Вернуть семью. Игра на чувствах

— Ян, выбирай.

Всё это время чувствую взгляд, исходящий от Бойцова.

— Мне не нужно, я кофе выпью. — озвучиваю, глядя на сына.

Когда уже улеглись эмоции и Саша не занимает нас рассказами, потому что всё рассказал по дороге, мне становится не по себе. Я не хочу находиться рядом с ним. И в то же время не хочу, чтобы сын почувствовал моё состояние. Из-за своих чувств я не вправе портить ему праздник.

— Понял, — слышу голос Влада, а затем он щелчком подзывает официанта.

— Слушаю вас.

— Нам пасту карбонара, гаспачо, Дорадо в трюфельном соусе и тартар из тунца. По напиткам — эспрессо и капучино, молочный коктейль с бананом.

Усмехаюсь, снова понимая, что Влад и не собирается услышать меня. Даже в таком банальном вопросе. Саша в это время занят детским кроссвордом в раскраске, которую здесь выдают всем детям.

Официант проверяет заказ, а после озвучивает время подачи и уходит.

Поднимаю взгляд на Владислава.

— Можешь не смотреть на меня так. — тут же говорит он: — Ты похудела, — констатирует он: — Совсем о себе не заботишься.

Слова вызывают улыбку. Но не ту, с которой бы женщина уличила в этих словах заботу.

— На сегодняшний день это не твоя обязанность, — говорю ему чуть тише.

— Пусть так, — он кивает, переводя глаза на сына: — Но что если я хочу этого?

Прикрываю глаза, отворачиваясь к панорамному окну. Сколько уже можно ходить по мне? Как долго он будет это делать?

Не хочу даже отвечать и разводить вновь этот бессмысленный разговор. Пусть думает что хочет.

Молчание между нами затягивается, и пусть ребёнок не видит этого немого напряжения, после того нашего разговора, я думаю, он всё равно понимает.

Саша увлекает Влада разговором про карате и создаются ощущение, что сын будто ждал этих моментов всё это время. Они говорят на одном языке. Несмотря на то, что я пыталась тоже вникнуть. Даже читала значения терминов и правила, я — не то, что сыну было нужно.

Когда официант идёт в нашу сторону с подносом, то вижу, как за его спиной показывается фигура женщины. Я помню её, она вроде бы менеджер ресторана или что-то в этом роде. Мы не знакомы, но раньше, когда мы здесь нередко ужинали, я видела.

Её глаза прищуриваются, а затем вижу, как алые губы расплываются в улыбке.

Хмурюсь, потому что она уверенно шагает в сторону нашего стола.

Официант тем временем расставляет блюда, а когда он удаляется, её точечная фигура возникает прямо около нас.

— Владислав Николаевич, вот так сюрприз, — несмотря на обращение, ощущение, что она говорит это для видимости: — Я уж думала, вы забыли про нас… — и от чего-то кажется, что это "нас" абсолютно не про ресторан.

Глава 16

Остатки пасты уже остыли, суп превратился в подкрашенную воду, а рыба кажется куском пластика. Я отодвигаю свою чашку с недопитым эспрессо, чувствуя, как каждый мускул на моём лице застыл в маске вежливого безразличия.

Саша, сияющий и довольный, допивает молочный коктейль, рисуя усы на своей верхней губе.

Он счастлив. Абсолютно и безраздельно.

И этот его детский, чистый восторг от того, что мы здесь вместе, единственное, что удерживает меня от того, чтобы встать и уйти, оставив Влада одного с его победным ужином.

Но иллюзия должна когда-то закончиться. Рано или поздно.

— Сашенька, — голос мой звучит хрипло, и я прочищаю горло, стараясь придать ему нежности. — Я видела, здесь есть детская комната. Хочешь пойти, поиграть? Там, кажется, и конструкторы новые, и машинки.

— А вы? — спрашивает он осторожно.

