Развод. Цена многодетного счастья

Я закрываю глаза. Отдыха больше не будет.

– Да, – отзываюсь ровным тоном. – Готова.

Сижу на кухне, уставившись в экран ноутбука, и понимаю, что мой мир теперь разделён на до и после. Вчера я ещё была женщиной, которая ждала подачек мужа, надеялась, что всё утрясётся, а сегодня — той, кому никто не поможет. Той, кто должна сама зарабатывать, сама вытягивать детей, сама разбираться с этим проклятым разводом и бегать по инстанциям, пока Соня капризничает, а Маша делает вид, что ей всё равно.

Следующим утром я варю кашу на завтрак, собираю Диму в школу, проверяю Машину форму и понимаю, что единственный шанс хоть немного не сойти с ума — это подстраховаться и найти ещё одну работу. Вдруг с первой не получится?

Захожу в домовой чат — привычный бардак сообщений, где одни жалуются на грязный лифт, а другие возмущаются, почему кто-то паркуется не там. Я уже собираюсь закрыть его, когда глаза цепляются за объявление:

"Требуется уборщица в наш дом. Оплата сразу, график свободный."

Я не раз видела этих женщин с ведром и тряпками, проходила мимо, не задумываясь, а теперь сижу, смотрю на экран и думаю, что могу мыть подъезды. Это проще, чем ждать, пока Сергей одумается и начнёт выделять для детей хоть какие-то финансы. Это лучше, чем снова занимать деньги у Лиды, у которой и так хватает забот.

Набираю номер, сердце стучит, но голос в трубке спокойный, деловой, безразличный:

– Да, уборщица нужна, вы хотите попробовать?

– Когда можно выйти?

– Хоть завтра. Раз в два дня, вам удобно?

Я представляю: ночью — колл-центр, утром — ведро и тряпка, день — Соня, школа, уроки, готовка, и снова ночь.

Мне неудобно, скорее — невыносимо. Но я просто соглашаюсь.

Полночь. Я сижу за столом, в наушниках раздаётся первый звонок, и мужчина на том конце провода уже орёт в трубку, будто я лично отрубила ему интернет.

– Какого хрена у меня не работает роутер?!

Я закрываю глаза, выдыхаю, открываю систему и говорю ровным голосом, хотя внутри хочется просто закрыть ноутбук и уйти спать:

– Сейчас проверим, пожалуйста, оставайтесь на линии.

Мой первый клиент. Первый из сотен, кто будет кричать, ругаться, требовать. Но я выдержу. Я должна.

Часы показывают 5:00, когда я, еле сгибая ноги, выключаю ноутбук, тру виски и понимаю, что не чувствую ни спину, ни руки, ни лица.

Хватаю ведро, тряпку, спускаюсь вниз и, пока город ещё спит, начинаю первую смену в качестве уборщицы.

Неделя тянется, как вязкая, тяжёлая трясина, и чем дальше, тем глубже я в неё погружаюсь, будто кто-то схватил меня за ноги и тащит вниз, не давая вынырнуть, вдохнуть, хотя бы на секунду перестать бороться. Ночи сливаются в один непрерывный поток входящих звонков, раздражённых голосов, требований, ругани, обвинений, и я, слушая всё это, говорю ровным голосом: «Сейчас проверим, оставайтесь на линии». Хотя мне хочется просто сорвать гарнитуру с головы, закричать в трубку, сказать, что у меня самой жизнь разваливается, что я не спала уже чёрт знает сколько дней, что у меня нет сил. Но никому это не важно, потому что я просто безликий голос в телефоне, и для клиентов это всего лишь работа.. А для меня — выживание.

Заканчивается смена, я выключаю ноутбук, на автомате надеваю куртку, хватаю ведро с тряпкой и спускаюсь вниз, где подъезды ждут, чтобы их вымыли. И вот уже мои руки скользят по холодному кафелю, вода скапливается в мутных разводах. И пока я тру лестницу, внизу кто-то нетерпеливо шаркает ногами, ожидая, пока я освобожу проход. Кто-то из соседей кивает мне с улыбкой, кто-то делает вид, что не замечает, проходя мимо, как будто я стала частью этого здания, словно не человек, а просто очередной элемент обслуживающего персонала. Но мне плевать. Потому что я не думаю ни о ком и ни о чём, кроме того, как не свалиться от усталости прямо здесь, между этажами. Не закрыть глаза, не заснуть, потому что если я дам себе слабину, то уже не встану.

