Друг отца. Оторва для майора

Наконец мы приезжаем домой. Дом – большой, холодный, пахнущий новой мебелью, дорогой полировкой и одиночеством. Я выскакиваю из машины первой, не дожидаясь, пока водитель откроет гараж. Вбегаю в дом, сбрасываю кроссовки, лечу по мраморной лестнице в свою комнату. Захлопываю дверь. Поворачиваю ключ. Звук щелчка – маленькая победа.

Слышу, как внизу хлопает дверь, как папа что-то бормочет себе под нос, явно ещё кипит. Плевать. Мне плевать.

Я падаю лицом в подушку. Пахнет моим шампунем – клубника и что-то химическое от розовой краски. Запах бунта, который закончился позором и этим безобразным разговором в машине.

Наконец даю волю слезам. Реву от обиды и злости в подушку, не понимая, почему отец так жесток ко мне, почему считает, что может мною командовать и решать за меня?..

Когда нескончаемый поток слез заканчивается, обессилено лежу и бесцельно пялюсь в потолок. Затем мой взгляд падает на прикроватную тумбочку, где стоит фотография матери.

Я хорошо её помню, и в груди сильно тянет каждый раз, когда смотрю на это фото. Я так безумно скучаю по ней. Без неё, кажется, никто в целом мире меня не понимает. И не хочет понимать, какая я есть.

Мама умерла, когда мне было двенадцать. Тогда рак уже пожирал остатки её сил, и она сильно мучилась от боли. Но на фото она вечно молодая и вечно улыбчивая. Мне нравится, что я похожа на нее. Я знаю, что они с отцом очень сильно любили друг друга. Вместе поднимались с низов, так сказать, она поддерживала любой его шаг. Всё, чего он добился, он делал для неё, для нас. А потом выяснилось, что у неё рак желудка. Обнаружили его уже на поздней стадии…

Отец до последнего дня её жизни заботился о ней и долго горевал, когда её не стало. Тогда я была абсолютно разбита и толком не понимала, каково ему. Я была девочкой-подростком, которая лишилась матери и эгоистично нуждалась во внимании отца. Поэтому устраивала всякие бунтарские штучки. А он только глубже уходил в себя и молчал. А потом отправил подальше от себя – в закрытую частную школу в Англии.

“Мама бы меня точно поддержала… Уверена, она никогда не стала бы отмахиваться от меня, позволила бы мне пробовать и выбирать. Ведь она была очень понимающим и добрым человеком и любила меня”.

Непрошенные слёзы вновь выступают на глазах. Я шумно вздыхаю и вытираю их.

“Что ж, если отец хочет войны, он её получит. Всё сделаю для того, чтобы добиться своего… Поддержишь меня, мам?..”

План войны суров и прост. Не выходить из комнаты, не есть и не пить. Шантажировать отца самым наглым образом. И таким образом добиться своего.

Мне нужно заставить отца начать воспринимать меня отдельной личностью, а не какой-то вещью. И если для этого мне придётся реально поступить в академию МВД и стать полицейским, я готова. Даже если меня там будут ждать все описанные папой ужасы.

“Точно. Все получится”, – мелькает в голове оптимистичная мысль, и я немедленно приступаю к выполнению своего плана.

Дни сливаются в единый фрагмент времени. Комната – моя крепость. И я не покидаю её. Не ем то, что оставляет на подносе у двери Анна Ивановна, наша вечно вздыхающая домработница. Слушаю, как папа каждое утро и вечер сначала стучит, пытается что-то говорить через дверь – строго, потом с раздражением, потом… с ноткой беспокойства? Да нет, не может быть! Не открываю. Отвечаю односложно, но чаще просто молчу. Пусть немного попереживает. Пусть знает, что я могу и буду стоять на своём.

Лежу, смотрю в потолок. Мысли, как осы, злые, жужжащие, роятся в голове. Никита с его тупой улыбкой. Надутые уточкой губы его настоящей подружки. Папино лицо, искаженное презрением. И снова он. Майор Гром. Его уверенные движения. Его голос, когда он говорил со мной… Твёрдый. Спокойный. Уверенный. Контролирующий ситуацию. Совсем не как папа, который только орёт, чуть что не по его разумению, и платит, лишь бы его не донимали.