— Мы побудем тут, поговорим, — улыбаюсь я. — Взрослые дела. Иди развейся. Ты сегодня большой молодец, заслужил отдых.

Он ещё секунду колеблется, но желание поиграть в новом месте побеждает. Соскальзывает с дивана и, кинув нам на прощание счастливую улыбку, бежит в указанном мной направлении.

И вот мы остаёмся одни.

Влад откинулся на спинку дивана, его поза по-прежнему расслаблена, но я вижу, как напряжены его пальцы, сжимающие край стола. Он ждёт. Ждёт, когда я начну. Ждёт скандала, порции упрёков.

Но во мне нет сил на скандал. Есть только усталость. Смертельная, всепоглощающая усталость.

Поднимаю на него глаза. Он смотрит на меня пристально, с тем самым хищным, изучающим взглядом, который когда-то заставлял меня трепетать, а сейчас лишь вызывает тошноту.

«Не дай ему уйти в оборону, не дай перевести всё в шутку или в гнев», — молю я саму себя. Внутри всё сжимается в один тугой, болезненный комок.

— Влад, — начинаю я. — Я хочу знать. Только честно. Без уловок, без оправданий.

Он медленно поднимает вопросительно бровь.

— Сколько их было? — выдыхаю я. Слова вырываются против моей воли, горькие, с привкусом старой боли. — На самом деле. Не та одна, на даче. А до неё? За всё время. За наш брак.

Он отводит взгляд, его пальцы начинают барабанить по столешнице. Нервный, отрывистый стук. Раздражающий до ужаса.

— Яна, — он старается сделать голос мягким, успокаивающим, но сквозь эту фальшивую мягкость пробивается сталь. — Зачем тебе это? К чему эти цифры? Это ничего не изменит.

— Для меня изменит! — мой голос срывается, становится выше. Я с силой сжимаю кулаки под столом, впиваясь ногтями в ладони. Боль помогает собраться. — Я хочу понять масштаб. Хочу понять, насколько глубоко меня… нас… предали. Или для тебя это просто статистика?

Он тяжело вздыхает, проводит рукой по лицу. Играет в усталого, измученного нелепыми претензиями мужчину.

— Не было там никакого масштаба, — начинает он, и в его тоне слышится раздражение. — Не было никаких отношений, Яна. Никаких чувств. Никто из них не значил для меня ничего. Это был просто… секс. Физиология. Снятие напряжения. Понимаешь?

Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу настойчивое требование понять и принять. Принять эту простую, мужскую логику.

А я не понимаю. И принять не могу.

Просто секс…

Всего два слова. А ранят больнее, чем если бы он сказал, что влюблялся в каждую.

Потому что это значит, что наш брак, нашу любовь, нашу семью он променял на… на ничего. На пустоту. На биологический акт.

Горькая усмешка сама вырывается у меня из груди. Я качаю головой, глядя на него с отвращением и жалостью одновременно.

— И тебе от этого легче, да? — шепчу я. — Убедить себя, что это была не измена, не предательство, а просто «физиология». Что ты не вкладывал в это душу, значит, и вины нет. Удобная позиция.

— Я не говорю, что вины нет! — он повышает голос, и несколько посетителей за соседними столиками оборачиваются на нас. — Я говорю, что не было любви! Никто из них не был тобой! Я всегда возвращался к тебе. Вы с Сашей были моей семьёй. И ей будете всегда.

— Возвращался? — перебиваю я, и голос мой теперь звенит, как натянутая струна. — Ты приходил ко мне в постель после них? Целовал меня, говорил, что любишь, строил планы на наш дом, нашу жизнь… а в голове у тебя ещё были воспоминания о том, как ты снимал напряжение с другой? И ты думаешь, мне от этого легче? Думаешь, мысль, что это для тебя было пустым местом, ничего не значащим трением тел, делает мою боль меньше?

Я задыхаюсь. Слёзы подступают к горлу, но я яростно их глотаю.