Днём всё закручивается в привычный хаос — Соня, её занятия, срывы, которые мне уже не под силу купировать так, как раньше, потому что нервы натянуты до предела. Маша, которая ведёт себя спокойно, но слишком часто молчит, а от этой её тишины мне хочется закричать. Дима, который спрашивает, когда я смогу прийти на его тренировку, а я в очередной раз не знаю, что ему ответить, потому что я вся в работе, в быте, в постоянном ощущении, что еще чуть-чуть, и я упаду без сил.

На автомате открываю сайт суда, ищу список документов, которые нужны для развода, и в голове пульсирует одно — я должна сделать это быстрее, чтобы наконец получить пособие, чтобы требовать алименты. Потому что пока мы с Сергеем в браке, государство считает нас полной семьёй. Считает, что я могу жить на его зарплату, которая мне больше не принадлежит, а значит, я должна тянуть всё одна, пока он где-то там устраивает себе новую жизнь.

Я прихожу в МФЦ, беру талон, сажусь на диванчик, закрываю глаза, но тут же открываю их снова, потому что боюсь, что если задремлю, то не услышу свою очередь, потому что сон сейчас — это роскошь, а мне нельзя роскоши, мне нужно успеть всё, мне нужно выйти из этой проклятой ямы, в которую я угодила.

Слышу свой номер и подхожу к окошку. Кладу на стол собранные бумаги, чувствую, как сотрудница скользит по ним взглядом. Затем поднимает глаза на меня и на мгновение задерживается, будто считывает, сколько усталости у меня на лице и бессонных ночей у меня за спиной. В её взгляде мелькает что-то похожее на сочувствие.

– Вы уверены?

Я смотрю на неё и понимаю, что никаких сомнений не осталось.

– Абсолютно.

Она кивает, ставит штамп, и вот она — ещё одна точка в истории. Финальный шаг. Дверь, за которой нет возврата.

Через месяц мы больше не будем мужем и женой. И я очень надеюсь, что Сергей не будет вставлять палки в колеса, а сделает все цивилизованно.

Выхожу на улицу, щурясь от яркого дневного света, от которого режет глаза, чувствую, как наваливается усталость, накатывает тяжёлой волной. Хочется сесть прямо здесь, на лавку, закрыть глаза и просто забыться, хотя бы на пару часов отключиться от всего. Но я знаю, что этого не будет, потому что день только начался, меня ждёт Соня, а вечером снова смена.

За это время Сергей ни разу не звонит. Не пишет. Не появляется в доме. Он просто исчез.

Для нас — для своих детей, той семьи, которую он когда-то называл самым главным в жизни — он словно испарился, будто этих двадцати лет не было, будто Маша, Дима и Соня для него — не кровь и не плоть, а просто прошлый этап, который можно оставить позади, как надоевшую историю.

Не знаю, что он сказал себе, чтобы оправдать это. Может, он убедил себя, что я сильная, справлюсь, что дети не так уж в нём нуждаются, что они сами когда-нибудь поймут его выбор. Или думает, что они привыкнут, что примут, что это не его ответственность — как они переживут его уход.

Но я знаю одно. Это — точка.

Не измена. Не то, что он жил двойной жизнью. Не его желание быть с другой женщиной. А именно его наплевательское отношение к нам.

Я, наверное, смогла бы простить, как-то это принять, если бы Сергей хоть раз за эту неделю пришёл и нормально объяснился, постарался бы быть хорошим отцом, осознав свои ошибки. Хотя бы попытался бы что-то изменить. Но он просто оставил нас.

Я не хочу его ненавидеть, но где-то глубоко внутри ненависть всё-таки растёт.

Каждый день, когда я засыпаю на ходу, едва переставляя ноги, когда работаю ночами, а утром беру ведро и тряпку, когда считаю деньги и понимаю, что без Лиды мы бы уже не могли даже поесть, — эта ненависть произрастает, как сорняк.

Сергей знал, что у меня нет никакой финансовой подушки, нет запаса денег. Что я всегда занималась детьми, потому что так было нужно, потому что он работал, а я держала семью. Он знал, что после его ухода у нас ничего не останется.

Но даже это его не остановило.

Глядя на банковское приложение, на цифры, которые уменьшаются, меня накрывает волной злости, тяжёлой, разрывающей.

Если бы не Лида и её деньги, которые мне всё равно придётся отдавать, мы бы уже пропали.

Может, именно этого Сергей и ждал? Чтобы я сломалась, чтобы сама позвонила, попросила его вернуться, признала, что не справляюсь?

