Измена. На бис!

Снимок назывался «Антигравитация. Ариадна». Лёха снял саму идею полёта, воплощённую в человеческом теле. Снял ту самую мечту, ради которой мы все терпим боль.

Я стояла, зажатая между галеристом в очках и светской дамой в жемчугах, и чувствовала, как по моей коже бегут мурашки. Было странно. Было потрясающе. Видеть себя не измученной труженицей, а воплощением красоты и свободы.

— Ну что? — рядом возник Лёха, пахнущий дорогим виски и счастьем. — Получилось?

— Это… не я.

— Это ты, дура! Та, какой ты бываешь только там, на сцене, когда забываешь про всё! Я это поймал!

И это «это» цепляло всех. Народ замирал перед фотографией. Подходили, молчали, смотрели снизу вверх, будто на икону. Я стояла рядом, в своём простом, но безупречном шёлковом платье цвета шампанского, и чувствовала себя двойником. Никто не узнавал в сияющем создании на стене артистку в скромном наряде рядом.

Пока не подошёл Он.

Я заметила его, потому что люди перед фотографией расступились сами собой. Он был высок, в костюме оттенка тёмного антрацита, который стоит как небольшая иномарка. Рубашка белоснежная, расстёгнута на две пуговицы. Руки в карманах брюк. Ему было до сорока — тридцать четыре, как я узнала позже. Он подошёл к работе. Его взгляд, холодный, серый, как сталь, скользил по изображению. Стоял так долго, что даже болтливый Лёха притих.

Потом Он обернулся, нашёл глазами Лёшу и кивком подозвал. Лёха, обычно такой балагур, вдруг стал серьёзным и почти побежал к нему.

Я отошла к бару, взяла бокал с шампанским. Слышала обрывки.

— …феноменальная работа, Алексей. Абсолютная чистота формы, — голос был низким, бархатным. Не громким, но его было слышно сквозь гул. — Кто модель?

— Подруга! Солистка Михайловского! Ариадна Ростовская, — запинаясь, выпалил Лёха.

— Представьте меня.

Лёша кивнул и повёл Его прямо ко мне. Я инстинктивно втянула живот, расправила плечи.

— Ада, знакомься, владелец галереи — Арсений Валерьевич Соколов. Арсений, моя муза — Ариадна.

Он протянул руку. Крупная ладонь, длинные пальцы, сухая, тёплая кожа, матовый платиновый браслет на запястье. Моя ладонь исчезла в его.

— Арсений, — представился Он, опуская отчество. Его серые глаза намертво зацепились за меня. Он смотрел не моргая. Прямо в лицо. Изучающе, без улыбки, но с тем же отсветом изумления. — Вы… живая? — спросил он неожиданно.

Вопрос застал врасплох.

— Врачи говорят, что да, — парировала я, забирая руку. Его пальцы разжались не сразу.

— Простите. Я имел в виду, — он кивнул на фотографию, — эту… субстанцию. Это вы? Или это то, во что вы превращаетесь, когда танцуете?

— Надеюсь, что это я, — улыбнулась я. — Иначе зачем танцевать?

— Зачем? — Он слегка наклонил голову. — Чтобы напоминать нам, прикованным к земле, что гравитация — всего лишь привычка. Вы позволите обсудить эту мысль? За ужином, например.

Прозвучало это так, будто я уже согласилась. Меня охватило раздражение от такой наглости.

— Спасибо, но мой график — это сплошная гравитация, — сказала я, сохраняя лёгкую улыбку. — Репетиции, спектакли. Спасибо за приглашение.

В его глазах мелькнуло любопытство. Как у кота, которому мышка показала зубки.

— Жаль. Тогда позвольте просто восхищаться издали. Надеюсь, не в последний раз. — Он слегка склонил голову и растворился в толпе.

— Ты обалдела? — зашипел Лёха, хватая меня за локоть. — Это же Соколов! Его «Фокус» — это пропуск в мир, где твоим фото будут любоваться в Нью‑Йорке и Лондоне! Он тебе предложил ужин! А ты…

— А я сказала нет, — отрезала я, вырывая руку. — Он меня на много старше, Лёх. И ведёт себя, будто я уже его собственность. Фу.

