Стальной орел. Восточный поход

Из темноты десантного отсека, из клубов остаточного пара, в солнечный свет шагнули легионеры.

Они не бежали с криками. Они выходили строевым шагом. Медные маски дыхательных аппаратов делали их неотличимыми друг от друга, превращая людей в единый биомеханический организм. В руках они сжимали короткие автоматические арбалеты системы Герона Александрийского, модернизированные инженерами двора. Оружие, плюющееся бронебойными болтами со скоростью молнии.

За первой машиной вышла вторая. Третья. Четвертая.

Шесть железных левиафанов выстроились полукольцом на захваченном плацдарме. Позади них Евфрат продолжал нести свои мутные воды, ничего не подозревая о том, что история военного дела изменилась навсегда именно сегодня, на ее глазах.

**Часть V. Захват плацдарма (Развязка)**

Плацдарм представлял собой узкую полоску каменистой земли шириной в полмили, зажатую между рекой и началом настоящей пустыни. Впереди, примерно в тысяче шагов, начинались пригороды Великого Ктесифона — лабиринт глинобитных стен, крытых базаров и сторожевых вышек, сложенных из сырцового кирпича.

Парфянское командование осознало произошедшее с задержкой в пятнадцать минут. Сперва они приняли выходящие из воды машины за божественную кару или мираж, вызванный жарой. Лучники на внешних стенах выпустили пару тревожных стрел, которые бессильно отскочили от наклонной брони «черепах», высекая снопы синих искр.

Ответ последовал незамедлительно.

Бортовые люки машин открылись полностью. Из них выдвинулась штурмовая пехота.

Движения легионеров были пугающе синхронизированы. Сказывались месяцы тренировок внутри тесных металлических коробок, где каждый неверный шаг товарища означал переломанную ногу. Они рассыпались тройками: один щитовик-марсианин с тяжелым скутумом, способным выдержать удар булавы, и два стрелка.

Стрелки вскинули арбалеты. Щелчки тетив слились в непрерывный треск. Болты, смазанные горючим составом, прочертили воздух огненными линиями. Первые ряды парфянских ополченцев, высыпавших из ворот ближайшей усадьбы навстречу непонятным демонам, просто смело. Древние кожаные доспехи и плетеные щиты не держали современную металлургию.

Александр наблюдал за этим с вершины небольшого холма, куда его поднял конь. Битва за плацдарм развивалась по графику с погрешностью в три процента. Идеально.

— Направить вторую волну бронетехники по следам траков, — распорядился он. — Пусть утрамбуют почву. Октавия, статус логистики?

Октавия стояла рядом, сидя в седле своей маленькой выносливой кобылы персидской породы. Она больше не смотрела на бой — там всё было решено технологиями. Ее внимание было приковано к востоку, откуда бесконечной змеей тянулись обозы.

— Понтоны собраны. Первая очередь тяжеловозов переходит реку. Потери тяглового скота минимальны — шесть лошадей затоптаны испуганными верблюдами каравана сирийских купцов. Я конфисковала верблюдов. Теперь дефицит мяса закрыт на ближайшие три дня. Интендант Третьего легиона рыдает, говорит, что мясо верблюда оскорбляет честь Марса, но пусть учится готовить гумбо.

Император коротко рассмеялся. Смех прозвучал жутко из-под шлема.

— Скажи ему, что Марс любит победителей, а победителей кормит эффективность. Передай приказ по цепи: скорость продвижения армии не должна превышать скорость работы полевых кухонь. Сытый легионер идет быстрее голодного.

Тем временем бой переместился к стенам пригорода. «Черепахи» показали свое второе предназначение. Они не были просто транспортами.

Центральная машина группы остановилась напротив главных ворот — массивных створок из окованного железом кедра. Плита на ее спине вновь пришла в движение, но на этот раз она опускалась вперед, принимая почти горизонтальное положение. Из внутренностей машины выдвинулась телескопическая штанга.

Это был гидромолот. Чудовище весом в пять тонн, питаемое напрямую от главного котла машины через армированный шланг.

Первый удар потряс землю.

Дерево и железо ворот разлетелись в щепу, как сухая солома. Облако пыли и обломков поднялось выше крыш.

Не останавливаясь, молот нанес второй удар, проламывая кирпичную кладку стены позади ворот.