Сжимаю кулаки.

Нет.

Я справлюсь. Без него. Вопреки ему.

Глава 12

Сергей

Я жду звонка от Миры, будучи уверенным, что она не справится.

Мира всегда была сильной, но не настолько. Не для такой жизни. Она никогда не работала, не зарабатывала сама, потому что это был мой долг — обеспечивать семью. А её — держать дом, заботиться о детях, о порядке, о быте, о том, чтобы всё работало, как часы. Она привыкла, что деньги есть, что счета оплачены, что холодильник заполнен. У неё никогда не было реального понимания, каково это — тянуть всё одной.

Потому что всё это время рядом был я.

Я приносил деньги, былосновой, на которой держался дом. Вся эта устоявшаяся система, когда я ушёл, должна была рухнуть.

Был уверен, что она позвонит.

Что через день, два, три, неделю максимум, когда деньги закончатся, когда ей нечем будет заплатить за Сонины занятия, когда станет по-настоящему тяжело, она осознает, что без меня не выживет, наберёт мой номер, и в её голосе будет усталость, растерянность, просьба.

Она скажет, что нам нужно поговорить. Наконец-то признает тот факт, что я важен и нужен ей.

Но проходит неделя. А Мира по-прежнему молчит.

Я смотрю на телефон каждый день, просматриваю последние звонки, ловлю себя на том, что жду её имени на экране, на секунду даже кажется, что вибрирует телефон, но когда проверяю — ничего.

Мира не звонит. А сам я набирать не хочу. Да и зачем? Выгнала — пусть сама справляется.

Но отчего-то я все равно упорно жду. И начинаю злиться на неё. На упрямство Миры, на её чертову гордость. На то, что она всё ещё не сдалась, хотя уже должна была.

Она ведь всегда зависела от меня. Так почему сейчас ведёт себя так, будто я ей не нужен? Что, если…

Я останавливаю себя. Не может быть. Но что-то внутри начинает грызть меня.

Марина же за это время меняется. Или, может, я просто начинаю видеть её настоящей?

Сначала всё было легко. Улыбки, нежность, тёплый взгляд, в котором я видел восхищение. Рядом с ней я чувствовал себя мужчиной — не просто добытчиком, не частью уставшего семейного механизма, не вечным виноватым, который «устал», «не помогает», «слишком холоден». С Мариной было иначе — она не требовала, не грузила, не упрекала, просто принимала меня таким, какой я есть.

Но со временем эта лёгкость куда-то исчезает.

Я начинаю слишком зацикливаться на мелочах. Дом не прибран, хотя у неё только один ребёнок, а не трое, как у Миры. Грязная посуда в раковине, на полу разбросаны игрушки, кое-где пятна от сока. Телевизор орёт без остановки, потому что Никитка с утра до вечера сидит перед экраном, уставившись в бесконечные мультики.

Я прохожу в кухню — там бардак. Стол завален какими-то бумажками, упаковками из-под печенья, на плите ничего нет. Запах еды тоже отсутствует, вместо него в воздухе чувствуется затхлая смесь духов, сигаретного дыма с балкона и чего-то сладкого, липкого, застарелого.

Марина сидит на диване, закинув ноги на подлокотник, уткнувшись в телефон. Её взгляд ленивый, рассеянный, пальцы медленно пролистывают экран.

Войдя в зал, смотрю на неё секунду, потом снова в сторону кухни, на Никитку, который сидит в пижаме, хотя уже вечер.

– Ты же дома весь день, – говорю я, проходя вглубь гостиной. – Почему не приготовила ничего?

Она моргает, как будто только сейчас замечает меня, словно я — просто ещё один раздражающий фактор, отвлекающий её от экрана.

– Я устала.

– От чего? – я хмурюсь.

– Серёж, я тоже устаю, – она закатывает глаза, раздражённо морща нос, – у меня ребёнок, я не могу стоять у плиты целый день! Посмотри в холодильнике, там вчерашние макароны должны были остаться.

Я бросаю взгляд на Никитку. Он даже не двигается, только сидит, уставившись в экран, рядом с ним валяются крошки от печенья, фантики, наполовину выпитый пакетик сока.

– Он хотя бы ел что-то нормальное?

Марина тяжело вздыхает, словно я снова начинаю её грузить какими-то претензиями.

– Конечно, ел. Я ему утром кашу заварила, потом перекус. Макароны он не стал есть.

– То есть нормального обеда у него не было?

Её раздражение нарастает.