На том и порешили. Я ушла с выставки рано, с головной болью от шума и странного ощущения.

На следующее утро, в репетиционном зале, я уже не думала о галеристе Соколове.

Но он начал думать обо мне. Нежно, но настойчиво.

Визуализация

Визуализация

Спасибо, что читаете мою книгу, дорогие друзья! Сегодня я раскрою вам, как выглядят её герои в моём представлении.

Соколова (Ростовская )Ариадна Глебовна.

Двадцати восьми летняя солистка Михайловского театра.

У неё сильный характер. Она может и огрызнуться в ответ на неуместное замечание, и постоять за себя. При этом она остаётся искренней и настоящей.

Соколов Арсений Валерьевич

Импозантный мужчина тридцати восьми лет, владелец успешной галереи «Фокус» и нескольких фотостудий в Санкт-Петербурге.

Его внешность производит сильное впечатление на дам. А характер героя отдельная тема! Но об этом мы узнаем по ходу книги.

А это наши герои в начале своего пути.

Глава 6. Продолжение

День первый.В театр, на моё имя, доставили огромную коробку. Внутри лежали пуанты Gaynor Minden, профессиональные, моего размера, с твёрдым мысом. Мечта любой балерины. К коробке была приколота карточка. Тонкий пергамент, красивый каллиграфический почерк: «Чтобы боль рождала только красоту. А.»

— Господи, Ада, это красотища! — прошептала Маша, рассматривая пару.

— Наверное, перепутали, — буркнула я, но не смогла отвести взгляд. — Может, для Примаковой.

Анжела Примакова была нашей молодой примой.

День второй. Букет. Ветки цветущей сакуры в высокой хрустальной вазе. Невозможно нежные, почти невесомые. Карточка: «Цветы, которые умеют летать. Для вас. А.»

День третий.Пара шёлковых лент для пуантов цвета слоновой кости, с вытканными золотом микроскопическими звёздами. Не для сцены. Слишком пафосные, слишком дорогие. Для души. Карточка: «Чтобы и земля под ногами помнила о небе. А.»

День четвёртый.Приглашение в закрытый клуб на крыше с панорамным видом на город. На двоих. Карточка: «Чтобы взглянуть на гравитацию сверху. В любое удобное для вас время. А.»

Всё это, как по расписанию, приносили мне на репетиции. Анжела Примакова уже ходила с поджатыми губами. Ей ничего не дарили. Все шептались. Худрук смотрел с укором, мол, отвлекаешься. А я ничего не понимала. Создавалось ощущение, что Арсений увлечён не мной, а образом, рождённым воображением Лёши.

— Он спрашивает, понравились ли ленты, — сказал Лёха, когда мы встретились в ресторанчике за чашечкой кофе. — Говорит, если не понравился оттенок, пришлёт другие. Он, Адь, влюбился. По-настоящему. В тот образ с фотографии.

— Да отстань ты! Это не я, Лёх! Это ты меня такой сделал!

— Я лишь показал то, что есть! А он это УВИДЕЛ!

Но на седьмой день я не выдержала. После изнурительного рабочего дня, когда ноги горели огнём, а спина ныла так, что хотелось плакать, я открыла свой шкафчик. Там лежала маленькая коробочка из тёмного дерева. Внутри лежала пара серёг. Простые, идеальные капли дымчатого кварца. Они были моими. В смысле, такими, какие я бы выбрала сама. Карточка: «Чтобы слышать только музыку. Жду у выхода в семь. А.»

Я сжала коробочку в кулаке. Всё. С этим надо было что-то делать. Потому что он не отступал. Он методично брал мою крепость.

В семь я, конечно, не вышла. Я просидела в раздевалке до восьми, пока последние девочки не пошли домой. Потом, съежившись в своём пальто, которое я надела не по сезону, выползла через чёрный ход. У служебного входа, под фонарём, стоял чёрный Mercedes. Он прислонился к капоту, курил. Дым вился в холодном воздухе сизыми кольцами. На нём было длинное тёмное пальто, шарф. Он увидел меня и не улыбнулся. Просто отбросил сигарету, потушив её ботинком.