Третий удар довершил дело. В обороне Ктесифона образовалась брешь шириной в тридцать шагов, ведущая прямо на главную улицу торгового квартала.

Легионеры ринулись в пролом.

Началась уличная резня. Закованная в сталь волна римлян столкнулась с хаосом восточных защитников. Здесь технология давала меньшее преимущество. Узкие переулки мешали маневру тяжелых щитов, а крыши домов кишели пращниками, забрасывавшими легионеров камнями и горшками с негашеной известью.

Один из сосудов разбился в пяти шагах от Октавии. Белая едкая пыль взметнулась облаком. Кобыла заржала, вставая на дыбы. Октавия жестко осадила животное коленями, чувствуя, как жжение впивается в открытую кожу шеи. Слезы мгновенно выступили на глазах, горло перехватило спазмом. Она успела натянуть край плаща на лицо, прежде чем вдохнуть смертельную смесь.

Александр оказался рядом мгновенно. Его конь встал бок о бок с ее лошадью, используя собственное тело как щит от летящих сверху камней. Император сорвал с пояса небольшую флягу из серебра и протянул ей.

— Промой глаза. Это хлорид кальция, местная гадость. Не смертельно, если не глотать.

Октавия приняла флягу трясущейся рукой. Холодная вода обожгла воспаленную кожу. Она плеснула себе в лицо, жадно хватая ртом воздух.

— Спасибо, — прохрипела она, возвращая сосуд. Ее зрение постепенно восстанавливалось. — Нам нужно менять маршрут обхода. Переулок Сокровищ заблокирован баррикадой. Предлагаю направить третью «черепаду» через рынок пряностей. Жалко товар, но проход шире.

— Согласовано, — кивнул Александр. Его лицо было совершенно спокойным. Кровь, залившая брусчатку у ворот, запах горелого мяса и крики умирающих — всё это было для него лишь фоновым шумом, тактической задачей. — Дай сигнал синим флагом. И найди мне свежего коня. Этот ранен в круп.

Только сейчас Октавия заметила, что бок вороного жеребца действительно залит темной кровью. Животное нервно переступало ногами, но продолжало стоять смирно, повинуясь железной воле хозяина.

— Коня пришлю из резерва прессы. А твоего заберут хирурги. Может быть, спасут.

— Если не спасут, пустите на колбасу для десятой когорты, — пожал плечами император. — Нечего переводить фураж.

Эта фраза, сказанная посреди ада, внезапно сломала что-то внутри Октавии. Вся циничная броня, весь ледяной расчет, которым она защищалась последние полгода, дали трещину. Она посмотрела на мужа — на этого человека, который только что отправил сотни людей на смерть, рассуждал о дефиците мяса и успокаивал ее после химического ожога с нежностью врача.

Ей захотелось ударить его. Или обнять. Или сделать и то, и другое одновременно. Абсурдность ситуации достигла критической массы.

— Ты невыносим, Марк, — тихо сказала она, стараясь, чтобы ее голос не дрожал.

Он наконец повернулся к ней полностью. Бой кипел впереди, его гвардия прорубалась к дворцовой площади, но для него существовала только женщина на серой кобыле.

— Знаю, — просто ответил он. — Но империя управляется либо страхом, либо арифметикой. Страх дешевле, но математика долговечнее. Я выбрал математику. Поэтому мы побеждаем.

Он приподнял край своего шлема, обнажая нижнюю часть лица, и быстро, почти целомудренно коснулся сухими губами ее виска, заросшего солью и гарью. Жест абсолютной близости в мире, где близость была непозволительной роскошью.

— Возвращайся к таблицам, Домна, — шепнул он. — Война продлится до заката. Город падет к вечеру. Но если завтра утром у моих солдат не будет горячего хлеба, я проиграю эту кампанию, несмотря на все мои танки.

Октавия сглотнула ком в горле. Она ударила лошадь пятками в бока, направляя ее прочь от линии огня, обратно к реке, где дым был менее густым.

— Хлеб будет, Цезарь, — бросила она через плечо. — Даже если мне придется испечь его из собственных ботинок.

Александр долго смотрел ей вслед. Силуэт жены растворялся в сизом пороховом дыму. Затем он поправил съехавший набок гребень шлема, плотнее закрепил ремешок подбородка и направил коня в сторону пролома в стене.