– Серёж, ты серьёзно? Ты за этим пришёл? Или ты просто устал после работы и ищешь, к чему придраться?

Я сжимаю зубы.

– Я устал, потому что работаю.

– А я, значит, целый день ничего не делаю?

Не отвечаю сразу. Снова иду в кухню, открываю холодильник, осматриваю его содержимое. Почти пусто. Половина бутылки сока. Прокисшее молоко. Сыр, которому, похоже, уже недели две. Баночка йогурта. Ну и те самые макароны, за сутки превратившиеся в слипшееся нечто.

– Марин, а тебе не кажется, что если я работаю и обеспечиваю нас, то можно хотя бы что-то приготовить к ужину? – оставив холодильник в покое, застываю в коридоре, прислонившись к косяку. – Свежее.

Марина резко встаёт с дивана, хлопает ладонями по коленям, как будто пытается взять себя в руки, но я уже вижу по её глазам, что внутри неё закипает раздражение.

– Ты же понимаешь, что я не твоя жена, Серёж, чтобы обслуживать тебя по первому твоему приказу? – её голос звучит мягко, но в этой мягкости скользит что-то острое, почти холодное. – Вот когда стану — тогда и сможешь предъявлять претензии.

Она улыбается, но эта улыбка больше похожа на предупреждение.

– Серьёзно? – я усмехаюсь, но внутри поднимается неприятное чувство.

Марина тут же меняется, смягчаясь, подходит ближе, обхватывает меня руками за шею, проводит пальцами по вороту рубашки, медленно расстёгивая верхнюю пуговицу.

– Ну, Серёж, не начинай, – мурлычет она, наклоняясь ближе, так, что я чувствую запах её духов. – Ты устал, я вижу. Давай, иди в душ, расслабься, а я пока закажу нам что-нибудь вкусненькое. Хочешь суши? Или шашлыки?

Она скользит ладонями по моей груди, чуть прижимается, давая понять, что на этом наш разговор должен закончиться.

– А потом… – она улыбается, смотрит на меня снизу вверх, в глазах тёплый намёк. — Потом мы закроемся в спальне, и я сделаю так, чтобы ты точно не жаловался.

Я чувствую, как её пальцы скользят по моей руке, как она уже тянет меня в сторону ванной, но что-то внутри меня ломается.

Останавливаюсь, убираю её ладони, отступаю на шаг.

– А Никита?

Марина моргает, нахмурившись.

– Что Никита?

– Что он будет есть? Чем он будет заниматься, пока мы в спальне?

Она фыркает, будто этот вопрос не имеет никакого смысла.

– Серёж, он не младенец. Он вон, мультики смотрит, сам себя займёт. Если что, я ему сок дам, или пусть ещё печенье возьмёт.

Я провожу рукой по лицу, разворачиваюсь к Никите. Пижама, экран, пустые фантики вокруг. Ребёнок даже не реагирует на наш разговор.

И меня вдруг накрывает.

Если я ему не нужен, если Марина не считает нужным думать о его ужине, то кто тогда здесь взрослый?

Смотрю на Марину. Она всё ещё улыбается, но я больше не чувствую лёгкости. Я начинаю видеть её по-настоящему.

Срываю с себя пиджак, раздражённо кидаю его на диван, прохожу к мойке в кухню и выхватываю из сетки картошку, бросаю её в раковину с таким грохотом, что Марина вздрагивает.

– Серёж, ты чего? – голос её удивлённый, но в нём слышится что-то ещё — непонимание, растерянность.

– Чищу картошку, не видно? – буркаю я, закатываю рукава рубашки и беру нож.

Я никогда не готовил дома. Ни разу. Мира всегда делала это сама — варила супы, жарила мясо, пекла запеканки, хлопотала на кухне, пока дети спорили за столом, пока Соня тянулась за ложкой, пока Дима жаловался, что хочет добавки. И никто никогда не был голодным.

А теперь я стою в чужой квартире, чистя картошку для чужого ребёнка, которого мне вдруг стало жаль.

Никита сидит в той же позе перед телевизором, не замечает ничего, не ждёт ужина, не спрашивает, почему его мама не готовит. Он просто привык.

Марина хлопает в ладоши, будто пытается разрядить обстановку.

– Ну и чего ты психуешь? – она подходит ближе, обнимает меня со спины, но я только напрягаюсь сильнее.

– А кто его накормит, если не я? – спрашиваю я, не оборачиваясь, продолжая работать ножом.

– Серёж, ну что за цирк? – она смеётся, но этот смех натянутый. – Я бы заказала и ему что-нибудь, в чём проблема?