— Боялась? — спросил он, когда я поравнялась с ним, пытаясь пройти мимо, делая вид, что не замечаю.

— Отстаньте, — прошипела я, ускоряя шаг.

Он догнал меня двумя длинными шагами. Поравнялся.

— Я не отстану, Ариадна, — сказал Соколов спокойно. — Я не мальчик, я играть не буду. Я увидел то, что искал. И я это получу.

— Я не вещь! — остановилась и посмотрела ему прямо в глаза.

— Я знаю. Вещь можно купить. Тебя — нет. Тебя можно только завоевать. Я готов завоёвывать. Сколько нужно.

— Мне не нужны ваши деньги! Ваши подарки!

— Это не подарки. Это… знаки внимания. Доказательства серьёзности намерений. Я не прошу ничего, кроме возможности быть рядом. Увидеть, — он кивнул в сторону театра, — как разовьётся твой полёт. И помочь этому. Только помочь.

— Вы не понимаете. У меня нет времени на это всё. У меня есть только балет.

— Балет — это не всё. Это твой дар. Но дар нужно беречь. Кормить, согревать, защищать от всего плохого. Я могу быть этой защитой.

Он слегка отвёл руку в сторону, давая понять, что можно взять его под руку.

— Позвольте просто отвезти вас домой. Без разговоров, без условий. Вы устали. Наверное, ноги болят. В метро сейчас давка.

Я посмотрела на его машину. На свои ноги, которые действительно горели как в аду. И взяла его под руку.

Села на переднее сидение. Он включил что-то современное, тихое, с электронными нотами. Закрыла глаза, кажется, даже задремала.

Он довёз меня до подъезда, вышел, чтобы открыть дверь.

— Спасибо, — пробормотала я, вылезая.

— Спите хорошо, Ариадна, — сказал Арсений. И добавил, когда я уже отходила: — Завтра пришлю машину в восемь утра. Чтобы вы могли подольше поспать.

— Не надо!

— Надо, — мягко парировал он, — это часть заботы.

И уехал.

Машина приезжала за мной каждое утро. Сначала я отказывалась, шла пешком. Потом в один промозглый дождливый день села. Потом ещё. Сам Арсений не появлялся неделю. Только присылал с водителем маленькие записочки: «Сегодня будет дождь. Тёплые гетры в кармане сиденья» или «Слышал, ваш хореограф заболел. Не надрывайтесь на репетиции».

Он был везде. Он всё знал. Это пугало и… странным образом нравилось.

Арсений встраивался в мою жизнь как тень. Незаметно, но всегда ощутимо. И я, привыкшая к жёсткому графику и чёткому распорядку, начала этой тени доверять. В ней была безопасность.

Наша первая добровольная встреча произошла через три недели. Он пригласил меня в галерею ночью.

— Я хочу показать вам кое-что, — сказал он.

Он провёл меня в тот самый зал. Фотография «Антигравитация» висела там одна, освещённая теперь только одной узкой софитной линией, так что я будто парила в полной темноте.

— Зачем? — спросила я.

— Чтобы вы понимали, что я вижу, — ответил он. — Я вижу не девушку. Я вижу целую историю. И я хочу быть её частью.

Арсений подошёл ближе. Не прикасаясь.

— Я не буду торопить. Не буду требовать. Просто хочу быть рядом. Когда вам нужно будет мужское плечо, чтобы опереться, я хочу быть этим плечом. Когда нужно будет лететь, я обеспечу ветер под крыльями. Я сделаю всё, что вы пожелаете. Всё, что прошу — разрешите мне быть рядом.

Я смотрела на свою летящую фигуру, на этого могущественного, странного мужчину, который говорил со мной не как с женщиной, а как с вдохновением.

Это было началом. Началом пути, где мой «полёт» стал его самым ценным активом, а его «ветер» обернулся золотой клеткой.