Там, впереди, его ждал трон Аршакидов.

Позади оставалась Октавия — единственный человек в Ойкумене, знающий, что золото этого трона разъедает кислота, и умеющая считать капли яда в каждой победе Вечного Города.

Битва за Евфрат была выиграна. Война за душу Империи только начиналась.

Глава 17. Штурм

**Часть I. Желтый камень и черная желчь (Завязка)**

Солнце над Хатрой не знало пощады. Если на берегах Евфрата, в дельте великой реки, жара была влажной, тяжелой, пахнущей гниющими водорослями и речной тиной, то здесь, в самом сердце Парфянского плато, она была сухой и звонкой. Она выжигала влагу из легких за три вдоха, превращая слюну во рту в мелкий скрипучий песок. Небо было цвета выбеленного черепа — ровное, без единого облака, оно нависало так низко, что казалось, его можно проткнуть копьем.

Александр стоял на вершине искусственного холма, который саперы насыпали за одну ночь, срыв соседний бархан. Под его калигами хрустела не земля, а крошка желтоватого известняка. Отсюда, с высоты тридцати локтей, открывался вид на проклятый город.

Хатра не была похожа на Ктесифон. Столица парфян рассыпалась под ударами римской артиллерии, превратившись в дымящиеся руины саманной грязи. Хатра же стояла нетронутой уже третью неделю осады. Это был идеальный круг диаметром почти в две мили, опоясанный двумя рядами стен. Внешняя стена, сложенная из грубого сырцового кирпича, служила лишь первым рубежом. Настоящей твердыней была внутренняя цитадель — циклопическое сооружение из тесаного желтого камня. Ее башни вздымались на высоту семиэтажного дома, а между ними тянулись зубчатые парапеты, от которых сейчас, в полуденный зной, поднималось дрожащее марево.

Город дышал жаром, как исполинская печь.

— Они смеются над нами, — произнес Александр, не отрывая медной подзорной трубы от единственного зрячего глаза.

Его лицо, обычно скрытое маской императорского спокойствия, сейчас напоминало маску статуи работы безумного скульптора. Левую сторону перечеркивал рваный шрам от парфянской стрелы, правую скрывала плотная кожаная повязка. Седина в коротко остриженных волосах казалась присыпанной пеплом сожженных городов. Он был одет только в кожаную субукулу, пропитанную потом до состояния жесткого картона. Тяжелый сегментный панцирь лежал на походном табурете рядом — император берег силы для того момента, когда броня действительно понадобится.

— Пусть смеются, доминус, — раздался голос справа. — Камню все равно, кто над ним хохочет, прежде чем он превратится в щебень.

Керк Македонский подошел бесшумно, несмотря на свой рост и привычку хромать на левую ногу — память о неудачном испытании осадного крана в Капуе. Главный военный инженер Империи выглядел так, словно провел последние полгода заживо погребенным в рудниках. Его туника из грубой шерсти покрылась коркой застывшего машинного масла, белых пятен на ней почти не осталось. Лицо Керка состояло из острых углов: впалые щеки, резко очерченные скулы, нос, похожий на клюв хищной птицы. Но страшнее всего были его руки. Пальцы инженера, длинные и узловатые, покрывали химические ожоги — розовые, глянцевые язвы там, где кожу разъело испарениями кислотных смесей Октавии. На правом предплечье багровел свежий волдырь от случайного попадания раскаленной искры из кузнечного горна.

— Три недели, Керк, — Александр опустил трубу и потер воспаленное веко единственной свободной рукой. Правая кисть императора все еще плохо слушалась после ранения дротиком у Акв Секстиевых, и он старался лишний раз ее не напрягать. — Мы утопили половину флота снабжения в реке, чтобы переправить твои железные гробы. Мы залили этот берег кровью десяти тысяч легионеров. А эта груда камней стоит. Мои векселя пустеют быстрее, чем мех с водой в руках новобранца.

— Фундамент, — коротко ответил Керк. Он достал из поясной сумки свернутый в трубку пергамент, но разворачивать его не стал, зная чертежи наизусть. — Я говорил тебе об этом еще в Антиохии, Цезарь. Хатра стоит на скальном основании. Там нет мягкой глины Междуречья, в которую наши «черепахи» могли бы вонзить свои лапы. Основания их башен уходят в материковую породу на десять локтей. Гидравлические тараны вязнут. Удар гаснет в камне, как крик в шерстяном одеяле. Чтобы пробить такую стену снизу, нам нужно либо вырыть подкоп длиной в милю, на что уйдет четыре месяца и половина рабов умрет от жажды, либо обрушить гору позади города, чтобы похоронить его под лавиной.