На третий день – или четвертый? я сбилась со счёту! – стук в дверь другой. Не настойчивый, а… осторожный.

– Стась? – доносится до меня голос папы. Не орущий. Не язвительный. Просто какой-то усталый. – Открой, пожалуйста. Поговорить надо.

Я не отвечаю. Лежу, уставившись в узор на обоях.

– Стася, я серьёзно. Открой.

Молчу.

Слышу, как он тяжело вздыхает. Потом – звук ключа, вставляемого в замочную скважину с другой стороны. У него есть дубликат. Конечно! Это же его дом.

Дверь открывается. Он стоит на пороге. Не в костюме, а в домашней толстовке и трениках. Выглядит помятым. Усталым. Старым. В руках – ещё один поднос, от которого веет ароматом куриного бульона.

– Ты не ешь, – говорит он. Не очередной упрёк, просто констатация. Ставит поднос на мой стол. Смотрит на меня. Я отверачиваюсь к стене, спиной к нему. – Стаська… – обреченно вздыхает он. – Этот… майор Громов. Мой старый друг. Школьный приятель. Я… поговорю с ним.

Я невольно напрягаюсь. Поворачиваю голову, краем глаза отыскивая его фигуру.

– И? – выдавливаю я.

Папа пожимает плечами, садится на краешек кресла у окна. Неловко. Будто в гостях.

– И… Я подумал. Может, ты права.

Я резко переворачиваюсь, сажусь на кровати. Смотрю на него, не веря ушам.

– Что?

– Ну… – он мнётся, избегает моего взгляда. – Эта твоя… идея. Про полицию. – Он произносит слово с трудом, как что-то горькое, мерзкое и противное. – Может, это не просто… блажь. Может, тебе действительно надо… попробовать. Чтобы самой понять. Что это не твоё.

Я замираю. Сердце колотится где-то в горле.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю тихо.

Он смотрит на меня. В его глазах – сложная смесь: беспокойство, усталость, капитуляция и… крошечная искра надежды, что этот его план сработает.

– Я договорюсь с Артёмом, у меня есть связи в его руководстве. Никто не станет возражать. – говорит он. – Ты будешь… стажёром. В его отделе. Неделю. Две. Сколько понадобится. Посмотришь изнутри. На эту… грязь, кровь, дерьмо. На нищенскую зарплату. На дурацкий график. – Он делает паузу, глядя мне прямо в глаза. – И если после этого ты всё ещё захочешь в свою академию… Тогда… Тогда мы поговорим. Серьёзно.

Я смотрю на него. На этого сильного, властного человека, который вдруг сдался. Нет, не сдался. Он придумал ход. Умный ход. Решил подложить мне свинью. Показать самое мерзкое, чтобы я сама сбежала.

Но внутри меня что-то загорается. Ярко. Жарко. Нетерпеливо. Я буду стажёркой. В его отделе. Рядом с ним. С майором Громовым.

Я медленно встаю с кровати. Подхожу к папе. Смотрю ему в глаза. В моих – ни капли сомнения. Только вызов.

– Договорились, – говорю я четко. – Я стажёрка. И я не сбегу. А академия МВД – это моё. Запомни.

Я вижу, как он сглатывает. Как в его глазах мелькает что-то вроде… страха? Или уважения? Слишком быстро, чтобы разобрать. Он просто кивает.

– Ладно. Начнёшь с ближайшего понедельника. Они приходят на службу к восьми утра. Опоздания не приветствуются. – Он встаёт, направляется к двери. Останавливается на пороге. – И, Стась… – оборачивается. – Оденься… ну… по-человечески. Пожалуйста.

Дверь закрывается. Я остаюсь одна. Смотрю на закрытую дверь, потом на поднос с бульоном. Подхожу. Беру ложку. Тёплый, солоноватый бульон мгновенно наполняет рот слюной. Ещё бы! Это первая еда за прошедшие дни.

