Измена. Вторая жена моего мужа

Кирилл стоял в дверях кухни и смотрел на них так, будто уже оказался снаружи.

После завтрака, во время которого никто почти не говорил, Алина сама отвела Матвея в школу. Кирилл не спорил. Только стоял в прихожей, когда они уходили, и держал в руке ключи, словно надеялся, что она передумает.

— Я заеду вечером, — сказал он.

— Ты здесь живёшь, — напомнила она.

— Я имел в виду… домой.

Алина посмотрела на него.

— Интересно, что ты теперь называешь домом.

Матвей уже стоял у лифта, и она вышла, не дожидаясь ответа.

В школе всё было хуже и легче одновременно. Хуже — потому что взгляды никуда не исчезли. Легче — потому что после вчерашнего Алина уже знала их форму: липкое сочувствие, притворная занятость, внезапные паузы. Она довела Матвея до класса, поцеловала в макушку, хотя кто-то смотрел, и вышла быстро, не давая Полине Громовой перехватить себя у лестницы.

Дома было тихо.

Кирилла не было. Он всё-таки ушёл — то ли на работу, то ли куда-то ещё. На кухонном столе лежала записка:

Я не знаю, как всё исправить. Но хочу. К.

Алина долго смотрела на эту букву.

К.

Не «Кирилл». Просто К. Как отметка на коробке при переезде. Как первая буква слова, которое теперь никак не складывалось: катастрофа, конец, кража.

Она смяла записку и бросила в мусор. Через минуту достала, разгладила и положила обратно на стол.

Слишком много лет нельзя было выбросить одним движением.

Потом Алина открыла ноутбук.

Она не сразу ввела имя. Сначала просто сидела перед поисковой строкой. Ей казалось, что пока она не нажала клавиши, Вера всё ещё остаётся женщиной из видео. Силуэтом. Бежевым пальто. Чужой талией под рукой её мужа.

Имя делало её настоящей.

Вера Ланская.

Поисковик выдал профиль сразу.

Фотография: женщина у окна, камера в руках, светлые волосы собраны низко, лицо спокойное, мягкое. Без яркой помады, без вызывающей красоты, без той агрессивной уверенности, которую Алина почему-то ожидала увидеть. Вера смотрела не в объектив, а чуть в сторону, будто ей было неловко занимать место в собственном кадре.

Алину это разозлило.

Было бы легче, если бы она оказалась вызывающей. Громкой. Пошлой. Слишком молодой. Слишком откровенной. Тогда можно было бы ненавидеть без помех.

Но Вера выглядела как женщина, которой доверяют держать младенца.

Алина открыла фотографии.

Сначала — чужие беременности. Женщины в светлых платьях держали ладони на животах. Мужчины целовали их в виски. Дети обнимали матерей за колени. Подписи были мягкими, почти болезненно бережными:

«Семья — это место, где тебя ждут настоящим».

Алина почувствовала, как в горле поднимается тошнота.

Настоящим.

Она листала дальше. Новорождённые. Домашние съёмки. Годовщины. Пары на кухнях, в спальнях, у окон. Чужие руки, чужие улыбки, чужие доказательства любви.

Вера снимала счастье.

И, возможно, именно поэтому так легко вошла в чужое несчастье: она знала, с какой стороны встать, чтобы трещины не попали в кадр.

Потом Алина увидела альбом:

Осенний праздник. 2 «Б».

Пальцы сами перестали слушаться.

Она открыла.

Первым был общий снимок класса. Дети с бумажными листьями, учительница в зелёном платье, родители на заднем плане. Матвей стоял во втором ряду и улыбался слишком широко, как всегда, когда его фотографировали. У него не хватало одного молочного зуба, и он стеснялся этого, но на фото не удержался.

Алина провела пальцем по экрану.

— Мой мальчик, — прошептала она.

Следующий снимок: Матвей рассказывает стих. Следующий: Кирилл стоит у стены, сложив руки на груди. Улыбается. Не в камеру — кому-то рядом с камерой.

Алина увеличила изображение.

Эта улыбка.

Она уже видела её вчера на видео у отеля.

Она листнула дальше. На одном из снимков была она сама: сидит на маленьком школьном стуле, поправляет Матвею воротник. Лицо уставшее, но нежное. Она не знала, что её снимают. Не позировала. Не держала лицо. Просто была матерью.

И где-то перед ней стояла Вера.

Смотрела через объектив.

У Алины задрожали руки.