Глава 7

Два дня я молчала. Как учил папа. Притворялась, что верю в нашу идеальную жизнь. Варила кофе по утрам, целовала мужа в щёку, когда он уходил, отвечала на его нежные СМС-ки смайликами и притворялась. Притворялась вполне неплохо. Давила внутри желание всё рассказать Арсению. Но на третий день всё случилось само собой.

Я готовила его любимое ризотто. Это было моё коронное блюдо — с белыми грибами и пармезаном. Меня научил его готовить шеф-повар в Риме, когда я ездила с труппой на гастроли. Я столько раз его готовила, что руки сами помнили движения. Накалила масло в глубокой сковороде, бросила туда мелко порубленный лук. Он зашипел, выпустив едкий сладковатый пар. Потом рис, сухой и прохладный, зёрнышко к зёрнышку, пока не пропитается маслом и не станет прозрачным. Тонкой струйкой наливала белое вино. Потом бульон. Постоянно помешивала, монотонно, почти медитативно. Вода впитывалась, рис набухал. Я вся окунулась в этот процесс, пытаясь вытеснить остальные мысли. Солоноватый запах пармезана. Аромат петрушки, которую я выращивала на подоконнике. Всё как всегда. Как будто ничего не случилось.

Арс пришёл домой вовремя. Слышала, как щёлкнул замок, как он уронил на пол ключи, как он снял туфли и прошёл в кабинет снять пиджак.

— Пахнет божественно, — сказал он, войдя на кухню. Подошёл сзади, обнял за талию, прижал губы к моей шее, чуть ниже уха. От него пахло прохладой улицы. — Соскучился.

Наклонила голову, давая ему доступ к шее, и продолжила помешивать ризотто.

— Я тоже.

Положила еду в тарелки, посыпала сверху зеленью. Мы сели. Свет подвесной лампы падал на стол, создавая круг уюта.

Арс рассказывал о каком-то сложном контракте, о тупом менеджере, которого хотелось уволить. Я кивала, поддакивала, вставляла «конечно» и «невероятно».

Всё было слишком мирно. Слишком идеально.

И тогда зазвонил мой телефон.

Он лежал на столешнице, в метре от меня. Вибрация была резкой, она заставила вздрогнуть нож, лежавший рядом с моей тарелкой. На экране высветилось: «Неизвестный номер». Кровь отхлынула от лица. Я не спешила отвечать.

Увидела, как взгляд Арсения скользнул с меня на телефон, потом обратно. Его брови чуть приподнялись в вопросе.

— Ада? — мягко спросил Арсений.

Я не помню, как рука потянулась к аппарату. Палец завис над зелёной иконкой. Нажала «Ответить». Поднесла трубку к уху. Не сказала «алло».

И услышала тот же женский голос, который звонил мне три дня назад:

— Ну что, дура, поняла, что он тебе врёт? Вчера он был у меня до одиннадцати вечера. А тебе что сказал? На работе задержался? Если бы ты знала, что мы с ним творили. Тебе такое и не снилось.

Я молчала. Смотрела сквозь кухню на тёмное окно, в котором отражалась наша с Арсением идеальная картинка: жена с мужем за ужином.

— Молчишь? Умница. Так и продолжай. А ещё лучше, собирай свои монатки и проваливай уже к чертям. Дай дорогу!

Я медленно, как в замедленной съёмке, протянула телефон через стол Арсению. Приложила указательный палец к губам: «Молчи. Слушай».

Он взял трубку. И его лицо… изменилось.

Сначала он стал белым как мел. Потом густая краска залила щёки и шею.

— Заткнись, сука! — прошипел он в трубку. — И больше никогда. Не звони. Сюда.

Он яростно вырубил мой телефон. Несколько мгновений Арсений сидел, глядя в одну точку. Его грудная клетка тяжело вздымалась. Потом он перевёл на меня взгляд.

— Первый раз? — спросил он.

Я покачала головой.

— Нет.

— И ты молчала? Зачем, Адочка? Зачем веришь в эту… в эту хуйню?