Быстро проглатываю ложку за ложкой. В голове вакуум. И только одна мысль: “Понедельник. Восемь утра. Его отдел. Я буду работать с майором Громовым!..”

Бросаюсь к встроенной гардеробной, перебираю футболки, платья, шорты. Ладно, вроде есть что выбрать “человеческого”.

“А розовые волосы?” – внезапно приходит на ум.

Розовые волосы – это по-человечески. Разве я не человек? Потерпят!

Глава 3. Артём

Кости ноют. Особенно правое плечо – старый перелом напоминает о себе перед дождем, а тучи за окном уже вовсю клубятся. Тяжёлые, свинцовые, они не оставляют никаких надежд на просветление. Ещё и Власов только что ушёл с летучки, оставив в кабинете стойкое ощущение грядущего дерьма.

Чтобы немного расслабиться, беру стакан крепкого кофе на вынос и с наслаждением выкуриваю сигарету за углом отделения. И лишь потом неспешно возвращаюсь в свой кабинет. Да здравствует новый рабочий день.

Не успеваю я дописать рапорт по вчерашнему пьяному мордобою у “Гастронома”, как дверь распахивается. Дежурный вводит в кабинет, судя по виду, девушку облегчённого поведения.

– Мне она с какой радости? – закатываю глаза.

– Так оформляли, она сказала, что вчера у гастронома стояла на точке, велели к вам вести.

– Ясно, – вздыхаю я. – Протокол задержания?..

Он протягивает мне бумаги, грубо усаживая девицу на стул. Кивком отпускаю дежурного, встаю из-за стола, потягиваясь всем телом, наливаю стакан воды. Ставлю перед девушкой.

– Значит, вчера вы стояли на точке возле гастронома… – заглядываю в протокол задержания, быстро пробегаюсь глазами. Артёмова Анна Ивановна, только справила двадцатилетие, задержана за мелкое хулиганство. – Анна Ивановна, не припомните, в каком часу это было? Может, вы стали свидетелем вчерашней драки и могли бы немного восполнить пробелы в событиях вечера?

– Товарищ майор, может, договоримся?

Я устало поднимаю взгляд от протокола на размалеванную девицу, сидящую перед собой. Та призывно улыбается, хлопает нарощенными ресницами и чуть наклоняется вперёд, демонстрируя глубокое декольте.

– Гражданка Артёмова, вы ещё не устали плести интриги? Вам не хватает уже имеющегося административного наказания за хулиганство? Решили меня соблазнить?

– Вы такой прямолинейный, – мурлычет девица, ничуть не смущаясь моего сурового взгляда. – Мне нравятся мужчины в погонах, да и такие черты характера тоже… Накажете меня?

Едва удерживаюсь от того, чтобы не выругаться. Малявка ведь, едва двадцать стукнуло, а всё туда же… Откуда это берётся в нынешнем поколении?

– Накажу, – ледяным голосом откликаюсь я. – Пройдемте в “обезьянник”. Там у вас отпадет всё желание флиртовать. Глядишь, посидите, Анна Ивановна, трое суток, станете более сговорчивой, да и будет время припомнить всё как следует!

Девица сразу же скучнеет. Дует губы и отворачивается. И, слава богу, молчит недолго, начинает говорить сразу и по делу, без лишних эмоций пересказывая мне все события вчерашнего вечера, не отвлекая меня ненужными вопросами и ремарками от составления протокола.

Мы укладываемся примерно в час. После уточнения всех деталей я вызываю дежурного и отправляю девицу восвояси, попутно намечая план дальнейших действий. Небо за окном сравнивается цветом с мокрым асфальтом, на горизонте уже виднеются отблески летней грозы. Закидываюсь сразу двумя таблетками обезбола, собираю бумаги в папку, чтобы отнести их Власову. Но не успеваю даже встать из-за стола, как дверь снова распахивается. Ярослав Сергеевич стоит на пороге, лицо – как высеченное из гранита. Никакой усталости, только холодная концентрация. Как ему это, чёрт возьми, вечно удаётся?