Вера видела её. Не картинку из рассказов Кирилла. Не «холодную жену», не женщину, от которой он якобы давно ушёл внутренне. Настоящую Алину: уставшую, живую, склонённую к ребёнку, с пальцами у его воротника.

И после этого всё равно вошла дальше.

А может, уже вошла до этого?

От этой мысли стало темно в глазах.

Звонок в дверь раздался резко, почти грубо.

Алина вздрогнула так, что чуть не уронила ноутбук.

На пороге стояла Света Морозова с двумя стаканами кофе, пакетом из пекарни и лицом человека, который приехал тушить пожар бензином.

— Так, — сказала она вместо приветствия. — Плакать будешь потом. Сейчас будем уничтожать.

Алина отошла, пропуская её в квартиру.

— Я не звала.

— Поэтому я и приехала. Когда зовут — обычно уже поздно.

Света прошла на кухню, поставила кофе на стол, огляделась и сразу заметила записку Кирилла.

— Это от него?

Алина молча убрала записку в ящик.

— Ясно. Романтика покойника.

— Свет.

— Что? Он морально умер, я констатирую.

Света была яркая даже утром: красная помада, крупные серьги, волосы идеально уложены. От неё пахло духами, кофе и войной. Такие женщины врываются в чужую беду с рукавами, закатанными до локтей, и искренне считают, что спасение начинается с атаки.

Она села рядом с ноутбуком, увидела открытый профиль Веры и присвистнула.

— Это она?

— Да.

— Мягкая какая. Ненавижу мягких любовниц. Их потом все жалеют.

Алина медленно закрыла глаза.

— Она снимала праздник Матвея.

Света, которая уже хотела откусить круассан, замерла.

— Что?

— Она была в школе. Фотографировала детей. Меня. Кирилла. Матвея.

Света аккуратно положила круассан обратно в пакет. В её лице впервые за утро исчезла бравада.

— Вот тварь.

— Я не знаю, знала ли она тогда.

— Неважно.

— Важно.

— Алин, нет. Есть границы. Школа твоего ребёнка — это граница. Дом — граница. Семья — граница. Они их перешли.

Алина смотрела на экран.

На фотографии Вера поймала момент, когда Матвей, смеясь, тянулся к Кириллу. Кадр был хороший. Очень хороший. Любовь на нём была настоящая.

И от этого хотелось разбить ноутбук.

— Она талантливая, — сказала Алина глухо.

— Ты сейчас серьёзно?

— Да.

— Это травма говорит. Выплюнь.

Алина вдруг рассмеялась. Тихо, коротко, почти беззвучно.

Света посмотрела на неё испуганно:

— Ты чего?

— Ничего. Просто пытаюсь понять, как это устроено. Женщина красиво снимает моего сына. Потом мой муж красиво целует её у отеля. А я сижу и думаю, что у неё хороший свет на фотографиях.

Света встала, обошла стол и обняла Алину за плечи.

— Солнышко моё…

— Не надо.

— Надо.

— Свет, если ты сейчас начнёшь меня жалеть, я развалюсь.

— А может, пора?

Алина покачала головой.

— Нет. Не сейчас. У меня Матвей в школе, работа, Кирилл в непонятном состоянии и весь район в зрительном зале. Я не могу развалиться по расписанию.

Света села обратно, но руку с её плеча не убрала.

— Тогда слушай. Мы делаем так. Сохраняем все посты. Все комментарии. Скрины. Видео. Имя этой Веры. Всё. Потом пишем нормальный текст. Без истерики. Достойно. Но так, чтобы у него репутация осыпалась вместе с зубами.

— Нет.

— Что нет?

— Никакого поста.

Света уставилась на неё.

— Ты шутишь?

— Нет.

— Они тебя раздели перед всем районом.

— Я знаю.

— И ты будешь молчать?

— Пока да.

— Почему?

Алина посмотрела на фотографию Матвея.

— Потому что у меня есть сын. И я не хочу, чтобы его детство стало комментарием под моей местью.

Света резко откинулась на спинку стула.

— Ты всегда такая правильная, что хочется тебя встряхнуть.

— Встряхни Кирилла.

— Его я бы придушила. Но тебя надо спасать.

— Спасай без публикаций.

Света молчала несколько секунд. Потом взяла телефон.

— Тогда хотя бы напиши ей.

— Кому?

— Этой святой фотографине.

— Нет.

— Почему?