— Мне от этого в миллион раз хуже, Влад! Потому что, если бы ты полюбил другую… это хоть как-то можно было бы понять. Сильное чувство, ослепление… но это… это просто грязь. Дешёвка. И ты впустил эту грязь в нашу жизнь. В наш дом. В постель, где мы спали с тобой! Ты обесценил всё, что у нас было. Все наши годы, наши усилия, наши мечты о том доме… всё это оказалось дешевле, чем несколько минут с какой-то случайной физиологией!

Я почти кричу. Грудь разрывается от боли, от невыносимой горечи. Перед глазами плывёт.

Он смотрит на меня, и на его лице наконец-то появляется что-то, кроме раздражения и уверенности. Что-то похожее на растерянность. Кажется, он впервые осознаёт, что его логичные объяснения не работают. Не заживляют рану, а лишь сыплют на неё соль.

— Яна… — он тянет ко мне руку через стол, но я резко отдёргиваю свою, как от огня.

— Не трогай меня, — шиплю я. В глазах темнеет от ненависти и отвращения. — Никогда. Слышишь? Никогда больше не касайся меня. Твои прикосновения для меня теперь… они осквернены. Я чувствую на себе следы всех этих женщин. Мне противно.

Он медленно убирает руку. Его лицо становится каменным, непроницаемым. Защита. Всегда защита. Никакого раскаяния. Никакого настоящего «прости».

— Хорошо, — говорит он холодно. — Не буду касаться.

— И о встречах с сыном, — продолжаю я, заставляя себя говорить чётко, хотя внутри всё дрожит, — мы поговорим позже. Не сейчас. Я не могу сейчас. Я должна… я должна всё это переварить. Усвоить этот новый масштаб твоего падения. Я пришлю тебе сообщение. И ты будешь общаться с Сашей только тогда, когда это буду позволять я. Понял?

Он молчит. Смотрит на меня с тем самым взглядом, от которого раньше замирало сердце, таким тяжёлым, стальным, полным скрытой угрозы.

— Ты не можешь диктовать мне условия общения с моим сыном.

— А ты попробуй пойти против, — парирую я с ледяной яростью. — Попробуй. И узнаешь, на что способна мать, защищающая своего ребёнка от тлетворного влияния. Ты думаешь, после всего, что ты натворил, суд будет на твоей стороне? После того как ты бросил его на полтора года? После того как твоя физиология привела к развалу семьи? Дерзай.

Мы смотрим друг на друга через стол, как два врага на поле боя. Ни любви, ни нежности, ни даже сожаления. Только ненависть, боль и взаимное уничтожение.

С меня достаточно. Более чем.

Резко встаю. Стул с грохотом отъезжает назад. Я не смотрю на него больше. Оборачиваюсь и иду к детской комнате. Ноги ватные, подкашиваются, но я иду, выпрямив спину.

Захожу внутрь. Саша увлечённо строит башню из огромного мягкого конструктора. Увидев меня, он сияет.

— Мам, смотри!

— Молодец, сынок, — говорю я, и голос мой дрожит. Я подхожу, беру его за руку. — Но нам пора. Уже поздно. Завтра в школу.

— А папа? — он оглядывается, ищет глазами Влада.

— Папа остаётся. Попрощайся.

Он нехотя машет руку в сторону зала, потом позволяет мне надеть на него куртку. Я чувствую его недоумение, его разочарование, но сейчас я не в силах его утешить. Мне бы само́й не развалиться на части.

На улице холодно. Я усаживаю Сашу на заднее сиденье, пристёгиваю. Сажусь за руль. Руки трясутся так, что я с трудом вставляю ключ в замок зажигания.

Завожу машину. И только когда выезжаем на пустынную дорогу, когда в зеркале заднего вида исчезает освещённый фасад ненавистного ресторана, я позволяю себе расслабиться.