Я вздыхаю, швыряю очищенную картошку в миску.

– Проблема в том, что ребёнок весь день сидит перед теликом, а ты считаешь, что это нормально.

Марина фыркает, отстраняется, скрещивает руки на груди.

– Ты ведёшь себя, как дед. Какие проблемы? Он ребёнок, ему нравится мультики смотреть. Когда ты стал таким занудой?

Я не отвечаю. Просто ставлю воду на плиту, нарезаю картошку.

Раньше, дома, я никогда не задумывался, сколько сил уходит на ужин, сколько мелочей держит быт на плаву. Просто приходил, садился за стол, а Мира уже ставила передо мной тарелку.

Суп. Пюре. Тушёное мясо. Запеканка. Всё всегда было готово, всегда вкусно, всегда было кому позаботиться.

Но теперь передо мной совсем другая женщина. Которая не заботится ни о себе, ни о сыне, которая не считает нужным тратить время на быт, которая ждёт от меня чего-то, но не даёт ничего взамен.

Высыпаю картошку в кипящую воду, провожу рукой по лицу. И впервые за всё это время я думаю не о Мире, не о детях, не о том, что она мне не позвонила.

Я думаю о том, что, возможно, я сделал ошибку.

Глава 13

На следующее утро еду к дому Миры, убеждая себя, что просто хочу отвезти детей в школу, что им нужен отец. Что я не хочу, чтобы всё между нами дошло до точки невозврата. Но, если быть честным, меня гложет вина. Такая проклятая и липкая, что хочется встряхнуться, сделать глубокий вдох и сказать себе, что я здесь ни при чём. Что всё сложилось так, как сложилось.

Но мысли раз за разом возвращаются к тому, что если я зайду в квартиру, а Маша даже не посмотрит в мою сторону, если Дима стиснет губы, отведёт глаза и скажет, что я им больше не нужен, если Соня почувствует разрушение привычного порядка и в её мире станет ещё меньше стабильности, то… Я психану, не выдержав.

Не хочу, чтобы они отвернулись от меня окончательно, не хочу быть для них человеком, которого проще забыть.

Я паркуюсь возле их дома, выхожу из машины, чувствую, как сердце бьётся быстрее, но едва подхожу к подъезду, как что-то внутри меня сжимается. Замираю, не веря своим глазам, потому что в дальнем углу лестничной площадки, на корточках, с ведром и тряпкой, стоит Мира.

Я не сразу понимаю, что вижу. Но похоже… Она моет подъезд. Моя, мать вашу, жена.

Женщина, которая всю жизнь сидела дома, воспитывая детей и держа дом в порядке. Та, что стирала, готовила, заботилась о быте, но никогда не работала, потому что не было в этом необходимости, ведь я всегда приносил деньги.

А теперь она стоит в резиновых перчатках, с мокрыми руками, с усталым, осунувшимся лицом, и трёт грязный пол. Мимо наверняка каждый день проходят люди, кто-то кивает в знак благодарности, но большинство даже не замечает, что перед ними стоит не просто уборщица, а мать троих детей, моя жена, мать моего сына и дочерей… Мать, которая теперь моет подъезды.

В груди что-то взрывается. Это унизительно.

Неужели на большее она не была способна? Неужели вместо того, чтобы найти нормальную работу, она выбрала… это?

Что вообще Мира делает?! Почему не позвонила мне, не сказала, что деньги кончились, не признала, что не справляется? За каким хреном, вместо того чтобы набрать мой номер, взять те деньги, которые я бы ей дал, она унижает себя вот так?

Понимание накрывает волной, сдавливает горло, и злость вспыхивает внутри. Горячая, яркая, не дающая мне сделать ни шага вперёд. Вот почему она не звонила. Потому что не ждала. Потому что решила, что справится сама.

А я ведь ждал, что она сломается. Признает, что без меня ей не выжить. Проглотит свою гордость и попросит помощи.

Но вместо этого она вот так, с шваброй в руке, вымоченной в вонючей грязной воде, стирает следы чужих ботинок с пола. И мне хочется подойти, схватить её за руку, выдернуть из этого чёртова подъезда… И сказать, что не для этого я её оставил, не для этого она была моей женой, не для этого она рожала мне детей, не для этого она столько лет держала семью на своих плечах, чтобы теперь вот так — чужие равнодушные взгляды, копейки в кармане, унижение, которое Мира, вероятно, даже не считает таковым.