Алина сама не знала почему. Потому что боялась? Потому что хотела? Потому что любое сообщение Вере делало её не просто объектом боли, а участницей разговора, к которому она не была готова?

Она снова открыла профиль.

В последней публикации Вера сидела у окна с камерой на коленях. Подпись:

«Иногда самый честный кадр — тот, где человек не знает, что на него смотрят».

Алина почувствовала, как кровь отливает от лица.

Как будто Вера написала это лично ей.

Она прокрутила ниже. Ещё снимок. Домашняя съёмка: подоконник, чашка, книга, мужской шарф, небрежно брошенный на спинку кресла. Лиц в кадре не было. Только свет, ткань, тишина.

Но шарф Алина узнала сразу.

Тёмно-серый, с тонкой синей полосой у края.

Она покупала его Кириллу на годовщину. Долго выбирала. Ей тогда казалось, что он не заметил, как тщательно она искала именно его оттенок синего — под его глаза, которые зимой становились почти стальными.

Кирилл носил этот шарф редко. Говорил, что слишком хороший, жалко.

Жалко.

Алина увеличила фотографию. Пальцы уже не дрожали. Они стали ледяными.

Света наклонилась ближе.

— Что?

— Это его шарф.

— Ты уверена?

Алина посмотрела на неё.

— Я покупала его.

Света выругалась тихо и грязно.

Алина продолжала смотреть на фотографию.

До этого момента Вера была женщиной у отеля, женщиной в школе, женщиной с камерой. Теперь она стала женщиной, в чьём пространстве лежали вещи Кирилла. Не случайно забытый чек. Не чужой запах на воротнике. Вещь. Домашняя, тёплая, почти интимная.

Шарф, который должен был висеть в их прихожей.

Часть её выбора. Её подарка. Её любви.

В чужом кадре.

Алина закрыла ноутбук.

Света осторожно спросила:

— Что ты будешь делать?

Алина долго молчала.

За стеной кто-то смеялся. В соседней квартире шла жизнь, не знающая, что за тонкой перегородкой женщина сидит за кухонным столом и впервые понимает: измена — это не когда муж поцеловал другую. Это когда твои вещи, твои слова, твои годы начинают появляться в чужой жизни как декорации.

— Пока ничего, — сказала она.

— Алин…

— Я сказала — пока.

Она встала, подошла к окну.

Внизу по двору шла женщина с детской коляской. Мужчина держал над ней зонт. Они двигались медленно, почти синхронно, как люди, которым не нужно доказывать прохожим, что они вместе.

Алина подумала, что ещё вчера могла бы позавидовать такой простой сцене.

Сегодня она уже никому не верила на расстоянии.

На столе снова завибрировал телефон.

Света посмотрела на экран первой.

— Кирилл.

Алина не обернулась.

— Не бери.

Телефон замолчал. Через секунду пришло сообщение.

Света прочитала вслух, не спрашивая разрешения:

— «Нам надо договориться, что говорить людям. И Матвею».

Алина закрыла глаза.

Договориться.

Вот чего он хотел теперь. Не правды. Не покаяния. Не боли, которую нужно выдержать рядом.

Версию.

Удобную, аккуратную, пригодную для людей.

Она подошла к столу, взяла телефон и впервые за утро написала ему ответ:

С людьми договаривайся сам. Матвею мы будем говорить правду. Насколько он сможет её вынести.

Она отправила сообщение и почувствовала странное спокойствие.

Не облегчение. Нет.

Скорее, первую тонкую нитку внутри, которая натянулась там, где вчера всё оборвалось.

Света смотрела на неё внимательно.

— Ты сейчас очень страшная.

— Хорошо.

— Для кого?

Алина снова открыла ноутбук.

На экране появился профиль Веры Ланской. Мягкий свет. Чужие семьи. Чужое счастье. Чужой шарф.

— Пока не знаю, — сказала Алина. — Но я хочу узнать о ней всё.

И нажала на первую фотографию.

Глава 5. Первая ложь

К вечеру квартира стала слишком маленькой.

Не по метрам — их было достаточно: спальня, детская, кухня-гостиная, два санузла, лоджия, где Кирилл когда-то мечтал поставить кресло и читать по воскресеньям. Места хватало для мебели, игрушек Матвея, коробок с зимней обувью, запасов круп, старых фотографий и даже для молчания.

Но для правды места не осталось.