По щекам, ручьям текут слёзы. Тихие, горькие. Я смахиваю их тыльной стороной ладони, чтобы Саша не увидел.

— Мама, ты плачешь? — доносится с заднего сиденья испуганный голос.

— Нет, сынок, — отвечаю я, давясь собственным враньём. — Это просто дождь на лобовом стекле. Не переживай. Мы скоро будем дома.

Глава 17

— Ян привет, потерялись мы как-то, — Слышу улыбку в голосе Матвея.

— Навалилось, — отвечаю, держа телефон ухом: — Извини, не перезвонила тебе.

Он как-то звонил, но было не до того. А перезвонить я действительно забыла.

— Проехали, — озвучивает он: — Что вечером делаешь?

— Смотря что предлагаешь, — пытаюсь я шутить: — Учитывая мои условия.

— Я помню про Саньку твоего, сможешь вырваться?

— Если сегодня, то получится, он будет с отцом.

Слышу довольный возглас Матвея: сама не понимаю, хочу ли этой встречи или нет. Но с другой стороны, мне необходимо развеяться. Отпустить всё за бокалом вина, и получить дозу мужского внимания.

— В шесть буду, — Матвей прикидывает время, и я таки соглашаюсь.

Смотрю на часы, у меня в запасе часа три, чтобы привести себя в порядок. Влад немного притих после того ужина. Полагаю, его внезапная знакомая менеджер не входила в планы, а потому он вынужден был принять мои слова тогда.

Но если бы эта женщина не появилась, намекая на близкое знакомство с моим мужем, то он сто процентов спорил, и более того, вновь пытался бы задавить меня своим авторитетом. Которого, к слову, больше нет, но он упорно продолжает считать, что это не так.

Позволяю себе понежиться в ванной. Прикрыв глаза, попытаться, забыть, что этот человек вернулся в нашу жизнь. Затем поиск подходящего наряда поистине поднимает настроение. Я давно уже не выглядела женственной даже в своих глазах. Всегда выбор удобного набора вещей, потому что-то на складе фасуешь наборы, то бежишь за ребёнком в школу, потом ведёшь на занятия. В общем, джинсы, брюки, легинсы…что-нибудь в чём будет удобно.

Поэтому сейчас я даже с неким трепетом предвкушения смотрю на платья, которые пылятся на вешалке. Прикладываю бордовое коктейльное платье к лицу. Неплохо, но короткий рукав сейчас кажется неуместным. Потому тянусь за чёрным платьем с длинными, широкими рукавами, но юбкой выше колена. Выглядит немного раскрепощённо, но как будто душа именно этого и хочет.

Выбираю его, довольная тем контрастом, что создают цвет волос и самого платья. Сами волосы оставляю струящимися лёгкими волнами по спине, макияж мой привычный минимум, лишь поярче румяна и губы.

Готовая и довольная отражением в зеркале я накидаю пальто, и, ответив на сообщение Матвея, я выхожу.

Влад должен привезти Сашу в десять, и сын перед разговором с Матвеем дал понять, что занят играми.

— Привет, — сажусь в машину к Матвею, улыбаясь мужчине.

— Здравствуй, — он скользит взглядом, по ногам, что не скрыты полами пальто.

Отмечаю, что сделала верный выбор, и тяну губы в улыбке. Матвей наклоняется ближе, оставляя нежный поцелуй на губах.

— Вау, — шепчет он.

— Куда поедем? — пристёгиваю ремень.

Сейчас я не женщина в разводе, делящая ребёнка с отцом, а та, кто хочет элементарного внимания, разговоров ни о чём, комплиментов и ласки.

— По плану ресторан, но… — снова взгляд Мирона падает на ноги, а я усмехаюсь.

Он тоже улыбается, заметив, что я оценила его шутку. Поверхностный разговор о делах, о том, как кто проводил это время, что мы не виделись, пока едем до ресторана.

Меня устраивает, что нам сейчас легко, и даже когда мы уже садимся в небольшом уютном ресторане русской кухни, мы всё равно не затрагиваем сложные темы.

