7000 слов тишины. Что мы никогда не говорим — и как это на нас влияет

Когда мы видим в них личностей, а не типы, разговор меняется. Становится возможным спросить: что тебе нужно прямо сейчас? И ответить честно не тем ответом, который предписывает миф, а тем ответом, который действительно истинен.

Это сложнее, чем кажется. Чтобы ответить честно, нужно знать, что тебе нужно. А чтобы знать, что тебе нужно, необходимо иметь какую-то связь со своей внутренней жизнью — какую-то привычку обращаться к себе, какой-то словарь для того, что ты там обнаруживаешь, какую-то готовность воспринимать это всерьёз, а не отмахиваться от этого как от чего-то чрезмерного, или недостаточного, или просто неуместного.

Эта связь с внутренней жизнью не дается нам автоматически. Она выстраивается — или не выстраивается — годами, начиная с детства, формируется людьми, которые нас растили, и культурой, которая нас окружала, и тысячей малых мгновений, в которых нас либо поощряли познавать себя, либо учили отводить взгляд.

Миф о болтливой женщине и молчаливом мужчине — это, в конечном счёте, история о людях, утративших доступ к внутреннему знанию. Это история о людях, которым вручили сценарий, и они так долго его разыгрывали, что забыли, было ли когда-нибудь что-то иное. Женщина, которая говорит, потому что ей сказали, что разговор — это способ женской связи, даже когда ей на самом деле нужна тишина. Мужчина, который замолкает, потому что ему сказали, что молчание — это способ мужского совладания, даже когда ему на самом деле нужно сказать что-то правдивое.

Оба следуют инструкциям. Ни один из них не свободен.

Исследования не освобождают их. Знание того, что цифры двадцать тысяч против семи тысяч были выдуманы, само по себе ничего не меняет в том, как они сидят друг напротив друга в конце долгого дня. Меняет всё нечто более интимное и более трудное: готовность отложить сценарий и выяснить, что там на самом деле.

Что Хранит Тишина

Вот что на самом деле говорят нам все эти исследования, взятые вместе, о словах, которые люди произносят, и о словах, которые они не произносят.

Оно говорит нам, что разница в ежедневном количестве слов между мужчинами и женщинами реальна, но скромна — несколько тысяч слов, а не тринадцать тысяч, и только на определённых жизненных этапах и в определённых контекстах. Оно говорит нам, что индивидуальные различия затмевают гендерные различия с огромным перевесом. Оно говорит нам, что все мы в среднем говорим меньше, чем раньше, поскольку наши слова мигрируют на экраны и клавиатуры и в сокращённый язык цифровой жизни. И оно говорит нам, что качество того, что мы говорим — отзывчивость, самораскрытие, ощущаемое понимание — имеет гораздо большее значение, чем количество.

Но есть нечто, что исследование не может до конца уловить, нечто, что находится чуть за пределами досягаемости устройств EAR, анализа подсчёта слов и протоколов выборочного изучения опыта. Это тяжесть несказанного. Слова, которые присутствуют в комнате, даже когда никто их не произносит. Разговор, который происходит целиком внутри двух людей, сидящих в тишине, каждый из которых полон — полон того, что хочет сказать, того, что боится сказать, того, для чего у него ещё нет слов, того, что он перестал пытаться сказать, потому что это никогда, казалось, не шло так, как он надеялся.

Этот внутренний разговор — тот, что течёт под поверхностью каждых отношений, каждого молчания, каждого тщательно подобранного или небрежно произнесённого слова — вот о чём на самом деле эта книга. Не о словах, которые мы производим, а о словах, которые мы носим в себе. Не о речи, которую можно записать, подсчитать и проанализировать, а о внутренней речи, которая формирует всё, что мы делаем, чувствуем и чем являемся, и с которой большинство из нас так и не было должным образом представлено.

Миф о болтливой женщине и молчаливом мужчине отвлекает от этого внутреннего мира. Он удерживает наше внимание на поверхности — на том, кто говорит, а кто нет, кто слишком много, а кто недостаточно — и уводит от гораздо более интересного вопроса о том, что происходит внутри.