— Кто тебя знает, — вырвалось у меня. — Я понятия не имею, что происходит у тебя на работе… или не на работе. Арс, кто это? Почему она это говорит?

— Несколько недель назад я уволил одну… мерзоту с работы, — начал он говорить быстро, но очень складно, глядя мне прямо в глаза. Его взгляд был чистым и открытым. — Бездельница, — продолжал он говорить быстро, но очень складно, глядя мне прямо в глаза. Его взгляд был чистым и открытым. — Она путала документы, да и вообще работала спустя рукава. Когда я её выгнал, она поклялась отомстить. Орала, что я пожалею. Что она мне «устроит». Вот и устроила.

Он наклонился ко мне через стол и взял за руки.

— Почему молчала? Почему ты не пришла ко мне сразу? Я бы всё объяснил. Ты… ревновала? Да? Ревновала меня к этой… псине? Я люблю только тебя. Ты веришь? Скажи, что веришь.

Что-то во мне надломилось. Возможно, сказалась скопившаяся усталость за эти дни. Желание поверить. Чтобы этот кошмар закончился.

— Хорошо, — прошептала я. Глаза сами собой закрылись. — Хорошо, Арс. Верю.

— Ариадна, я так устал на работе. От дел, от вечных идиотов вокруг. И вот прихожу домой. К тебе. А тут… это. Не давай этой твари разрушить нас.

Он встал, обошёл стол и, взяв за руки, поднял со стула. Притянул меня к себе. Сердце его колотилось где-то рядом с моим ухом. Его руки обвили меня. Одна рука на затылке, пальцы впились в волосы. Другая была на пояснице, прижимая так, что я чувствовала металлическую пряжку на его брюках.

— Моя, — прошептал он в мои волосы. — Моя глупая, ревнивая девочка. Я всё улажу. Она больше не позвонит. Никогда.

Он целовал меня. В лоб, в веки, в уголки губ. Потом он нашёл мои губы. Поцелуи перестали быть нежными, в них всё больше проявлялась власть.

Арс поднял меня на руки. Я не сопротивлялась. Будто моё тело стало безвольным. Он понёс меня в гостиную и положил на широкий диван. Он снимал с меня рубашку, не отрывая взгляда. Его обнажённый торс в полумраке казался чем-то монолитным. Напряжённые мышцы, бледная кожа, шрам на ребре.

— Я докажу, — сказал он, наклоняясь надо мной, и его тело поглотило весь свет от лампы в коридоре. — Я буду доказывать тебе каждый день, каждую ночь, что только ты можешь меня возбуждать. Что ты принадлежишь только мне.

Он снял с меня всю одежду. Его руки резко раздвинули мои бёдра. Вошёл в меня резко, без подготовки. Больно. Я вскрикнула и вцепилась ногтями в его плечи.

— Только я, — хрипел он над ухом, двигаясь в яростном ритме. — Только я имею право. Слышишь? Больше никто. Никогда.

Я лежала под ним, тело откликалось на его движения. Больше всего на свете мне хотелось ему верить.

Он кончил с глухим стоном, обрушившись на меня всем весом. Стало тяжело дышать. Потом откатился, его дыхание выравнивалось.

— Всё, — сказал он тихо. — Забудь. Как страшный сон.

Он ушёл в душ. Я лежала, глядя в потолок, прислушиваясь к шуму воды. Тело ныло, но на душе было спокойно. Я подняла руку, хотела смахнуть волосы со лба, и мои пальцы наткнулись на что-то маленькое и твёрдое, впившееся в подушку рядом с головой.

Я поднесла это к глазам в полутьме.

Серёжка. Одна из тех, что он дарил. Видимо, когда-то винт от застёжки открутился. А я даже не заметила, как её потеряла, вот дурёха. Я подняла её и, накинув халат, босиком прошла в спальню к своему туалетному столику. Маленькая фарфоровая шкатулка в форме раковины. Мне её подарила мама, когда я была совсем ещё маленькой девочкой. Я щёлкнула замочек. Внутри, на чёрном бархате, аккуратно лежали мои украшения. И прямо по центру, сверкая как два насмешливых глаза…

Лежали обе серёжки.