Я злюсь. На неё, на её дурацкое, несгибаемое упрямство, тупую гордость и молчание. На то, что она решила справляться, хотя не должна была, и что не сказала мне ни слова, не дала шанса быть тем, кто спасает, вместо того чтобы делать вид, что я больше ничего не значу.

Делаю шаг назад, прежде чем Мира поднимает голову, разворачиваюсь, выхожу из подъезда, сжимая кулаки так, что ногти впиваются в ладони.

Она не позвонила, потому что не захотела. Ладно, пусть так.

Но дети — другое дело. Я заберу их после школы. Начну с малого. Я верну их. Не позволю ей стереть меня из их жизни.

Я приезжаю на работу, но мысли застряли там, в этом грязном, пропахшем пылью и сыростью подъезде, где моя жена, мать моих детей, моет полы, оттирает грязь с бетонных ступеней. Ей не стыдно за это. Она не испытала ни страха, ни боли, соглашаясь на подобную работу. А вот я почему-то — да.

Пытаюсь сосредоточиться, включить компьютер, хотя бы сделать вид, что работаю, но в голове только один вопрос — как, черт возьми, до этого дошло? Я всегда думал, что если и уйду, выбрав другую жизнь, если однажды просто выйду за дверь и не вернусь, Мира без меня не справится. Но она не просто справляется — борется.

Я даже не успеваю толком сесть за стол, как телефон начинает вибрировать в кармане. Номер неизвестный, но внутренне уже чувствую, что сейчас услышу что-то, что окончательно выведет меня из себя.

– Алло.

– Здравствуйте, это вам звонят из суда. Мы назначили дату первого заседания по вашему делу о разводе. Вас уведомили?

У меня перед глазами темнеет, шум в офисе становится глухим, будто меня накрыло вакуумом.

– Чего?

– Развод, раздел имущества, алименты. Заседание состоится через две недели.

Я слышу свой собственный хриплый смешок и понимаю, что уже на грани.

– Быстро она с этим, значит, разобралась.

Женский голос в трубке безразличен, ровный, как у робота, как будто всё это просто очередное дело в списке, не моя жизнь, брак и дети.

– Все документы были поданы в установленном порядке. Вам придёт повестка. Всего доброго.

Гудки.

Я швыряю телефон на стол, потому что если не отпустить его, то просто размажу об стену.

Развод. Раздел имущества. Алименты.

Значит, пока я ждал, что Мира передумает, она готовилась разорвать всё окончательно. Нашла все таки путь, как меня вычеркнуть.

Она всё решила. Даже не оставила мне выбора.

Кровь гулко стучит в висках, пальцы сжимаются в кулаки. Я хватаю ключи, рывком открываю дверь, выбегаю из офиса, не замечая, как коллеги оборачиваются мне вслед, и сажусь в машину. Завожу двигатель, резко выворачиваю руль и срываюсь с места.

Я еду к Мире. Она не смеет ставить точку, даже не спросив моего мнения на этот счет.

Мира открывает дверь, и по её лицу сразу становится понятно, что она не ждала меня. Не удивилась, напряглась или смягчилась. Нет. Мира просто посмотрела на меня пустыми, усталыми глазами, в которых нет ни страха, ни боли, ни даже злости, — только равнодушие. Будто я уже давно перестал быть частью её жизни и всего лишь человек на пороге. Ненужный, лишний, чужой.

– Ты не предупреждал о своем приходе, – её голос ровный, без эмоций, ни капли заинтересованности. В нем нет ни намёка на желание продолжать этот разговор.

Но мне плевать на ее хотелки. Я не просто так здесь. Все, хватит, доигралась в независимость.

– Ты серьёзно?! – рычу я, отталкиваю дверь, захожу внутрь, не спрашивая разрешения. Потому что какое, мать вашу, разрешение, если это мой дом? Здесь живут мои дети, и я имею такое же право здесь быть, как и она.

Мира отступает, но не уступает. Остаётся стоять прямо, не отводя взгляда. Она не показывает страха, не дрожит, и от этого я злюсь ещё сильнее.

– Да. Тебя никто не приглашал.

– Ты подала на развод, на раздел имущества и алименты, а я, значит, должен просто сидеть и ждать повестки?!

Она просто глубоко выдыхает. Не бросается в ответ, не кричит, а просто молча переводит взгляд на кухню, где слышен приглушённый голос Сони. И мне становится только хуже, потому что она ведёт себя так, будто я не заслуживаю объяснений. Словно этот разговор не имеет смысла, потому она уже давно всё решила и просто ждёт, когда я уйду.