Будущее в тебе

В Швейцарии он понял главное: безопасность без свободы — это клетка с мягкими стенами. Там, среди сытых и равнодушных, он задыхался. А здесь, в постоянном страхе, он чувствовал себя живым.

Новости из подполья доходили обрывками. Говорили, что доктор Вилли Брандт жив. После «Ночи длинных ножей» его не убили — держали в концлагере, потом выпустили под надзор. Но он не сдался. Продолжал писать статьи, которые расходились по всей Германии в тысячах экземпляров. Его имя знали даже те, кто боялся произносить его вслух.

А потом случилось невероятное: Брандта снова арестовали, но через месяц выпустили — то ли под давлением международной общественности, то ли потому что не нашли состава преступления. И когда он вышел на свободу, в Берлине на улицы вышли сотни тысяч людей. Мирные, без оружия, с цветами и плакатами. Они не кричали «хайль», они скандировали его имя. Это было как гром среди ясного неба. Режим дрогнул, но быстро опомнился — через неделю многие из тех, кто выходил, сидели в тюрьмах. Но факт остался фактом: народ проснулся.

Франц читал об этом в подпольной газете, которую передавали из рук в руки, и сердце колотилось гдето в горле. Значит, не зря. Значит, он не один.

Вскоре пришла новая весть: в день рождения Брандта, 15 марта, по всей стране на главных площадях городов назначены стихийные митинги в поддержку.

— Ровно в два часа дня, — раздался голос из радиоприёмника.

Франц колебался. Вдруг это провокация? Вдруг гестапо уже знает и просто собирает всех, кто придет? Но слова Брандта из листовки жгли изнутри: «Не ждите, что ктото придёт и спасёт вас. Спасайте себя сами».

Он пошёл.

II ЧАСТь. СОПРОТИВЛЕНИЕ

Глава 7. 14:00, центральная площадь Ландсхута. Дождь

Франц пришёл за полчаса и присел на скамейку. Наблюдал. площадь была пуста — только горожане, спешащие по своим делам. Ровно в два на дорожке показалась фигура.

Девушка. Лет двадцать, худая, в тёмном пальто не по размеру. Она оглянулась, поправила платок и медленно пошла к центру площади, где должна была быть встреча.

Франц выждал ещё пять минут. Никого больше. Только она и вороны.

Он решился подойти. Девушка вздрогнула, сделала шаг назад. Они стояли друг напротив друга, и каждый видел в глазах другого страх.

— Вы… по объявлению? — спросил Франц, стараясь, чтобы голос звучал спокойно.

Она кивнула, но не приблизилась. Молчала, вглядывалась в его лицо.

И тут они заметили бабушку. Медленно проходила мимо — они её сразу не заметили. Она смотрела на них, и в её глазах не было ни страха, ни подозрения. Только тепло. Она улыбнулась им — светло и спокойно, будто благословляла. Потом медленно ушла, опираясь на палку.

Этот взгляд сломал лёд.

— Я Франц, — сказал он.

— Ханна, — ответила она.

Они пошли гулять по городу в поисках «своих». Говорили долго. Осторожно, полунамёками, боясь каждого слова. Франц рассказал про армию, про болезнь, про Швейцарию. Ханна — про Гамбург, про отца, которого забрали в 1934м. Она бежала на юг, скрывалась у дальней родни, работала прислугой у богатых. Листовку Брандта она нашла в поезде.

Но каждый из них думал об одном: «А вдруг он/она — агент гестапо?» Слишком чисто звучала история. Слишком правильные слова. Франц специально обмолвился, что ничего не знает о подполье в городе, и следил за её реакцией. Ханна, в свою очередь, вдруг спросила, не слушает ли он зарубежное радио — вопрос, за который можно было получить срок.

Они устроили друг другу настоящую проверку. Франц упомянул, что Брандт, кажется, сидел в Дахау. Ханна поправила: в Моабите, сначала в Моабите, потом в Дахау. Мелочь, но тот, кто читал только официальные сводки, таких деталей не знал. Ханна, в свою очередь, спросила, что Франц думает о последней статье Брандта про коррупцию в НСДАП. Франц прочитал её три недели назад и помнил почти дословно.

После двух часов разговора они переглянулись и одновременно выдохнули. В глазах друг друга они увидели одно и то же облегчение.

— Я, кажется, начинаю тебе верить, — сказала Ханна.

— Взаимно, — усмехнулся Франц.

На прощание она спросила:

— Мы встретимся ещё?

Он кивнул:

— Я ещё много о чём хотел поговорить.

