно сжимаются в кулак.

— Что сказал врач? — спрашивает он.

— Слаб, но в сознании. Я… я хочу поехать к нему сегодня.

— Конечно, — сразу говорит Ольга. — Мы всё соберём. Ты должна его увидеть.

Сердце бьётся быстрее. Я так хочу его увидеть — убедиться, что это не сон. Что он действительно жив. Что я не потеряла и его.

Мы быстро собираем завтрак, но почти никто не ест. Только кофе, короткие фразы и тишина между ними.

Ольга достаёт из шкафа детскую сумку.

— Смесь, бутылочки, запас подгузников, одеяло. Всё нужно взять. На всякий случай.

Марат встаёт из-за стола.

— Я отвезу.

Я киваю, но потом вспоминаю.

— Но… твоя машина. Она ведь… — Я запинаюсь, не в силах произнести слово сгорела.

Марат опускает взгляд.

— Да. Но не переживайте. Мы найдём, на чём ехать.

— Марат возьмет нашу, — предлагает Глеб. — У нас вторая стоит в гараже, почти не пользуемся.

Я качаю головой.

— Нет. Вы и так сделали для нас слишком много. Я не могу оставить вас без машины за городом. Вдруг что-то понадобится.

— Тогда такси, — говорит Глеб. — Я закажу бизнес-класс, чтобы место для малыша было.

Он достаёт телефон и что-то быстро набирает. Я в это время закрываю бутылочку, проверяю сумку — смесь, вода, запасная одежда, пелёнки, влажные салфетки. Всё есть.

Ольга помогает одеть Сашеньку. Тот сонно жмурится, не понимая, что происходит.

— Вот и всё, маленький, — шепчу я, застёгивая комбинезон. — Едем к папе. Он ждёт.

Глеб подходит, кладёт руку мне на плечо.

— Всё будет хорошо, слышишь?

Я киваю, но внутри странное ощущение — будто на грани чего-то большого. Сердце не отпускает тревога.

Такси подъезжает.. Чёрный седан, водитель в перчатках и строгой рубашке. Он выходит, открывает дверь.

— Доброе утро. Куда едем?

— В город, в клинику на Пречистенке, — отвечает Марат, устанавливая автолюльку.

Я сажусь рядом, укладывая Сашу в карсит. Ольга и Глеб стоят на крыльце. Она машет рукой, он кивает — мол, звони, как только доедете.

Машина плавно трогается. За окнами проносится зелень сада, потом дорога уходит под тень сосен. Всё кажется таким тихим, мирным, будто ничего страшного никогда не случалось.

Но внутри я вся натянута, как струна. Каждое движение водителя, каждый поворот дороги — всё кажется подозрительным. Марат сидит впереди, смотрит в окно. Его плечи напряжены.

— Всё хорошо? — спрашиваю я, не выдержав.

Он поворачивается.

— Да. Просто думаю.

Я не спрашиваю, о чём. Мы оба знаем, что мыслей слишком много.

Саша начинает шевелиться, тихо поскуливает. Я достаю бутылочку и осторожно даю ему. Он сразу хватается за соску, ест жадно, смешно шевеля бровями.

— Голодает, бедный, — улыбается Марат.

— Да, — шепчу я. — Ночью плохо спал.

Мы едем, и я чувствую, как сердце постепенно успокаивается. Дорога ровная, небо чистое. Может быть, действительно всё наладится? Может быть, скоро мы все будем дома. Втроём.

Я закрываю глаза, слушаю ровное урчание мотора и дыхание сына.

Ярослав очнулся. Он жив.

Это всё, что сейчас имеет значение.

________________________________________

Мы подъезжаем к больнице около полудня. Асфальт блестит от солнца, стеклянные двери отражают машины и людей, и мне кажется, что я попала не в реальность, а в какой-то чужой, стерильный сон.

Марат выходит из машины первым, обходит и открывает мне дверь. Я осторожно выхожу, прижимая Сашеньку к груди. Он тёплый, сонный, пахнет молоком и чем-то домашним — тем, что спасает меня от безумия. Его дыхание касается моей шеи, и я шепчу:

— Мы сейчас к папе, слышишь? К папе.

В фойе пахнет антисептиком и стерильной прохладой. Свет бьёт в глаза, люди в белых халатах мелькают мимо, кто-то катит каталку, кто-то звонит. Всё движется, только я застываю у стойки регистрации, словно время остановилось.