Что происходит внутри — вот с чего начинается эта книга.

Вопрос под мифом

Прежде чем мы закончим эту главу, стоит на мгновение задержаться на вопросе, на который миф всегда, под своей статистикой и стереотипами, пытался ответить. Потому что миф возник не на пустом месте. Он возник из реального опыта разобщённости — из подлинного и широко распространённого ощущения, что человек, которого вы любите, не совсем вас понимает, что что-то теряется при передаче, что вы говорите, но вас не слышат.

Этот опыт реален. Объяснение, которое предлагает миф, неверно, но сам опыт не является неверным. Люди действительно чувствуют, что их не слышат. Пары действительно с трудом находят общий язык. Мужчины и женщины действительно иногда, кажется, исходят из разных представлений о том, для чего нужен разговор и что означает молчание. Это реальные явления, и они заслуживают реального объяснения.

Настоящее объяснение не в том, что женщины слишком много говорят или что мужчины слишком мало говорят. Настоящее объяснение в том, что большинство из нас никогда не учили достаточно хорошо понимать свою собственную внутреннюю жизнь, чтобы ясно её выражать, — и никогда не учили слушать внутреннюю жизнь другого человека с достаточным терпением и любопытством, чтобы точно её воспринимать. Мы работаем с неполными картами самих себя и неполными картами друг друга, и удивляемся, когда теряемся.

Главы, которые следуют далее, — это попытка составить более точные карты. Они начинаются там, где начинается внутренняя жизнь: не во взрослом возрасте, не в момент трудного разговора, а гораздо раньше — в первые годы жизни, когда маленький человек учится разговаривать с самим собой и тем самым учится становиться собой.

Потому что прежде, чем мы сможем понять, что говорим друг другу, нам нужно понять, что мы говорим самим себе. И у этого голоса — того, что был с нами ещё до того, как у нас появились слова для его обозначения, — есть история, которую большинство из нас никогда полностью не исследовало.

Пора вернуться к началу.

Глава 2. Как рождается внутренний голос

На полу своей комнаты сидит четырёхлетняя девочка, окружённая маленькими пластиковыми лошадками. Она одна, но она не молчит. Она ведёт рассказ.

«Коричневая лошадка живёт здесь», — говорит она, аккуратно ставя её рядом с деревянным кубиком. — «А белая пришла в гости, но она боится, потому что ещё не знает коричневую». Она берёт белую лошадку и медленно ведёт её по ковру, заставляя остановиться у края кубика. «Всё хорошо», — говорит она чуть другим голосом — мягче, успокаивающе, — словно теперь это коричневая лошадка говорит белой. — «Заходи. Я тебя не обижу».

Она не играет на публику. Зрителей нет. Она просто думает вслух — в четыре года это единственный известный ей способ думать.

Понаблюдайте за ней ещё десять минут, и вы увидите нечто удивительное. Рассказ постепенно становится тише. Она начинает шептать. Потом губы двигаются беззвучно. Потом она замолкает — но лицо по-прежнему оживлено, по-прежнему следит за драмой лошадок, по-прежнему что-то прорабатывает. Голос не умолк. Он ушёл внутрь.

Это одно из важнейших событий в жизни человека, и происходит оно так рано и так незаметно, что почти никто его не замечает. Внутренний голос не появляется сразу в готовом виде. Он строится медленно, снаружи внутрь — из слов, которые мы слышим, слов, которые нам дают, слов, которым мы учимся давать себе сами. Понять, как это происходит, — не просто любопытный факт из области развития. Это ключ к пониманию того, почему голос в вашей голове звучит именно так, говорит именно то, что говорит, и обращается с вами именно так, как обращается.