Она улыбнулась впервые за весь разговор:

— О, и ты тоже?

День начал подходить к концу. В окнах домов загорался свет. Они разошлись в разные стороны, условившись встретиться здесь же через неделю. И каждый нёс в себе тепло чужого доверия, которое в этом мире было дороже золота.

Глава 8. Германия, окраина городка под Ландсхутом

Весна 1941 года.

Франц возвращался домой на автопилоте. Ноги несли его сами, а в голове было пусто и звонко, как после удара колокола. Начался снегопад и солнце спряталось за тучами, но весь мир казался ярким, свежим, невозможным.

Она существовала. Она была настоящей.

Он остановился посреди дороги и улыбнулся. Впервые за долгие месяцы — искренне, широко, до хруста в скулах. Потом оглянулся по сторонам, спохватился, спрятал улыбку. Кругом могли быть глаза. Но внутри всё пело.

«Я познакомился с девушкой. С красивой девушкой. И судя по тому, как она смотрела, я ей тоже понравился».

Он прокручивал в голове их разговор снова и снова. Её голос, чуть хрипловатый, когда она волновалась. То, как она поправляла выбившуюся прядь волос. Как улыбнулась на прощание. И главное — как они оба боялись друг друга, проверяли, сомневались, и как это общее преодолённое недоверие стало крепче любого знакомства.

А потом Франц вспомнил то, что она сказала о себе. И улыбка стала растерянной.

Тридцать лет. Замужем. Пятнадцатилетняя дочь.

Для Франца, которому только-только исполнилось двадцать шесть, это был запредельный уровень. Другой мир. Взрослая жизнь с её сложными правилами, тайнами, обязательствами. Он никогда не думал о замужних женщинах — это было что-то из области запретного, почти мифического. И теперь в его голове загорелась новая лампочка: «Она замужем».

Почему-то это не остановило его, а наоборот — подстегнуло. Глупая, мальчишеская самоуверенность шептала: «А вот будет здорово, если я её отобью. Если у нас всё будет прекрасно. Наперекор всему».

Хотя личная жизнь у Франца была, мягко говоря, скудной. Несколько долгих переписок, которые сходили на нет после первой встречи. Случайные знакомства, забытые на следующий день. И одна девушка, с которой он встречался почти год. История была стандартной: ему был интересен сам опыт отношений, хотелось всё попробовать, понять, что это такое. А когда стало ясно, что её типаж — не его, что они разные, как велосипед и паровоз, они расстались почти без боли. Так, привычка отвалилась.

С Ханной было иначе. Она не была типажом. Она была — явлением.

Глава 9. Ханна

Невысокая, ладная, с тёмными волосами и острым взглядом, который, казалось, видел насквозь. В ней сочеталось несочетаемое: милота и жёсткость, тепло и холод. Она была самостоятельной до кончиков ногтей. Она твёрдо знала, чего хочет, и не желала тратить время на того, кто не дотягивает до её уровня.

При этом себя она не особенно любила. Странная вещь: внутри неё жила какая-то глубокая неуверенность, которую она прятала за броней независимости. Франц чувствовал это — и ему отчаянно хотелось эту броню пробить.

Жила Ханна в спальном районе города, в хорошей квартире со свежим ремонтом — редкая удача по нынешним временам. Работала в конторе, которая занималась государственными выплатами. Через неё проходили военные — и каждый раз, когда перед её окошком появлялся мундир с нашивками, её передёргивало. Она ненавидела их. Ярых поклонников Гитлера, тупых исполнителей, уверенных в своей правоте. Ненавидела так сильно, что иногда приходилось кусать губу, чтобы не выплюнуть им в лицо всё, что накипело.

Муж не понимал её убеждений. Вообще. Он жил в другой реальности — работе, дом, пиво по пятницам, редкие разговоры ни о чем. Ханна давно научилась им манипулировать. Любой разговор она могла повернуть так, что он оказывался виноватым, или соглашался с ней, или просто замолкал. Это было нетрудно — он был предсказуем, как старые часы. Но за манипуляциями стояла усталость. Ей не с кем было поговорить по душам. Совсем.

И тут появился Франц.

После той первой встречи они не могли оторваться друг от друга.

Они придумали целую систему: общение посредством дуба. Они оставляли записки в дупле старого дуба на отшибе города. Это было опасно, глупо и прекрасно.

Они писали друг другу каждый день. Иногда по два-три письма. Франц ловил себя на том, что улыбается, просто перечитывая её каракули. Ханна, придя с работы, первым делом бежала к дубу — проверить, нет ли весточки.