— Я к Ярославу Туманову, — говорю, сжимая в одной руке документы, а другой придерживая Сашеньку. — Он после операции, мне звонил врач, сказал, что он пришёл в себя.

— Ваше имя? — дежурная медсестра смотрит на экран.

— Ольга… Ольга Туманова.

Она на секунду замирает, потом поднимает глаза.

— Простите, но вас нет в списке посетителей.

— Как это — нет?! — я не понимаю. — Я мать его ребёнка!

Марат делает шаг вперёд, глухо говорит:

— Проверьте ещё раз. Ярослав Андреевич Туманов, палата тридцать первая.

— Да, именно, — кивает медсестра, — но доступ ограничен. Только члены семьи.

— Мы и есть семья, — вырывается у меня.

Но она уже отворачивается к телефону, что-то уточняет. Через минуту появляется охранник в форме, за ним второй.

— Простите, — говорит он, загораживая проход. — Проход закрыт.

Я не сразу понимаю.

— Как это закрыт? Я жена… — запинаюсь, потом тихо добавляю: — …его гражданская жена.

— Извините, — спокойно отвечает он, — распоряжение семьи.

— Какой семьи? — не понимаю я. — Его семья — это мы!

Марат делает шаг вперёд:

— Вы, наверное, ошиблись. Ярослав Андреевич в реанимации, эта женщина и есть его семья.

Охранник качает головой:

— У нас прямое указание. Никого, кроме врача и ближайших родственников, не впускать.

— Но я должна его увидеть! — голос срывается. Сашенька просыпается и начинает тихо хныкать. — Он очнулся, я просто… просто хочу убедиться, что он жив!

— Девушка, — говорит другой охранник, выходя из-за угла, — не создавайте конфликт. Это не наша прихоть. Приказ поступил от госпожи Тумановой.

Имя звучит как пощёчина.

Я стою, не веря своим ушам. Алла Борисовна. Конечно. Кто же ещё.

— Нет, — шепчу. — Она не имеет права.

В этот момент появляется врач — тот самый, что звонил мне утром.

— Ольга Николаевна? — спрашивает он. — Прошу вас, пройдите в сторону, здесь нельзя шуметь.

— Почему вы меня не пускаете? — я чувствую, что слёзы уже где-то в горле. — Вы же сами сказали, что он очнулся!

Врач вздыхает, отводит взгляд:

— Поступило распоряжение от семьи. Я не могу его нарушить.

— От какой семьи?! — почти кричу я. — Мы - его семья!

— Пожалуйста, не повышайте голос, — тихо просит он. — Мне очень жаль.

Врач опускает глаза, будто ему стыдно.

Я чувствую, как у меня дрожат руки. Сашенька начинает всхлипывать, я покачиваю его, шепчу:

— Тсс, всё хорошо, малыш… всё хорошо.

Охрана выводит нас с Маратом с малышом из больницы, и в этот момент к зданию подъезжает машина. Сине-красные проблесковые маячки, звуки шагов по плитке — я оборачиваюсь.

Из машины выходят двое полицейских. С ними — Олег. Его лицо напряжено, губы сжаты в тонкую линию.

— Олег! — выдыхаю я. — Что происходит? Почему меня не пускают к Ярославу?

Он подходит ближе, но смотрит не на меня, а на Марата.

— Марат, тебе нужно поехать с ними, — говорит он медленно.

Марат напрягается, выпрямляется.

Один из полицейских достаёт документы.

— Марат Сафронов? Вы задержаны по подозрению в похищении ребёнка.

— Что?! — я почти теряю дар речи. — Какое похищение?! Это бред!

Марат хмурится, делает шаг вперёд.

— Какое похищение, капитан? Это мать ребёнка, — он указывает на меня. — Она сама может подтвердить, что я действовал по приказу Ярослава Андреевича.

— У нас есть заявление, — ровно отвечает полицейский.

Я чувствую, как под ногами будто уходит пол.

— Это ошибка! — я хватаю полицейского за рукав. — Нет никакого заявления! Я ничего не писала!

Сашенька пугается моего крика и начинает плакать. Маленькое лицо краснеет, ручки тянутся ко мне. Я прижимаю его, шепчу, стараюсь успокоить, но руки дрожат.

— Не плачь, малыш, не плачь, мамочка рядом…

Марат делает шаг вперёд.

— Повторяю, капитан, мальчик с матерью. Все распоряжения я получал лично от Ярослава Андреевича.

— Поздно, — отрезает полицейский. — Дело заведено. Поедете с нами для дачи показаний.