– Громов, собирай группу, – голос начальника режет воздух как нож. – “Кухня” в гаражах на ПНД. Только что наружные наблюдатели слили. Сейчас там в сборе, видимо, и сам организатор, пара его химиков, барыги мелкие – все в кучке. Накрывать нужно сейчас. Сработайте тихо и быстро. Без лишнего шума.

ПНД. Промзона на отшибе. Заброшенные цеха, ржавые гаражи, где давно уже не хранят ни машины, ни банки с консервацией, а варят дрянь, отравляющую город.

Адреналин, кипящий в крови и такой знакомый, тут же пробивает усталость. Словно в педаль газа вдавили. Киваю, не тратя время на слова. Хватаю броник со спинки стула. Он ложится привычной тяжестью на плечи. Кобура с “Макаром” – прохладный металл у бедра. Рация на ремне. Я накидываю сверху пиджак.

– Кого берём? – бросаю, уже набирая номер оперативников на телефоне.

– Соколову, Костина, Петрова. Плюс группа захвата из СОБРа – они уже в курсе, ждут сигнала. Судмедэксперт Валентиныч на подхвате, но надеюсь, обойдется без его работы.

“Обойдется”. Хорошая шутка. На таких налётах редко обходится.

Мысли скачут: планировка гаражей, которую я видел пару раз мельком, подъезды, возможные засады, где могут спрятать “продукт” или оружие. Автомат? Обрез? Граната? Все варианты одинаково реальны.

Операция, как и всегда, грязная и нервная. Гаражи – бетонные коробки с проржавевшими воротами, чаще вскрытыми, пропахшие машинным маслом, химической вонью и чем-то сладковато-едким – амфой? Метом? Неважно. Мы вели эту “кухню” уже давно, с тех пор как город наполнился новой дрянью. И наконец пришло время поставить точку.

Из-за нависших низко грозовых туч темнота промзоны, где уже давно одни лишь сломанные фонари, кажется мистической; кругом грязь, мусор, да хруст битого стекла под ботинками. Мы занимаем позиции. Тишина, нарушаемая только скрипом ржавых ворот где-то вдалеке и нашим приглушенным дыханием в рации. Рядом сосредоточенно вглядывается в эту темноту Ирина Соколова, её профиль в свете фар напряжен. Она моложе, совсем недавно работает в моём отделе, но молодец, держится. Костин и Петров – с другой стороны подъезда к гаражам, стоят с пушками на изготовке за аналогичной машиной, перекрывающей дорогу. Группа захвата – тени в бронежилетах и масках – уже на позициях. Я едва различаю их движения, но точно знаю, что они там и только ждут моего сигнала к началу операции по задержанию организованной преступной группировки.

Сигнал – короткий приказ, произнесённый глухо в наушник. “Работаем, ребята.”

Моментальный, слаженный взрыв движения. Сначала крик: “Полиция! Руки вверх! Не двигаться!” Грохот выбиваемой двери. Бойцы из СОБРа врываются в затхлое помещение. Мы продвигаемся следом за ними.

Визг. Мат. Грохот опрокидываемой посуды. Чей-то вопль: “Валим, мусора!”. Свет фонариков выхватывает испуганные, перекошенные от злости лица, разбросанные по столу и полу мензурки, горелки, пачки с порошком. Мелкий барыга пытается швырнуть что-то в вентиляционную шахту, но Петров валит его на пол одним движением. Химик в очках, похожий на испуганного профессора, застывает с колбой в руке, на мушке у спецназовца. Организатор – здоровенный детина с бычьей шеей – делает рывок к углу, где лежит здоровенный гаечный ключ. Даже не берусь думать, на что рассчитывает.