Ни о том моменте в кафе, ни о том, что чувствовал Матвей и как вообще дальше видит наши отношения. Мне не нужно сейчас усложнять. Полагаю, он это понимает и потому молчит.

— Как там отец Саши? Всё ещё донимает? — только мысль проносится в моей голове, как звучит этот вопрос.

— Ты хочешь испортить настроение нам обоим?

— Да, ты права, — тут же отвечает Матвей, аккуратно разрезая мясо: — Я из вежливости хотел узнать…

То, что он говорит, вызывает лёгкий шок, но я стараюсь не обращать на это внимание. Делаю глоток вина, наслаждаясь тем, как всё тело, что всё время с момента возвращения Влада, было натянуто, словно пружина, расслабляется.

— У меня, кстати, есть билеты на хоккей, не хочешь составить компанию? Там все парами будут, может, и ты…

— Да, конечно, — не даю даже договорить ему: — Я с радостью.

Мужчина кивает, дальше мы обсуждаем, когда это будет, и я уже мысленно делаю пометку включить эту дату в график встреч Саши с Владом, который я составила.

В момент, когда нам приносят десерты, я слышу, как вибрирует телефон в сумочке.

— Сашенька, сынок, всё хорошо? — тут же спрашиваю, только увидев, кто, звонит.

— Нет, я просто хотел узнать, ты дома?

— Пока ещё нет, по делам, а ты уже хочешь домой?

Пытаюсь понять посыл ребёнка, но он тут же отмахивается и говорит, что папа его привезёт чуть позже. Это немного нервирует, потому что опять он нарушает договорённости, но я делаю скидку на то, что возможно Саша и сам причастен. Потому что уж если разыграется, то всё.

— Всё нормально? — киваю Матвею.

Ближе к девяти, я говорю Матвею, что у меня ограничения, и пусть немного недовольно, но он всё же относится с пониманием.

— До матча надо как-нибудь увидеться, — когда мы идём к машине, он останавливается, обнимая меня за талию: — Я соскучился, на самом деле.

Кладу руки ему на плечи и улыбаюсь. Лёгкое опьянение оставляет меня в приятном, спокойном послевкусии этого вечера.

— Да, если я правильно понимаю твой намёк, — он усмехается и касается губ.

— Правильно понимаешь, получится в выходной как-нибудь пораньше улизнуть? — спрашивает он.

— Давай созвонимся, и я постараюсь что-нибудь придумать.

Мой ответ его устраивает, а я сейчас не хочу забивать голову этим. Напротив, мне хочется просто наслаждаться каждой секундой ощущения, что всё хорошо и легко.

Доезжаем до моего дома минут за сорок и ещё какое-то время позволяем себе целоваться как подростки.

— Яна, Яна, — хрипит Матвей: — Что творишь… — качает он головой, а я улыбаюсь в ответ.

Флиртуя, посылаю ему воздушный поцелуй и выхожу из машины с лёгким смехом. Машина, тут же посигналив, отъезжает, а я иду по дорожке к подъезду, потому что здесь не подъехать. Только когда я уже подхожу, вижу, как около дверей каменной статуей стоит Влад…и в довесок ко всему рядом с ним застыл и мой сын.

Глава 18. Владислав

Звонок с последнего урока режет тишину школьного коридора, и мое сердце сжимается в странном предвкушении.

Стою среди других родителей, в основном мамочек, и чувствую себя чужим. Они косятся на меня украдкой, шепчутся. Наверное, помнят, что я исчез, а теперь вот вернулся.

Пусть шепчутся. Мне плевать. Я здесь ради сына.

Двери распахиваются, и поток детей выплескивается в коридор. Глаза цепляются за каждую маленькую фигурку, ищут именно его.

Сашка идет, опустив голову, волочит рюкзак за лямку, будто он пудовый. Снова эти дурацкие наушники в ушах. Снова этот отстраненный вид.