Она стояла везде. У кухонного стола. У двери в спальню. Между чашками. На спинке стула, где раньше висел шарф Кирилла — тот самый, серый, с тонкой синей полосой, теперь найденный Алиной на фотографии Веры.

Алина весь день то открывала ноутбук, то закрывала. Профиль Веры Ланской будто светился даже сквозь чёрный экран. Семейный фотограф. Мягкий свет. Чужие дети. Чужие жёны. Чужие мужья, которые на снимках обнимали своих женщин так, будто никогда не врали им по дороге домой.

Света уехала ближе к пяти, оставив после себя запах кофе, недоеденный круассан и тревожную фразу:

— Только не дай ему сделать из тебя виноватую. Они это умеют. Сначала изменят, потом расскажут, как им было одиноко рядом с твоей кастрюлей борща.

Алина тогда почти усмехнулась. Борща в доме не было давно. Были гречка, макароны, куриные котлеты для Матвея и контейнеры с едой, которую она готовила в воскресенье на три дня вперёд, чтобы не сойти с ума среди работы, школы, кружков, счетов и вечного «мам, а где мои носки».

Но Света была права в главном: Кирилл уже начал.

Он начал не с оправданий даже. С поиска места, куда можно переложить часть тяжести. На неё. На брак. На усталость. На годы, где они оба молчали, но только он почему-то решил, что молчание даёт право на чужие губы.

В половине седьмого Алина забрала Матвея с робототехники. Он был возбуждённый, пах пластиком, клеем и школьной столовой, рассказывал про моторчик, который «почти заработал, но потом задымился не сильно». Она слушала, кивала, улыбалась в нужных местах.

У подъезда Матвей вдруг спросил:

— А папа сегодня будет дома?

Алина замедлила шаг.

— Думаю, да.

— А он опять будет спать на диване?

Вопрос был произнесён без обвинения, но ударил сильнее любого крика.

Алина остановилась перед стеклянной дверью подъезда. В отражении она увидела себя и сына: женщина в тёмном пальто, мальчик с рюкзаком, мокрый двор за спиной. Снаружи — обычная семья. Только внутри этой картинки уже не было семьи, а была попытка удержать её форму, чтобы ребёнок не порезался об края.

— Пока да, — сказала она.

— Почему?

Она присела перед ним, прямо на холодную плитку у входа. Мимо прошла соседка с пакетом из супермаркета, посмотрела на них, отвела взгляд. Алина сделала вид, что не заметила.

— Мы с папой поссорились.

Матвей нахмурился.

— Из-за меня?

— Нет.

— Точно?

— Точно.

Он смотрел недоверчиво. Дети всегда оставляют себе щель для вины, даже когда взрослые запирают дверь.

— Ты не виноват ни в чём, — сказала Алина твёрже. — Слышишь?

Матвей кивнул, но по глазам было видно: услышал, не поверил.

Дома Кирилл уже был.

Его пальто висело в прихожей, ботинки стояли аккуратно у стены, портфель — на банкетке. Он всегда разбрасывал вещи, когда приходил расслабленным. Сегодня всё лежало слишком правильно. Как в квартире, где ждут обыска.

Из кухни пахло жареным луком.

Алина остановилась.

Кирилл готовил.

Это было так не вовремя, что захотелось смеяться. Или кричать. Он резал овощи, стоял у плиты, делал вид, что ещё можно вернуться в какой-то безопасный бытовой язык: ужин, тарелки, «помой руки», «Матвей, не тащи конструктор на стол».

— Привет, командир, — сказал Кирилл сыну. — Как мотор?

— Почти взорвался.

— Значит, наука была настоящей.

Матвей улыбнулся, но осторожно. Потом посмотрел на Алину, будто спрашивая разрешения радоваться отцу.

Это было невыносимо.

— Иди мой руки, — сказала она мягко.

Когда сын ушёл в ванную, Алина вошла на кухню.

Кирилл стоял спиной. Белая футболка, домашние штаны, лопатка в руке. На секунду она увидела то, что могла бы быть их жизнью, если бы вчерашнего видео не существовало. Муж готовит ужин. Жена приходит с ребёнком. Вечер. Свет над столом. Мокрые окна. Простая, обычная, почти счастливая сцена.

Только теперь эта сцена казалась декорацией, которую кто-то поставил поверх обломков.

— Ты решил приготовить ужин? — спросила она.

Кирилл не обернулся сразу.

— Подумал, ты устала.

— Вчера ты тоже так думал?

Он выключил плиту.

— Алина.

— Что?