– Стоять! – мой голос грохочет в тесном помещении, усиленный адреналином. “ПМ” уже в руке, ствол направлен в центр массивного туловища противника. – Руки за голову! На пол! – Он замирает. Видит дуло. Видит группу захвата, уже нацелившуюся на него. Сопит как разъярённый бык. Пытается перебирать варианты – я вижу по взгляду, как шестерёнки медленно вращаются в его голове. Но вариантов тут немного, он сам прекрасно это знает. Медленно, с ненавистью в глазах, поднимает руки. Скрипя зубами: “Ладно, менты... Ладно…”.

Ни одного выстрела, чисто сработали. Слава богу. Только гул адреналина в ушах и запах страха, смешанный с химической вонью. Валентиныч, вечно брюзжащий, уже ковыряется в “продукте”, громко фыркая себе под нос. Начинается рутина: обыск, изъятие вещдоков, упаковка в пакеты, протокол осмотра места. Барыг и химиков быстро пакуют в воронки под конвой. Организатора пока держим тут, попутно задавая вопросы, под прицелами автоматов СОБРа, закованного в наручники. Его взгляд цепляется за меня – тупой, звериный. Знакомый. Таких много видел. Плевать.

Возвращаемся в отдел ближе к вечеру. Усталость теперь уже не просто ноющая – костная. Каждый позвонок, каждый сустав кричит о том, что я херовый хозяин.

От меня разит стойким запахом пота, пыли и этой проклятой химии. Начинаю заполнять бесконечные отчёты. Протоколы допросов. Описания изъятого. Привычная бумажная волокита, которая всегда следует за выбросом адреналина, как похмелье за пьянкой.

Сижу за своим столом, в полутёмном кабинете. Коллеги разбрелись – у кого смена кончилась, кто на допросы ушёл. И только за соседним столом создаёт видимость капитан Ярощук – ну, я так подозреваю.

На столе передо мной гора бумаг и остывшая кружка чая, которую принесла Ирина. Без слов. Просто поставила. Может, взглядом что-то сказала, но я не заметил. Упёрся в экран, пытаясь связать показания мелкого барыги с тем, что нашли в гараже. Но усталость берёт своё. Слова расплываются. Глаза слипаются.

И вдруг звонит телефон. Мне дадут сегодня доработать или нет?!

Раздраженно захлопываю папку и беру телефон, не глядя.

– Громов! – рявкаю в трубку нетерпеливо.

– Ты что такой суровый? – слышу знакомый, ухмыляющийся голос.

Сафронов. Я и забыл про бывшего одноклассника, про его взбалмошную розововолосую дочь. Дел столько, что кажется, я скоро буду ночевать в отделе.

– Здорова, Стас. Да вот дел тут куча, – не удержавшись, тяжело вздыхаю я. – Куда бы эту кучу деть…

– Помогу я развеять твою тоску, Гром! Приезжай вечерком ко мне, посидим, выпьем, давно не виделись. А дела подождут, не каждый вечер с товарищем видишься!

Задумчиво молчу. В принципе, Сафронов прав. Можно на один вечерок скинуть с плеч все свои дела. Бумаги – они подождут меня и до завтра. И я даже знаю, кому их можно пока передать…

Скашиваю взгляд на капитана Ярощука, который чуть ли пальцем в носу не ковыряет от скуки. Вот зараза, даже и не думает работать!

– Хорошо, – отвечаю Сафронову. – Скинь адрес смс-кой, я подъеду.

– Обижаешь! Я пришлю за тобой водителя! Так будет быстрее, я ведь за городом живу. Хочу, чтобы ты попробовал коньяк столетней выдержки!

Закатываю глаза. По мне, что столетний коньяк, что из обычного магазина – всё бурда. Но я тактично молчу, чтобы не обидеть товарища.

– Хорошо, тогда жду.

Кладу трубку и, набрав воздуха в грудь, рявкаю:

– Капитан Ярощук! Может тебе подушку дать?

– А? – ошалело смотрит на меня подчиненный, минуту назад увлеченно зевающий.

– Б! Бери дела, а то уснёшь скоро!

– Но вы же сами их ведете… – растерянно произносит он, но, тем не менее, подходит ближе.