Выготский и голос, уходящий внутрь

В 1930-х годах русский психолог Лев Выготский выдвинул идею, которая тогда казалась слишком простой, чтобы быть глубокой: мышление есть интериоризованная речь. Не то что мышление и речь связаны или что язык влияет на мышление, — а то, что внутренний голос, непрерывный комментарий, самонаправленное повествование, внутренний монолог, который большинство из нас воспринимает как саму ткань сознания, — буквально является продуктом внешней речи, взятой внутрь.

Выготский работал в эпоху интенсивного интеллектуального брожения и полемизировал с господствующим взглядом своего времени, согласно которому язык и мышление — по существу отдельные системы, которые лишь взаимодействуют между собой. Он внимательно наблюдал за детьми — за тем, как они разговаривают сами с собой во время игры, при решении задач, в трудных ситуациях, — и видел нечто иное. Он видел, как мышление строится в реальном времени, из слов, на открытом воздухе.

Он назвал это «частной речью» — самонаправленной речью маленьких детей — и противопоставил её социальной речи, обращённой к другим. Частная речь, утверждал он, — не признак незрелости или растерянности. Это признак когнитивной работы в процессе. Девочка, которая комментирует игру с лошадками, не просто описывает свои действия; она использует язык, чтобы организовывать, направлять и регулировать собственное поведение. Она, в самом буквальном смысле, думает вслух.

По мере развития детей эта частная речь претерпевает предсказуемое превращение. Сначала она полностью внешняя — громкая, непрерывная, ни к кому конкретно не обращённая. Затем становится тише, короче, более сжатой. Потом превращается в шёпот. Потом исчезает снаружи — но не исчезает вовсе. Она уходит внутрь, становясь тем, что Выготский назвал «внутренней речью», — сжатой, стремительной, нередко фрагментарной формой самонаправленного языка, действующей ниже порога слышимости, но сохраняющей все регулятивные и организующие функции своего внешнего предшественника.

Вот почему, когда вы работаете над трудной задачей, вы можете поймать себя на бормотании под нос. Почему, осваивая что-то новое, вы проговариваете шаги. Почему в стрессе внутренний голос становится громче и настойчивее. Вы не регрессируете в детство. Вы обращаетесь к исходной форме инструмента — внешней версии процесса, который большую часть вашей жизни работал внутри.

То, что понял Выготский и что подтвердили десятилетия последующих исследований: внутренний голос — не природная черта человеческого разума, вроде сердцебиения или рефлекса. Это культурное достижение. Он строится из языка, который сам по себе является культурным наследием. А поскольку он строится из языка, он строится из конкретных слов, интонаций и паттернов отношений конкретных людей, окружавших нас в то время, когда мы учились думать.

Голоса, которые мы наследуем

Вот вопрос, над которым стоит задуматься: чей голос вы слышите, когда совершаете ошибку?

Не метафорически. Буквально. Когда вы делаете что-то не так — забываете важную встречу, говорите что-то недоброе, терпите неудачу в том, что было вам важно, — что говорит голос у вас в голове? И точнее: он похож на чей-нибудь голос?

Для многих людей ответ на второй вопрос — да, хотя они могли этого не замечать. Внутренний голос, говорящий, что вы должны были знать лучше, может нести интонацию кого-то из родителей. Голос, говорящий, что вы недостаточно стараетесь, может иметь особый ритм учителя из третьего класса. Голос, спрашивающий: кем ты себя возомнил? — может принадлежать старшему брату или сестре, тренеру, бабушке — кому-то, чьи слова попали в цель в тот момент, когда архитектура личности ещё только строилась.

Это не метафора. Это описание реального психологического процесса.

Когда мы маленькие, окружающие нас люди не просто учат нас чему-то. Они снабжают нас сырым материалом для нашей внутренней жизни. Слова, которые они используют, чтобы описывать нас, поправлять нас, ободрять нас, отмахиваться от нас, — эти слова не просто проходят сквозь нас и исчезают. Они усваиваются. Они становятся частью структуры личности. Они становятся, в самом буквальном смысле, голосами, которые мы носим в себе.