Александр молчал долго. Внизу, у подножия их наблюдательного холма, кипела жизнь огромного лагеря. Ревели верблюды каравана сирийских купцов, которых реквизировала Октавия; стучали молотки полевых кузниц, перековывающих изношенные втулки колес обозов; кричали центурионы, сгоняя сонных гастатов на построение. Армия жила своей механической жизнью, пожирая тонны зерна и угля просто ради поддержания собственного существования. И вся эта колоссальная машина уперлась в желтый круг на горизонте.

— Покажи мне свою новую игрушку, — наконец сказал император, возвращая подзорную трубу адъютанту.

Керк криво усмехнулся, обнажив зубы, потемневшие от паров серы.

— Игрушка обойдется Республике дороже, чем годовое жалованье всей преторианской гвардии. Но если твоя математика работает, Домна Корвина одобрит расходы.

Они начали спускаться с холма. Земля здесь была твердой, спекшейся от солнца. Каждый шаг отдавался в подошвах неприятным гулом. Лагерь вокруг жил ожиданием. Легионеры знали: сегодня или никогда. Третий штурм внешних стен провалился вчера утром с большими потерями — лестницы ломались под весом солдат, а те, кому удавалось зацепиться за край стены, погибали в потоках льющейся сверху кипящей смолы и негашеной извести.

Их путь лежал в Долину Механикумов — ложбину между двумя старыми кладбищами парфянских царей, которую инженеры выбрали своим штабом. Воздух здесь был густым и тяжелым. Запах горячей пыли смешивался с невыносимой химической вонью. Кислый дух окислов железа бил в ноздри сильнее, чем запах выгребных ям маркитантов. Из глубоких котлованов, накрытых навесами из влажного войлока, валил густой белый пар, пахнущий озоном и жженым металлом.

Когда они вошли в долину, Александру пришлось задрать голову.

Они стояли в тени двух колоссов. Это не были классические осадные башни греков или римлян — высокие деревянные многоугольники на катках, которые легко поджечь горящей стрелой. Башни Керка больше походили на вырванные из земли куски индустриального ада.

Высотой они равнялись средней башне Хатры — около пятидесяти локтей. Но вместо дерева их корпуса представляли собой сваренные листы кованой стали, покрытые снаружи дополнительным слоем свинца и меди для защиты от греческого огня. Поверхность металла была неровной, покрытой заклепками размером с человеческую голову и толстыми ребрами жесткости. Каждая башня покоилась на массивном прямоугольном шасси, которое стояло не на колесах, а на четырех широких гидравлических опорах-лапах. Сейчас опоры были втянуты, и машины лежали брюхом на земле, похожие на мертвых железных скарабеев.

Но главным было не это. От основания каждой башни вниз, в глубокие шахты-шурфы, уходили толстенные бронзовые цилиндры поршней. Рядом с ними, соединенные системой переплетающихся медных трубок толщиной в бедро взрослого мужчины, пульсировали котлы высокого давления. Над ними курились тонкие струйки прозрачного, едва заметного пара.

— Ты сошел с ума, — тихо выдохнул Александр, обходя ближайшую машину. — Ты хочешь поднять целую крепостную стену?

— Не всю стену, — поправил Керк, любовно проводя обожженными пальцами по стыку стальной плиты. — Только один сектор. Главные ворота внутренней цитадели. Видишь кладку? — Он указал вверх, на основание арки ворот Хатры. — Они гордятся тем, что строят без раствора, насухо. Огромные блоки известняка, подогнанные друг к другу силой тяжести. Идеально для моего метода. Мы не будем бить в ворота. Таран разобьется о кедр и железо створок. Мы ударим ниже. Прямо в фундамент арки.

— Как ты собираешься туда попасть? Копать траншею под прицелом лучников?

— Никакой траншеи. Мы подойдем открыто. Днем. Когда солнце будет стоять в зените и плавить их мозги внутри шлемов. Моя башня низкая. Большая часть ее массы находится ниже линии полета стрелы. Пока они будут соображать, что мы делаем, сталь уже коснется их фундамента.