– Сегодня я поручаю это великое дело тебе! – с улыбкой хлопаю его по плечу, а сам думаю: “Интересно, чего же хочет от меня Сафронов на самом деле?..” – Проверь ещё раз все нестыковки в показаниях и осмотре места задержания, отметь, если что-то покажется мутным, и можешь быть свободен.

***

Водитель, немногословный мужик в черном костюме, приезжает быстро. Сурово кивает и открывает передо мной дверь машины. Не удержавшись, присвистываю: хорошо же поднялся бывший одноклассник!

Едем мы долго. Я успеваю уже задремать, но как только машина останавливается, тут же открываю глаза. Привычка, которой я уже давно владею: засыпать быстро. Спать в любых местах, в любых позах, даже стоя. И просыпаться тоже мгновенно.

Сафронов встречает меня лично. Широко улыбается и спешит навстречу:

– Гром, наконец-то! Проходи, родной!

Пожимаем друг другу руки. Автоматически отмечаю, что рукопожатие Сафронова сухое и крепкое. Значит не волнуется.

– Я тебя уже заждался! Добро пожаловать! – приглашающим жестом указывает на большой трехэтажный особняк, окруженный пышными клумбами и зеленой травой.

Внутри дом поражает своей роскошью. Честное слово, я такое лишь в фильмах видел. Высокие потолки, лепнина, мрамор и тёплые ковры, в которых утопают ноги. Картины на стенах. Широкая лестница, уходящая куда-то наверх, на второй и третий этажи…

Пахнет чем-то вкусным, мясным, сдобным. Домашней едой, уютом. Но первое, что бросается в глаза – не уют, а полное ощущение… выставки. Как для модного глянца с дизайнами интерьеров. Всё слишком чисто, слишком дорого, слишком правильно. Пол – мраморный, холодный под подошвами. Мебель – массивная, тёмная, явно дизайнерская. Картины на стенах – большие, абстрактные, в дорогих рамах. Вазы, статуэтки – всё на своих местах, как в музее. Ни пылинки. Ни признака того, что здесь живут. Нет разбросанных журналов, газет на столиках, домашних тапочек у дивана, детской игрушки где-нибудь в углу. Словно интерьерный журнал ожил, но без людей. Эти детали я подмечаю профессионально, хотя и меньше всего хочу что-либо анализировать. Как и другие: неприметные камеры в углах потолка, дорогая система безопасности с панелью у входа, сейфовая дверь, вероятно, в кабинет. Стас живёт в крепости. Красивой, дорогой, но крепости.

Поверить в то, что Сафронов по доброте душевной решил встретиться со мной, я не могу. Потому что ранее мы общались только в школе, а после выпускного наши дорожки разошлись.

Ему что-то нужно от меня. Об этом просто вопит мое ментовское чутьё.

Сафронов ведёт меня в большую гостиную. Меня встречают, как дорогого гостя! Большой дубовый стол накрыт по-праздничному: хрусталь, серебро, фарфоровые тарелки с гербами. Салаты, закуски, горячее под крышками, графины с чем-то тёмным. И три прибора. Стася тоже тут.

Она стоит у окна, спиной, глядя в темноту сада. Одета обычно, как многие молодые девушки, ничего вычурного: тёмные узкие джинсы, простая белая блузка, волосы... всё ещё розовые, но убраны в строгий, немного небрежный хвост.

Она поворачивается, когда мы входим. Лицо – замкнутое, настороженное. Глаза – те же огромные, но сейчас без вызова и злости, смотрят больше с осторожностью и... стыдом? Взгляд скользит по мне, быстро отводится в сторону. Моё присутствие смущает её?

– Стась, ну что стоишь? Поздоровайся с Артёмом Александровичем! – подталкивает её Стас.

– Здравствуйте, – тихо говорит она, кивая. Голос без хрипотцы, ровный, вежливый. Ни намека на ту дикую кошку из переулка. Интересно, сильно ей досталось от отца? Но спрашивать, конечно, не буду.