Глава 8

Дверь ванной отворилась, выпустив клубы пара. Арсений вышел из ванны, обмотанный полотенцем вокруг бёдер. По его мощной, гладкой груди и дальше по прессу скатывались капли воды. На его лице играла лёгкая, самодовольная улыбка. Он прошёл в спальню.

Я стояла у туалетного столика, зажимая в потной ладони страшную находку.

Он потянулся за своим халатом, не глядя на меня.

— Ариадна, замёрзла, что ли? Ты чего стоишь тут, как статуя?

— Арс… — Я разжала ладонь, вытянула её вперёд. В ней лежала моя страшная находка. — Посмотри.

Он обернулся. Его взгляд скользнул по моей руке, по шкатулке, где лежала целая пара. Он фыркнул.

— И? Нашла клад? — Накинул халат, туго затянул пояс. — Редкость, конечно. Мировое открытие. Поздравляю.

— Их… три, — сказала я, чувствуя, как глупо звучат эти слова. — Одну из них я нашла в подушках дивана. Я думала, это у меня открутилось. Но моя пара… вот она.

— Ну и? — Он подошёл ближе. — Дорогая моя Ариадночка, мало ли откуда она там взялась. Мало ли какая твоя подружка-дура могла потерять. Это, конечно, не дешёвые серёжки, но они продаются в магазинах. У твоих балерин у многих достаточно обеспеченные протеже. Я не понимаю, чего ты от меня хочешь? Поругаться?

Его слова ударили, как пощёчина. Такая простая, циничная логика.

— Кто из моих подруг мог её потерять? — голос сорвался на визг. — Никто из них не переступал порог нашей квартиры давным-давно! Ты же сам знаешь!

Арсений в миг изменился. Ложная доброжелательность сползла с его лица. Под ней оказалось раздражение.

— О, Господи, — он закатил глаза к потолку, сделав глубокий, шумный вдох. — Ну вот, приехали. Нет, в нашу квартиру с запертой на все замки дверью проник таинственный незнакомец. И всё для того, чтобы подкинуть тебе серёжку! Блестяще. Гениальный план.

Он говорил громко, язвительно. Я видела такого Арсения впервые. Передо мной стоял циничный, жёсткий и смертельно уставший от меня мужчина.

— Это не смешно! После этих звонков… теперь эта серёжка! Это… знак!

— ЗНАК?! — он перебил меня оглушительным, гневным рёвом. — Знак твоей клинической, разъедающей мозг паранойи! Я уже всё тебе рассказал про звонок! Есть уволенная сумасшедшая, которая мстит! А ты ведёшься и строишь из себя Шерлока Холмса! Сколько можно? Три дня я терплю твои взгляды исподтишка, твоё молчание! Ты думаешь, я не замечал, как ты изменилась? Я устал, Ада! Хватит!

Он двумя шагами преодолел расстояние между нами, и я инстинктивно отпрянула, ударившись спиной о край туалетного столика. Зеркало задрожало. Это ещё больше разозлило Арсения.

— Ты чего от меня шарахаешься, как от маньяка? Я твой муж, чёрт побери! — он схватил меня за плечи, не сильно, но крепко, заставив смотреть на себя. Я чувствовала его пальцы через тонкую ткань ночной сорочки. — Ты вообще в своём уме? Ты слышишь, что несёшь? Серёжки, звонки… Дальше что? Начнёшь волосы чужие на моей одежде искать? Может, слежку установишь?

Я пыталась вырваться, но он держал.

— Пусти! Ты делаешь мне неприятно!

— А МНЕ, ДУМАЕШЬ, ПРИЯТНО?! — рявкнул он в ответ. Слюна брызнула мне на щёку. — Мне неприятно от твоего ебучего недоверия! Я с тобой, блядь, как на иголках! Я пытаюсь быть идеальным мужем, я тебя берегу, а ты… то готова поверить первой же стерве, которая тебе рассказала какую-то чушь!

Он отшвырнул меня от себя с такой силой, что я едва удержалась на ногах, ухватившись за столик. Перед глазами поплыли тёмные круги.