— Это ошибка! — я почти срываюсь на крик. — Олег, скажи им! Сделай что-нибудь!

Олег сжимает губы.

— Ольга, я… ничего не могу сделать. Это официальное постановление.

— Но кто написал заявление?! — я уже почти рыдаю.

— Заявление подано от отца ребенка, - говорит полицейский.

Я замираю.

— От… кого?

— От отца, лично — повторяет тот же голос. — Отец указал, что ребёнка вывезли против его воли, в неизвестном направлении.

Марат смотрит на меня.

— Не волнуйтесь, — тихо говорит он. — Разберёмся.

Они начинают его уводить.

— Подождите! — я кричу. — Это ошибка! Олег, сделай что-нибудь!

Олег подходит ближе, кладёт руку мне на плечо.

— Оля, я пытаюсь, но… у них заявление. Всё оформлено официально.

— Но как?! Кто подал заявление? — я уже не понимаю, что говорю.

Олег медлит, потом тихо произносит:

— Игорь.

Имя падает, как камень. Я оборачиваюсь на здание, вглядываюсь в окна — и вдруг вижу.

На втором этаже, за стеклом, кто-то стоит. Высокая фигура, знакомая осанка. Серое пиджак, руки в карманах.

Игорь.

Он смотрит прямо на меня. Холодно, спокойно, почти с усмешкой.

Мир вокруг будто замер. Марат уже садится в полицейскую машину, двери закрываются. Олег что-то говорит охране. Я не слышу.

Только это лицо за стеклом. Мой бывший муж. Вернее настоящий. Брат Ярослава.

Я делаю шаг назад, чувствуя, как воздух становится густым.

— Нет… — выдыхаю я. — Этого не может быть.

Но стекло на втором этаже дрожит в солнечных лучах, и Игорь всё так же спокойно смотрит вниз, на меня.

Как человек, который только что выиграл войну, даже не начав сражения.

Глава 9

Ольга

Пулей вылетаю из больницы, прижимая Сашеньку к груди. Он дышит неровно — устал от дороги, от шума, от всех этих голосов, лиц, запахов. Маленькая ручка судорожно цепляется за мой палец, и это единственное, что не даёт мне упасть.

Вокруг — люди, машины, чьи-то спешащие тени. А я — будто вне всего этого. Внутри — пустота. Не просто страх или растерянность, а вязкая, ледяная пустота, в которой не слышно даже собственного сердца.

Марат… его увезли. Просто так, без возможности объясниться, без доказательств. А Игорь — живой, целый, спокойный — стоял за окном и смотрел на меня так, что липкое чувство страха прилипло к стене. Как будто именно этого и ждал.

И что теперь? Куда идти?

Я смотрю на Сашу. Он мирно посапывает, уже заснул. Его ресницы дрожат, губы чуть приоткрыты, а я понимаю, что не могу позволить ему снова оказаться в опасности.

Никому нельзя доверять. Но куда идти?

Мысли скачут, как в лихорадке.

Вернуться к Глебу и Ольге? Они сделали для нас больше, чем могли. Приняли ночью, когда я думала, что схожу с ума. Скрыли нас. Помогли. Но… как долго можно злоупотреблять чужой добротой? Я видела, как устало на меня смотрела Ольга утром — с теплом, но и с тревогой. У них своя жизнь. Свои заботы. И мой дурдом не должен быть частью их дома.

Дом Ярослава?

Я едва не усмехаюсь сквозь слёзы.

Там, наверняка, уже всё под контролем Аллы Борисовны. Холод, яд и ложь — её стихия. Она не отпустит меня, если я появлюсь. А Олег… Я не знаю, кто он на самом деле. Он вроде бы на стороне Ярослава, но в его голосе слишком часто звучит осторожность, будто он что-то скрывает. Я не могу туда. Не сейчас.

Тогда… мама?

Я вздрагиваю от этой мысли. Мама — последнее место, куда я хотела бы возвращаться. Она не звонила и не спрашивала, как я. Ни после родов, ни когда Ярослав оказался в больнице. Словно нас просто не существует. Но всё равно — это мама. И пусть холодная, равнодушная, но она не выгонит. Не может выгнать — я же с ребёнком. С её внуком. И если она хоть каплю помнит, что такое любовь, пусть даже не ко мне, а к себе — примет.

Я смотрю на Сашу. Он шевелится во сне, морщит лобик, будто чувствует мою растерянность.