– Здравствуй, Станислава, – отвечаю я, тоже нейтрально.

Садимся за стол. Первые минуты повисает неловкость. Звук приборов, накладывание еды. Стас суетится, наливает нам по стопке чего-то крепкого, янтарного. Видимо, обещанного столетнего коньяка.

– Ну, за встречу старых друзей! – поднимает он рюмку.

Чокаемся. Стася лишь пригубливает воду из хрустального бокала. Алкоголь обжигает горло, согревает изнутри. Еда – действительно отличная. Стас начинает вспоминать школу. Сначала осторожно, потом, под действием второй рюмки и ностальгии, всё смелее. Истории про то, как мы сбегали с физры, как подложили кнопку учителю истории, как влюблялись в одну и ту же девчонку из параллельного класса. Я подхватываю, добавляю деталей. Постепенно лёд тает. Даже Стася слушает с интересом, уголки её губ иногда дрожат в легкой улыбке.

– А помнишь, Стаська, – вдруг обращается Стас к дочери, явно развеселившись, – как ты в пять лет решила, что кот Васька – это лошадка, и пыталась на него верхом сесть? Он тебя так цапнул! Ревела два часа!

Стася резко краснеет до корней своих розовых волос.

– Пап! – шипит она, сгорая от стыда. – Не надо!

Но Стас уже расходится:

– А в семь лет? Когда ты на день рождения тети Гали пролезла под столом и понадкусывала всем тортик снизу, пока мы ждали чай? Мы потом полдня искали, кто же испортил торт! И так бы, наверное, и списали на мальчишек, если бы тебя не начало тошнить от количества съеденного крема. Ха-ха-ха!

– Папа, хватит! – Стася вскакивает, лицо пунцовое. – Извините, – бросает она в мою сторону и почти выбегает из столовой. Её быстрые шаги стихают на лестнице.

Стас смотрит ей вслед, смех сходит с его лица, сменяясь задумчивостью, а потом – глубокой усталостью. Он наливает нам ещё по одной. Тишина повисает тяжелая, насыщенная невысказанным.

– Хорошая девочка, – говорит он наконец, не глядя на меня. Голос низкий, полный непролитой грусти. – Была. Пока Наталья... – Он замолкает, смотрит на золотистую жидкость в рюмке. – Рак желудка сожрал её, скотина такая. Диагноз был для нас полной неожиданностью, просто как обухом по голове. Поздно обнаружили. Три месяца... и всё. Я... я тогда в разъездах был. Бизнес на подъёме. Думал – успею, всё успею. Заработаю, обеспечу, вылечу... А по факту – не успел. Только сидел и беспомощно смотрел, как она умирает. – Он делает большой глоток, морщится. – А Стаська... Она Наташу обожала. Мама была для неё всем. И после... она сломалась. Закрылась. Потом – этот бунт. Дикий, необузданный. Как будто пыталась весь мир разрушить, чтобы он почувствовал её боль. Школу прогуливала, учителей доводила, красилась в чёрное, потом в красное, теперь вот... в розовое. Я... я не знал, что делать. Боялся её потерять окончательно. Вот и отправил в Англию. Думал – смена обстановки, строгая школа... Помогло? – Он пожимает плечами. – Вроде, окончила хорошо. А вот внутри... словно всё та же боль. И бунт. Только теперь он против меня. Против МГИМО. Против... всего, что я пытаюсь для неё сделать.

Он замолкает. Я молчу. Что тут скажешь? “Соболезную”? Поздно. Советы давать? Непрошенные они никому не нужны, да и что я могу посоветовать? У меня ни жены, ни детей. Только работа. Поэтому просто слушаю. Чувствую тяжесть его утраты и беспомощности.

Не могу сказать, что во мне особо нет чувств или эмоций. Однако то, что они притуплены – это точно. Я по-человечески сочувствую Сафронову, но всё же во мне не утихает голос холодного разума. Профдеформация, что тут поделаешь. Оставаться начеку всегда, в любых обстоятельствах.