— Не надо так при Матвее.

— При Матвее я молчу. Именно это меня и пугает.

Он повернулся. Лицо у него было уставшее, но собранное. Он явно готовился. Репетировал. Возможно, по дороге домой, в машине. Возможно, в лифте. Возможно, всё то время, пока она смотрела на шарф в чужом кадре.

— Я хочу поговорить нормально, — сказал Кирилл.

— Нормально уже не получится.

— Тогда честно.

Алина посмотрела на него.

— Начни.

Он сглотнул.

— После ужина.

Она чуть усмехнулась.

— Конечно. Сначала семейные котлеты, потом семейная катастрофа.

— Я не пытаюсь сделать вид, что ничего не случилось.

— Ты готовишь рагу.

— Я не знаю, что ещё делать!

Он сказал это громче, чем хотел. Из ванной тут же донеслось:

— Мам?

Алина закрыла глаза.

— Всё нормально. Мой руки.

Кирилл провёл ладонью по лицу.

— Прости.

— Кому из нас?

Он не ответил.

Ужин прошёл мучительно.

Матвей старался говорить больше обычного. Рассказывал про робота, который «если доделать, сможет возить печенье», про одноклассника Глеба, который сказал, что инженеры богаче космонавтов, про то, что в пятницу можно принести поделку. Кирилл слушал внимательно. Даже слишком внимательно. Алина видела, как он цепляется за каждую детскую фразу, как за возможность ещё немного побыть хорошим.

После ужина Матвей спросил:

— А можно папа сегодня почитает?

Алина замерла.

Кирилл тоже.

— Конечно, — сказала она.

Потому что нельзя было наказывать ребёнка отсутствием отца за грехи мужа. Она повторяла это себе, пока убирала со стола. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Даже если очень хочется сделать больно тому, кто сделал больно тебе.

В девять двадцать Матвей уснул.

Кирилл вышел из детской тише обычного и прикрыл дверь. Алина ждала его на кухне. Перед ней лежал ноутбук, открытый на фотографии Веры. Не профиль, не лицо. Только тот снимок с подоконником, книгой и шарфом.

Кирилл вошёл и сразу увидел.

Его лицо изменилось так быстро, что Алина поняла: он узнал кадр.

— Это не то, что ты думаешь, — сказал он.

Она даже не улыбнулась.

— Кирилл, у тебя закончились новые фразы?

Он сел напротив. Медленно. Осторожно, будто стул мог провалиться.

— Я был у неё.

Слова прозвучали тихо.

Алина ждала, что ей станет хуже. Но хуже уже было. Теперь боль просто меняла форму: из острой становилась глубокой, тяжёлой, почти неподвижной.

— Когда?

— Несколько раз.

— После работы?

Он кивнул.

— Когда я звонила и спрашивала, купишь ли ты молоко?

Он закрыл глаза.

— Да.

— Когда Матвей ждал тебя на тренировке?

— Алина…

— Я спрашиваю.

— Да. Один раз.

Она кивнула. Очень спокойно.

— Хорошо.

— Ничего хорошего.

— Нет, хорошо. У фактов хотя бы есть края. Их можно держать. Ложь — скользкая.

Кирилл смотрел на свои руки.

— Я не хотел этого.

— Не хотел чего? Её? Меня обмануть? Попасться?

Он поднял глаза.

— Я не хотел разрушать семью.

Алина почувствовала, как внутри вспыхнула злость.

— Каким интересным способом ты её сохранял.

— Я знаю, как это звучит.

— Нет. Не знаешь. Потому что если бы знал, молчал бы.

Он откинулся на спинку стула.

— Ты хочешь, чтобы я просто сказал: я сволочь, ты святая, всё просто?

— Нет. Я хочу, чтобы ты не прятал измену в сложность.

Кирилл вдруг посмотрел на неё почти с отчаянием.

— Но это было сложно!

Она замолчала.

Он вцепился в это молчание, как в разрешение.

— Ты думаешь, я проснулся однажды и решил: пойду разрушу всё? Нет. Это копилось. Годами. Я приходил домой и чувствовал, что меня здесь нет. Ты всё знала лучше. Что нужно Матвею, что нужно купить, куда ехать, сколько платить, когда мне к врачу, когда к твоей маме, когда к моей. Ты не спрашивала, хочу ли я. Ты ставила меня в расписание.

Алина слушала.

С каждой его фразой ей становилось не больнее — яснее.