Александр остановился перед открытым люком в нижней части шасси. Из черного провала веяло жаром преисподней. Внутри, пригнувшись, двигались фигуры в асбестовых фартуках поверх голых торсов. Рабы-механики. Их лица блестели от пота и угольной пыли. Кто-то орудовал тяжелыми ключами, затягивая гайки на клапанах, кто-то швырял в огненную пасть топки корзины с антрацитом.

— Давление? — рявкнул Керк в переговорную трубу, выведенную наружу.

— Сто сорок атмосфер на главном контуре! Двести на вспомогательном! Котлы держат, доминус! — отозвался глухой, искаженный паром голос изнутри.

— Добавьте кислоты в смеситель! Ровно два модия! Ни каплей больше, если хотите дожить до вечера!

Керк обернулся к императору. Глаза инженера лихорадочно блестели. Это был взгляд фанатика, художника, смотрящего на почти законченную картину.

— Дерево сгорит, Цезарь. Земля размокнет. Но давление жидкости… Оно одинаково во все стороны. По закону Архимеда, по формуле Герона, по воле богов механики. Если я создам точку опоры достаточно прочную, а рычаг достаточно длинный, я переверну мир. Сегодня я использую саму Хатру как рычаг против нее самой.

Внезапно тишину долины разорвал резкий свист. За ним последовал звук, похожий на удар исполинского бича — *крак!*. Один из котлов на дальней башне издал жалобный металлический стон. Из предохранительного клапана ударил столб белого пара такой плотности, что ближайшие рабы попадали на землю, закрывая лица руками.

Из люка выскочил старший мастер-сантехник. Его левая рука висела плетью, кожа на плече слезла лоскутом, обнажая красное мясо.

— Разрыв магистрали на втором уровне! Зажим не держит вибрацию! Бронза слишком мягкая для такого крутящего момента!

Керк даже не повернул головы. Он сделал шаг вперед, схватил мастера за грудки здоровой левой рукой и притянул к себе.

— Мягкая?! — прошипел инженер прямо в окровавленное лицо раба. От него самого пахнуло таким жаром, что несчастный отшатнулся бы, если бы не хватка Керка. — Ты бросаешь в котел грязный туф вместо чистого песчаника, идиот! Примеси забивают теплообменник! Очистить решетки! Вырезать поврежденный участок трубы! Поставить временную петлю из парусины и проволоки, пока литейщики варят новую сталь! Живо! Или я спущусь сам и заменю тебя твоими собственными кишками!

Он оттолкнул мастера. Тот рухнул в пыль, пятясь задом пополз к своей бригаде. Керк проводил его взглядом, затем медленно выдохнул сквозь сжатые зубы. Его плечи опустились, ярость схлынула так же быстро, как и появилась, оставив после себя лишь смертельную усталость.

— Прости, Цезарь, — прохрипел Керк, растирая грудь. — Нервы натянуты как тетива баллисты. Одно слабое звено… Если давление упадет хоть на пять атмосфер, когда башня будет держать вес стены, гидравлика захлопнется. Восемьсот локтей камня рухнут вниз. Мы похороним под ними лучшую центурию Первого Италийского легиона.

Александр положил свою здоровую руку на плечо друга. Прикосновение вышло жестким, ободряющим.

— Делай свое дело, македонец. А я сделаю свое. Скажи интендантам, пусть выдадут вина всем расчетам. Полную чашу каждому. Прямо сейчас. И отправь гонца к моей жене. Передай ей цифры расхода реагента на эти две башни. Посмотрим, выдержит ли океан эту соль.

Император развернулся и пошел прочь из Долины Механикумов, обратно к своему шатру. Солнце начало клониться к западу, окрашивая желтую пыль пустыни в цвет запекшейся крови. До штурма оставалось меньше суток.

**Часть II. Алхимия рычага (Развитие действия)**

Октавия сидела на перевернутой пустой амфоре в центре своего командного пункта — огромной палатки из плотной парусины, полы которой были подняты для сквозняка. Внутри стояла своя атмосфера: тяжелый запах горячего пчелиного воска, исписанного пергамента и кислой меди. Свет давали три масляные лампы, сделанные из гильз артиллерийских снарядов.