Психологи называют этот процесс «интериоризацией», и он является одним из центральных механизмов психологического развития. Мы не просто учимся у окружающих; мы берём их внутрь. Родитель, говорящий подумай, прежде чем говорить, не просто преподаёт урок об общении. Он устанавливает голос, который будет говорить подумай, прежде чем говорить на протяжении всей жизни этого ребёнка — в конечном счёте голосом самого ребёнка, но с исходной интонацией родителя, всё ещё различимой под ней.

Вот почему внутренний голос никогда не бывает чисто нашим. Он всегда, в какой-то мере, хор. Наслоение голосов из разных периодов нашей жизни, разных отношений, разных моментов уязвимости, открытости или боли. Голос, который больше всего похож на «нас», — тот, который мы отождествляем с собственной точкой зрения, собственным суждением, собственным ощущением того, кто мы есть, — сам является конструкцией, собранной из голосов других людей за годы жизни.

Понимание этого не означает, что мы не несём ответственности за свою внутреннюю жизнь. Это означает, что мы можем подходить к ней с бо́льшим любопытством и меньшей уверенностью. Когда внутренний голос говорит что-то жёсткое, мы можем спросить: это действительно правда? Или это то, что мне говорили так часто и так рано, что оно начало казаться правдой?

Утро двух детств

Представьте двух детей — обоим по семь лет, оба учатся читать.

Первый ребёнок — назовём его Маркус — застрял на слове. Он медленно произносит его по звукам, ошибается, пробует снова. Рядом сидит мать. Она наблюдает за его попытками, и когда он ошибается, говорит: «Почти. Посмотри ещё раз на середину. Какой там звук?» Он смотрит. Пробует снова. Получается. Она улыбается — не бурно, просто тепло — и говорит: «Вот видишь». Они идут дальше.

Второй ребёнок — назовём её Елена — тоже застряла на слове. Она медленно произносит его по звукам, ошибается. Её отец, уставший и просидевший с ней уже двадцать минут, говорит: «Елена. Мы это уже разбирали. Ты не слушаешь». Она пробует снова, снова ошибается. Он вздыхает. «Нужно сосредоточиться. Нельзя просто угадывать».

Оба ребёнка учатся читать. Но они учатся и кое-чему ещё — тому, что значит бороться с трудностями, что значит ошибаться, какого отклика заслуживает затруднение. Маркус усваивает, что трудности — нормальная часть обучения, что нужно пробовать снова, что рядом будет кто-то, пока ты разбираешься. Елена усваивает, что трудности — признак несостоятельности, что не знать — значит потерпеть неудачу, что затруднение делает окружающих нетерпеливыми.

Эти уроки не остаются в рамках урока чтения. Они распространяются. Они становятся шаблоном того, как каждый из детей будет в конечном счёте разговаривать с собой, сталкиваясь с трудностями, — то есть на протяжении всей оставшейся жизни.

Двадцать лет спустя Маркус сидит за рабочим столом, застряв на какой-то задаче. Его внутренний голос говорит: ладно, чего я не вижу? Попробую взглянуть иначе. Он раздражён, но раздражение продуктивно — это энергия, направленная на проблему, а не на себя.

Двадцать лет спустя Елена сидит за рабочим столом, застряв на какой-то задаче. Её внутренний голос говорит: почему я не могу это решить? Любой другой уже давно бы справился. Я не сосредоточена. Она тоже раздражена, но её раздражение направлено внутрь — на себя, на какую-то фундаментальную несостоятельность, которую она несёт с собой с семи лет, с того момента, когда сидела за кухонным столом с книгой, которую не могла читать достаточно быстро.

Ни один из них не выбирал свой внутренний голос. Он был дан им по частям, на протяжении многих лет, в маленьких моментах, казавшихся тогда незначительными.

Интернализованный другой

В психоаналитической теории существует понятие «интернализованного объекта» — психологического представления о значимом человеке, которое мы носим в себе и которое продолжает влиять на нашу внутреннюю жизнь долго после того, как реальные отношения изменились или закончились. Термин технический, но описываемый им опыт универсален.