— Я пытался говорить, — продолжил он. — Но ты всегда была уставшая. Всегда на телефоне. Всегда в делах. Если я начинал, ты говорила: «Кирилл, давай потом». А потом не наступало.

Она медленно провела пальцем по краю чашки.

— И тогда наступила Вера.

Он вздрогнул от имени.

— Она меня слушала.

Вот оно.

Та самая простая, почти жалкая фраза, ради которой рушат браки: «она меня слушала».

Алина посмотрела на него внимательно. Впервые за эти дни не как жена на изменника, а как человек на человека, который настолько долго копил свою обиду, что решил сделать из неё право.

— А ты меня слушал? — спросила она.

Кирилл молчал.

— Когда я говорила, что не вывожу? Когда просила заехать за Матвеем, потому что у меня совещание? Когда плакала в ванной после разговора с твоей матерью? Когда говорила, что мне страшно, потому что я перестала чувствовать себя женщиной? Ты слушал?

Он потер переносицу.

— Ты не говорила так.

— Говорила. Просто без красивого света и чужой камеры.

Он вздрогнул. Попала.

Алина наклонилась чуть ближе.

— Ты не искал женщину, которая тебя слушает, Кирилл. Ты искал женщину, перед которой не нужно было отвечать за грязную посуду, ипотеку, больного ребёнка, мою усталость и собственные обещания.

— Это несправедливо.

— Возможно. У меня сегодня второй день несправедливости. Привыкай.

Он вдруг резко выдохнул и сказал:

— Ты даже не заметила, как я исчезал.

Фраза повисла между ними.

Алина застыла.

Вот теперь стало больно по-настоящему.

Не потому что он сказал неправду. В этой фразе была часть правды. Маленькая, колючая, стыдная. Она действительно не всегда замечала. Не потому что не любила. Потому что жизнь давно превратилась в список задач, где нежность оказывалась между оплатой продлёнки и записью к стоматологу.

Но он произнёс это не как признание общей беды.

Он произнёс это как обвинение.

И в этот момент Алина поняла, что предательство иногда начинается не с чужой женщины. А с фразы, в которой твою боль используют как алиби.

— Может быть, — сказала она тихо.

Кирилл поднял голову, будто не ожидал.

— Что?

— Может быть, я действительно не заметила, как ты исчезал.

На его лице мелькнула надежда. Глупая, преждевременная.

Алина продолжила:

— Но ты заметил. И вместо того чтобы сказать: «Алина, я исчезаю», ты нашёл место, где тебя будут искать без меня.

Надежда погасла.

— Я виноват, — сказал он после паузы.

— Да.

— Но ты тоже…

— Нет.

Он замолчал.

Алина впервые за вечер повысила голос — не сильно, но достаточно, чтобы слово ударило.

— Не сейчас. Не этой фразой. Не в этой кухне. Не после видео, не после шарфа в её квартире, не после того, как ты рассказывал людям, что мы почти развелись.

Кирилл побледнел.

— Я не рассказывал людям.

— Полина сказала обратное.

— Полина? Господи, да она выдернула…

— То есть рассказывал.

Он отвернулся.

— Я сказал однажды, что у нас сложный период.

— А она почему-то поняла, что я уже почти бывшая жена.

— Я не отвечаю за чужие фантазии.

— Зато прекрасно отвечаешь за свои. В твоей фантазии я была холодной, брак мёртвым, ты свободным, а Вера — спасением.

Кирилл встал и прошёлся по кухне.

— Ты хочешь, чтобы я ушёл?

Алина не ответила сразу.

Этот вопрос должен был прозвучать страшно. Но он прозвучал почти бытово. Как «выкинуть мусор?» или «закрыть окно?».

Хотела ли она?

Да. Нет. Не знала. Хотела, чтобы он исчез из кухни. Хотела, чтобы он остался и объяснил так, чтобы стало не больно. Хотела вернуть вчерашнее утро, где самым страшным было пятно от какао на рубашке Матвея. Хотела ударить его. Хотела, чтобы он обнял её. Ненавидела себя за последнее.

— Сегодня ты спишь в гостиной, — сказала она. — Завтра решим.

— Матвей спросит.

— Он уже спросил.

Кирилл закрыл глаза.

— Что ты сказала?

— Что мы поссорились.

— Алина…

— Я не сказала ему про Веру, если ты об этом.

Он вздрогнул.

И этого вздрагивания хватило.

Слишком быстро. Слишком резко.

Алина прищурилась.