Перед ней на низком столе была расстелена карта окрестностей Хатры, придавленная по краям латунными гирями. Карта была живой. Специально обученные писари каждые полчаса наносили на нее изменения угольными карандашами: движение обозов, уровень воды в цистернах, плотность дыма над вражескими кварталами.

Рядом с картой лежали восковые таблички и абак. Октавия производила расчеты. Ее пальцы, украшенные лишь простым железным кольцом мужа, летали над костяшками счет с невероятной скоростью. Сухой стук деревянных бусин сливался в монотонный ритм, похожий на работу часового механизма.

Гонец от Керка появился без доклада. Молодой декурион связи, весь серый от пыли, упал на одно колено прямо в проходе, тяжело дыша. Протоколы остались где-то далеко, на мирных форумах Рима.

— Домна... Инженер передает данные по давлению...

Октавия подняла на него взгляд. Глаза секретаря императора, обычно ясные и холодные, покраснели от недосыпания. Последние трое суток она спала урывками по двадцать минут, положив голову на стопку грузовых манифестов.

— Говори главное. Сколько модиев пирита ушло сверх нормы?

— Четыре тысячи восемьсот тридцать два, домна. Плюс двенадцать модиев концентрированной кислоты из Массилии. Резервуары текут от перегрева, бригада техников пытается наложить бандажи из пропитанной уксусом кожи, но давление сбрасывается через аварийные клапаны…

Октавия закрыла глаза. Быстро, экономно прикоснулась кончиками пальцев к векам. Затем открыла их снова. Усталость исчезла, смытая волной холодного профессионализма.

— Переведи кислоту в резервную линию «Б». Пирит брать из запасов кавалерийского резерва, им придется ехать медленнее. Отправь приказ Керку: снизить температуру подачи в нижние контуры на десять градусов. Если металл поплывет, никакой рычаг не удержит восточную стену. Жизнь одного механика дешевле жизни одной алы всадников.

Она взяла стилос и сделала пометку на воске. Затем встала. Ростом она уступала большинству легионеров, но присутствие Октавии заполняло палатку целиком. На ней была простая темно-серая туника, перепоясанная широким кожаным ремнем, на котором висела короткая гладиа офицера штаба. Никаких инсигний власти, никаких пурпурных полос. Единственным признаком ее статуса был тяжелый плащ-пенула из меха тибетской собаки, наброшенный на плечи вопреки тридцатиградусной жаре — постоянная дань хронической простуде, заработанной еще в сырых архивах Британии.

— Где Император? — спросила она, сворачивая карту в тугой рулон.

— Проверяет боевой дух пехоты, домна. Сказал, что солдаты должны видеть его красный гребень перед завтрашним днем.

— Солдаты видят его красный гребень чаще, чем собственные жены, — губы Октавии тронула едва заметная улыбка. — Собери совет через час. Нам нужно пересмотреть график движения фур с зерном. Если завтра вечером армия останется голодной, потому что мост через пересохший ручей не выдержит веса повозок, Керк может поднимать стены Хатры до второго пришествия Суллы — империи конец. Накорми сначала печи, потом людей.

Декурион кивнул и растворился в солнечном свете снаружи. Октавия вышла следом.

Лагерь готовился к ночи. Обычно вечер приносил облегчение, но в пустыне близ Хатры сумерки означали лишь смену пытки: дневной жар сменялся ночным холодом, пробирающим до костей. Сотни костров освещали сотни лиц. Легионеры чистили оружие, штопали одежду, играли в кости на пайковые лепешки. Никто не пел песен. После бойни на Евфрате веселый цинизм ветеранов сменился мрачной сосредоточенностью. Все понимали: завтрашний день станет либо величайшим триумфом Александра, либо братской могилой для Двадцати легионов Востока.

Октавия шла вдоль рядов палаток, отвечая на салюты коротким кивком. Ее мозг работал непрерывно, перебирая варианты логистических цепочек. Вдруг она остановилась.

Впереди, у большого госпитального шатра, собралась толпа. Люди молчали, расступаясь, когда оттуда выносили очередное тело, накрытое куском дерюги. Раненых везли на простых деревянных тележках с колесами из цельного среза бревна — тряска причиняла дополнительные муки, но других средств эвакуации не было. Хирурги работали при свете факелов, и запах паленого мяса — запаха прижигаемых ран — стелился по ветру вместе с пылью.