Вы интернализовали других. Вы носите их с собой. Родитель, который гордился вами, когда вы добивались успеха, — его гордость живёт где-то в тепле, которое вы чувствуете, сделав что-то хорошо. Учитель, который верил в вас, когда вы сами в себя не верили, — его вера живёт где-то в голосе, говорящем, у тебя получится, когда вы готовы сдаться. Друг, который смеялся над вами при других, — его смех живёт где-то в голосе, говорящем не говори этого, они решат, что ты смешон, когда вы собираетесь высказаться честно.

Эти интернализованные другие не пассивны. Они участвуют в нашей внутренней жизни. Они комментируют, судят, ободряют, предостерегают. Именно из-за них внутренний голос никогда не бывает монологом — на каком-то уровне это всегда диалог. Мы всегда в каком-то смысле разговариваем с кем-то, даже когда одни.

Вот почему качество наших ранних отношений так важно. Не потому, что детство определяет всё — это не так, — но потому что люди, окружавшие нас, когда мы только учились думать, дали нам реляционные шаблоны, которыми внутренний голос будет пользоваться долгие годы. Внутренний голос — не просто когнитивный инструмент. Это реляционный артефакт. Он несёт отпечаток каждых значимых отношений, которые у нас когда-либо были.

У ребёнка, выросшего с последовательно тёплым и отзывчивым родителем — любопытным к внутренней жизни ребёнка, называющим эмоции, а не отмахивающимся от них, остающимся рядом в трудные моменты, — как правило, формируется внутренний голос, который в целом поддерживает. Не некритичный, не нереалистично позитивный, но в основе своей стоящий на стороне ребёнка. У ребёнка, выросшего с критичным, пренебрежительным или эмоционально недоступным родителем, как правило, формируется внутренний голос, воспроизводящий эти качества, — критикующий, пренебрегающий или отстраняющийся, когда становится трудно.

Это не приговор. Внутренний голос можно изменить — медленно, с усилием, при правильной помощи. Но его нельзя изменить, не поняв сначала. А понять его нельзя, не проследив до истоков.

Голос, который учит нас регулировать себя

Есть ещё одно измерение развития внутреннего голоса, которое стоит понять, поскольку оно объясняет кое-что важное о том, почему голос так много значит для нашего повседневного функционирования.

Наблюдая за детьми, использующими частную речь, Выготский заметил, что она наиболее активна в моменты затруднения — когда задача сложна, когда что-то не получается, когда ребёнку нужно что-то выяснить. Частная речь была не случайным комментарием; она была регуляторной. Ребёнок использовал язык, чтобы управлять собственным поведением, удерживать себя на верном пути, шаг за шагом решать проблему.

Эта регуляторная функция не исчезает, когда частная речь уходит внутрь. Она становится, если угодно, ещё важнее. Внутренний голос — один из главных инструментов управления собственным поведением, эмоциями и вниманием. Когда мы говорим себе закончи сначала это, потом проверишь телефон, мы используем внутренний голос для регуляции импульсов. Когда мы говорим выдохни, всё не так плохо, как кажется, мы используем его для регуляции эмоций. Когда мы мысленно проговариваем шаги сложной задачи перед тем, как приступить, мы используем его для регуляции внимания и работоспособности.

Вот почему люди с хорошо развитым, гибким внутренним голосом, как правило, лучше справляются со стрессом. У них есть инструмент самоуправления, работающий непрерывно и корректирующий их поведение в режиме реального времени. И вот почему люди, чей внутренний голос жёсток, негибок или направлен против себя, как правило, испытывают больше трудностей — не потому, что им не хватает ума или силы воли, а потому что инструмент, которым они пользуются для управления собой, работает против них, а не на них.

Внутренний голос — не просто рассказчик. Он регулятор. И качество этой регуляции в огромной мере зависит от качества самого голоса — его тона, гибкости, его фундаментального отношения к себе.