— Саш! — голос ломается и звучит хрипло.

Он поднимает голову.

Глаза, мои глаза, такие же серые и упрямые, расширяются.

Сначала недоверие, потом ошеломление, и… да, черт возьми, да!

В них вспыхивает искорка. Быстрая, как взмах крыла колибри, но я ее поймал.

— Па? Ты что здесь?

— Забрал тебя. Хочешь провести время вместе?

Он пожимает плечами, пытаясь сохранить маску безразличия, но я вижу, как уголки его губ дёргаются.

Он хочет улыбнуться. Мой мальчик хочет улыбнуться.

— Мама разрешила?

Вопрос как ножом под дых.

Мне просто необходимо больше времени с сыном… Потому что, черт возьми, чувствую вину перед ним. Да и перед Яной тоже.

— Разрешила.

— Куда поедем? — уже оживленнее спрашивает он, позволяя мне взять его рюкзак.

— Куда хочешь. В тот ТЦ, с игровыми автоматами и лабиринтом. Помнишь?

— Помню! — теперь он не скрывает улыбки.

Эта улыбка греет меня изнутри, растапливает кусок льда, что врос в груди за эти полтора года.

Я столько всего пропустил. Его первые победы, первые шишки, его рост, не только физический, но и вот этот, внутренний. Я был слепым идиотом.

Веду его к машине, открываю дверь. Он залезает на сиденье, я же сажусь за руль, сжимаю его так, что костяшки белеют. Нужно держать себя в руках. Не спугнуть этот хрупкий мостик, что мы только начали наводить.

По дороге до центра Сашка тараторит о школе, о друге Мише, который съел муху на спор, о новой игре.

Я слушаю. Впитываю каждое слово. Раньше этот лепет раздражал, казался фоном. Теперь иначе.

Я киваю, задаю вопросы, и он расцветает от моего внимания.

Черт, как же я мог променять это на пустоту офисных стен и случайных постелей?

В торговом центре шумно, ярко, пахнет попкорном и сладкой ватой. Сын, как ракета, несется к игровой зоне. Я иду следом, чувствуя себя слоном в посудной лавке среди этой суеты. Но ради его сияющих глаз я готов быть кем угодно.

Меняю деньги на жетоны. Отдаю ему целую горсть. Он смотрит на меня, как на волшебника.

— Па, ты уверен?

— Абсолютно. Гуляй.

Он ныряет в лабиринт, исчезая в сетках и шариках. Я остаюсь снаружи, прислонившись к стене. Слежу за ним.

Вот его голова мелькает среди других. Вот он смеется, кричит что-то мальчишке.

Сожаление едкое, горькое подкатывает к горлу. Я глотаю его. Нет, сегодня не день для самобичевания.

Сын выныривает, запыхавшийся и счастливый.

— Пап, давай на гонки!

Мы идем к симуляторам.

Садимся рядом. Он крутит руль, а я поддаюсь. Позволяю ему обогнать себя. Его ликующий крик, когда он пересекает финишную черту первым, стоит больше, чем все мои бизнес-сделки, вместе взятые.

— Я выиграл! Я тебя обогнал!

— Да, сынок, ты лучший гонщик, — хвалю я, и сердце ноет от чего-то теплого и щемящего.

Вот оно. Простое человеческое счастье.

Почему я бежал от этого?

Почему искал чего-то еще, когда всё самое ценное было у меня под носом?

Мы идем дальше, к автоматам с кранами, где нужно схватить игрушку. Он пытается, у него не получается. Я встаю за его спиной, беру его маленькие руки в свои, руковожу джойстиком. Мы делаем это вместе. Коготь опускается, цепляет розового пони. Сашка замирает.

— Держи, па, держи!

Коготь зажимает игрушку и тащит к люку.

Успех!

Сын подпрыгивает на месте, хватает уродливого розового пони и прижимает к груди.