— Знаешь что, Ариадна? — он заговорил теперь тихо, отчётливо выговаривая каждое слово. — Я сейчас скажу тебе одну простую вещь. Запомни её раз и навсегда. Если бы я захотел тебе изменить… Ты бы об этом НИКОГДА. Слышишь? НИ-КОГ-ДА не узнала. Я не глупый мальчишка, который оставит следы измены на постели. Я не совершаю ошибок. Так что выкинь это всё из головы. Всё, что у тебя есть — это твоя разгулявшаяся фантазия. Всё. Точка.

Он повернулся и, не оглядываясь, пошёл к двери спальни. На пороге замер, взялся за косяк, но не обернулся.

— Я сегодня буду спать в гостиной. И выбрось нахуй эту третью серёжку. В помойку, где ей и место. Или сохрани, как трофей. Как доказательство своей великой победы над нашим браком. На твой выбор.

Дверь закрылась.

Я стояла, прижимая к груди ладонь с той самой, лишней, серёжкой. Её острый конец впивался в кожу. В ушах гудело от слов Арсения.

«Если бы я захотел… ты бы никогда не узнала».

Сегодня я увидела своего мужа таким, каким не знала за три года нашего брака. Он никогда не повышал на меня голос, не ругался при мне матом.

«Если бы я захотел…»

И самое ужасное было в том, что это фраза… звучала очень правдоподобно.

Глава 9

Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах, упал прямо на пустую половину кровати. Простыня на стороне Арсения была идеально заправлена, подушка нетронута. Он сдержал свою угрозу и провёл эту ночь в гостиной.

Я собиралась на репетицию, чувствуя себя разбитой куклой. В голове гудело от бессонницы и противоречий. В голове предательски звучали его слова: «Если бы я захотел… ты бы никогда не узнала».

Когда я заправляла кровать, то увидела на его тумбочке простой белый конверт. Внутри было послание от Арсения. Когда он успел его положить, не знаю, мне казалось, что я совсем не спала.

«Ада.

Прости за вчерашний вечер. Был неправ, перегнул палку. Не оправдываю свою агрессию ни усталостью, ни стрессом. Вёл себя как последний мудак, сорвался на тебе, а ты меньше всего заслужила подобное обращение. Прошу у тебя прощения. Искренне.

После твоего выступления сегодня жду тебя у главного входа. Забронировал столик в «Метрополе». Пригласил Глеба Сергеевича и Лику. Давно не виделись, пообедаем семьёй.

Люблю. Твой Арсений».

«Вёл себя как последний мудак». Он никогда так о себе не говорил. «Перегнул палку» — интересно, это о чём он? О том, что орал на меня матом? Или о том, что схватил за плечи? Ужин. Семья. Какое-то показательное мероприятие получается. Но уставшая от этой ругани часть меня цеплялась за эту записку. Может, правда? Может, он одумался, и это его способ загладить вину?

Мысль о том, что увижу отца и Лику, вызывала радость. После смерти мамы двенадцать лет назад папа буквально растворился в своём горе. Рак груди унёс маму за два мучительных года. Она была пианисткой, её музыка наполняла наш дом даже тогда, когда болезнь уже сковала её тело. Аккомпанировала студентам до последнего, пока пальцы слушались. А потом её не стало, и в папе словно погас свет.

Инфаркт, случившийся у него через полгода, был закономерным продолжением горя. Он просто перестал любить жизнь. И тогда появилась Лилия. Медсестра с красивущими светло-серыми глазами и огненным водопадом прямых рыжих волос. Лика, так мы её называем в кругу семьи, не была охотницей за папиными деньгами, как могли бы подумать некоторые. Скорее ангел-хранитель в белом халате, который не дал папе сломаться окончательно. Да, ей было чуть за тридцать, когда они поженились, а папе — под шестьдесят. Но я видела, как она вытащила его из пропасти. Видела, как её худощавые, сильные руки умело готовили ему диетические блюда, как она терпеливо слушала его бесконечные воспоминания о маме, не ревнуя к призраку.