Что делает мозг

Когда нейробиологи начали изучать внутреннюю речь с помощью технологий нейровизуализации, они обнаружили нечто, подтвердившее интуицию Выготского так, как он сам не мог предвидеть. Области мозга, активирующиеся при внутренней речи, в значительной мере те же, что активируются при внешней речи: зона Брока, участвующая в порождении речи; височные доли, участвующие в понимании речи; и моторная кора, управляющая мышцами речевого аппарата. Когда вы разговариваете с собой внутри головы, ваш мозг делает нечто поразительно похожее на то, что он делает, когда вы говорите вслух.

Вот почему внутренняя речь ощущается такой реальной, такой живой, такой похожей на настоящий голос, а не на абстрактную мысль. В неврологическом смысле это и есть настоящий голос — тот, что мозг порождает и обрабатывает с помощью того же механизма, который используется для внешней коммуникации, только без последнего шага — движения воздуха через голосовые связки.

Значительная активация наблюдается и в том, что нейробиологи называют сетью пассивного режима работы мозга, — совокупности мозговых областей, наиболее активных тогда, когда мы не сосредоточены на внешнем мире: когда мы грезим, вспоминаем, воображаем или думаем о себе и других. Сеть пассивного режима иногда описывают как «состояние покоя» мозга, но это вводит в заблуждение. Мозг не отдыхает. Он выполняет одну из важнейших своих функций: выстраивает нарратив «я», моделирует чужие точки зрения, интегрирует прошлый опыт с нынешними обстоятельствами, представляет возможные варианты будущего.

Внутренний голос — главный результат работы сети пассивного режима. Когда вы не сосредоточены на задаче, когда ваше внимание не захвачено чем-то внешним, мозг по умолчанию обращается к внутренней речи — к непрекращающемуся разговору с самим собой, который в значительной мере и составляет ваш опыт существования как личности.

Из этого следует практический вывод, который легко упустить из виду: внутренний голос — не то, что происходит с вами. Это то, что ваш мозг активно порождает всё время, в рамках своей нормальной работы. Его нельзя отключить — ни полностью, ни навсегда. Можно изменить его содержание, его тон и его отношение к вашему ощущению себя. Но эта работа начинается с понимания того, откуда голос взялся.

Голос, который учится утешать

Не всё, что мы интернализируем, носит критический характер. Кое-что из этого — тёплое.

Вспомните человека в вашей жизни — родителя, бабушку или дедушку, учителя, друга, — чьё присутствие давало вам простое ощущение: всё будет хорошо. Не потому, что он решал ваши проблемы или говорил, что всё в порядке, а благодаря чему-то в качестве его внимания. Тому, как он слушал. Тому, как он оставался рядом. Тому, как он, не делая из этого события, словно верил, что вы достойны веры.

Этот человек тоже живёт внутри вас.

Внутренний утешитель — голос, который говорит: ты уже справлялся с трудными вещами, или это больно, но пройдёт, или просто ты в порядке, — такой же продукт интернализации, как и внутренний критик. Он складывается из моментов, когда кто-то был по-настоящему рядом с нами в нашей трудности, когда кто-то предлагал утешение без условий, когда кто-то оставался.

У одних людей этот голос силён и надёжен. Они могут обратиться к нему, когда нужно, и он делает то, что делает хороший утешитель: признаёт трудность, не раздувая её до катастрофы, предлагает перспективу, не обесценивая боль, остаётся рядом, не пытаясь всё исправить. У других этот голос слаб или отсутствует — не потому, что они в чём-то ущербны, а потому что у них не было достаточно таких моментов подлинного утешения достаточно рано в их развитии, чтобы выстроить его.

Отчасти именно поэтому терапия работает — когда работает. Хороший терапевт — не просто решатель проблем или учитель. Он отчасти является новым интернализированным объектом — голосом, который постепенно обосновывается во внутренней жизни клиента, предлагая качество внимания и заботы, которое клиент в конечном счёте начинает предлагать себе сам. Терапевтические отношения — это, помимо прочего, корректирующий опыт для внутреннего голоса.