— Получилось! Мы сделали!

И вот, в самый пик нашего счастья, он затихает. Прижимается ко мне боком, его взгляд становится настороженным.

— Папа, — шепчет он, пряча лицо в моем джемпере. — Вон та тётя… она на нас давно смотрит. Странно смотрит.

Ледяная игла пронзает меня от темени до пят. Медленно, слишком медленно, поворачиваю голову.

В потоке людей, у колонны, стоит женщина. Высокая, худая, в дорогом пальто. Лицо мне знакомо. Слишком знакомо.

Одна из многих. Одна из тех, что были «просто физиологией». Я никогда никому ничего не обещал. И всегда обозначал границы…

Но с этой что-то не так. Она не отводит взгляд. Улыбается. Тонко и даже ядовито.

Я чувствую, как все мышцы моего тела напрягаются до хруста. Гнев, горячий и мгновенный, закипает в жилах.

Что ей нужно, блядь?

— Пап, ты её знаешь? — голос Сашки полон детского любопытства и тревоги.

Я не успеваю ответить. Она уже идет к нам. Каблуки отбивают чёткий, мерный стук по плитке.

— Владислав, вот неожиданная встреча, — говорит она, и ее голос льется как мед, намазанный на лезвие бритвы.

Я не отвечаю. Просто смотрю на нее, вжимаясь в пол, сжимая кулаки. Хочется схватить ее за горло и вышвырнуть отсюда.

Но рядом Саша.

— Здравствуйте, — вежливо говорит мой сын, воспитанный Яной.

Алёна переводит взгляд на него. Ее улыбка становится слащавой и неестественной.

— Привет, мальчик. А ты, наверное, Сашенька?

Она знает его имя. Чёрт возьми, она знает его имя!

У меня в голове всё взрывается красным светом. Я никогда не называл имени своего сына.

Саша кивает, его брови сдвинуты. Он чувствует напряжение, исходящее от меня волнами.

— А вы откуда знаете моего папу? — прямо, без обиняков, спрашивает он.

Дети всегда бьют в самую точку.

Она медленно, с театральной паузой, присаживается на корточки перед ним. Ее пальцы с длинным маникюром тянутся к его волосам, чтобы потрепать их.

Я застываю. Не могу пошевелиться.

— А я знаю твоего папу очень хорошо, Сашенька, — говорит она сладким, ядовитым голоском. — У меня от него скоро будет…

Ее рука уже почти касается его головы.

Я взрываюсь.

Мое тело срывается с места раньше, чем мозг отдает команду. Резко, почти с силой, я хватаю ее за руку выше локтя.

Кость под пальцами тонкая и хрупкая. Я слышу ее вздох, больше удивленный, чем испуганный.

— …ребенок. Твой братик или сестричка.

Она успевает. Боже, она успевает договорить.

Я вижу, как лицо Саши искажается. Сначала непонимание. Потом медленное, ужасное осознание. Его глаза, широко раскрытые, полные шока и боли, смотрят на меня. В них вопрос, на который у меня нет ответа.

Во мне всё рушится. Весь этот хрупкий мир, который я пытался выстроить за этот час, рассыпается в прах.

Я тащу ее через зал, мимо удивленных лиц, мимо игровых автоматов. Вывожу ее из детской зоны, в коридор. Отбрасываю ее руку.

Она поправляет пальто, смотрит на меня с вызовом.

— Что, Влад, не ждал?

Во рту пересыхает. Гнев душит меня, сжимает горло так, что я не могу вымолвить ни слова.

Глава 19

Так и стою напротив них неживой фигурой. Холод пробирается сквозь одежду, вызывая секундный озноб по телу. А внутри я, буквально черт возьми, зверею.

В два шага оказываюсь около них.

— Сынок, почему не дома? — присаживаюсь на корточки.

Только в этот момент сын с силой льнёт ко мне. Обнимает за шею так крепко, как никогда.