Дошло до того, что они оба поняли: это становится наваждением. Опасным наваждением. Слишком много писем — слишком легко попасться. Слишком много чувств — слишком легко потерять голову.

Они встретились на пустыре и взяли друг с друга слово: не писать три дня. Совсем. Вообще никак. Чтобы остыть, прийти в себя, вспомнить, что вокруг война и гестапо.

Выдержали ровно сутки.

На второй день Франц не выдержал и побежал к дубу. Там уже лежала записка от Ханны: «Я знала, что ты придёшь. Я тоже не смогла».

Он рассмеялся тогда прямо посреди улицы. Прохожие косились — молодой человек, смеющийся в одиночестве, выглядел странно. Ему было всё равно.

Когда первые ураганы эмоций слегка утихли, они снова встретились на пустыре. Сидели на старом бревне, смотрели, как садится солнце, и думали об одном.

— Что мы можем сделать? — спросила Ханна. — Реально сделать. Не просто разговоры.

Франц молчал. Он думал об этом каждый день.

— Война идёт уже два года. Германия оккупировала пол-Европы. А мы тут сидим и… радуемся жизни.

Она усмехнулась:

— Ты против?

— Нет, — он взял её за руку. — Но мне кажется, этого мало.

В тот же вечер по подпольному радио передали сообщение. Короткое, ёмкое, как удар хлыста: «Пришла пора собираться. Выходите на улицы. Клейте листовки. Пишите на стенах. Пусть каждый знает: нацизм — это смерть Германии. Наше оружие — правда».

Они переглянулись. В глазах Ханны зажглось что-то новое — азарт, решимость, почти радость.

— У меня есть доступ к печатному станку, — сказала она тихо. — В конторе, по ночам. Я могу напечатать любую листовку. Сколько скажешь.

Франц сглотнул. Это было уже не игрой в переписку. Это была настоящая явка с поличным. Если их поймают…

— Рискнём? — спросил он.

Она посмотрела на него долгим, немигающим взглядом:

— Я уже рискнула, когда заговорила с тобой на пустыре.

Они договорились о количестве: три сотни экземпляров. Не слишком много, чтобы не бросаться в глаза, но достаточно, чтобы квартал города. Ханна достала бумагу — хорошую, плотную, не ту дрянь, что шла на хозяйственные нужды. Франц нашёл старый велосипедный клей, который не замерзал на холоде.

Лозунг родился сам собой: «Нацизм — это смерть Германии. Остановите войну!» Коротко, ясно, без лишних слов.

Они разработали маршрут. Ханна знала город как свои пять пальцев: где висят фонари, где ходят патрули, в каких подворотнях можно спрятаться. Франц должен был клеить, она — стоять на стреме. Вдвоём безопаснее.

Первую листовку он приклеил дрожащими руками. Ровно в час ночи, на стене городской ратуши, прямо под огромным портретом Гитлера. Белый прямоугольник на красном фоне — как пощёчина.

Они отошли, спрятались в арке и смотрели. Листовка висела. Никто не шёл. Город спал.

Ханна сжала его руку. В темноте он не видел её лица, но чувствовал, что она улыбается.

— Мы сделали это, — прошептала она.

— Это только начало, — ответил он.

И они пошли дальше, в ночь, оставляя за собой белые следы правды на стенах спящего города.

Глава 10. Ночь. Третий час. Окраина городка

Франц подъехал к бараку на своём дребезжащем мотоцикле — старом DKW, который купил по случаю за копейки и коекак починил. Заглушил двигатель и несколько минут сидел, не в силах сдвинуться с места. В голове гудело. Не от усталости — от счастья.

Он закрыл глаза и снова увидел её. Ханна стояла в арке, сжимая в руках оставшиеся листовки, и улыбалась ему в темноте. Как она смотрела на него, когда они закончили маршрут! Как сжала его ладонь на прощание!

«Я сделал это. Мы сделали это. И она была рядом».

Франц поднял голову к небу. Звёзды сегодня горели особенно ярко, будто тоже праздновали победу маленькой правды над огромной ложью. Он вдыхал холодный ночной воздух и чувствовал, как внутри разливается тепло. Столько адреналина сразу он не испытывал никогда. Руки до сих пор слегка дрожали — то ли от напряжения, то ли от восторга.

И Ханна. Его Ханна.

Она была идеальна. Всё в ней — голос, смех, то, как она морщила нос, когда пачкалась в клее, как поправляла волосы, выбившиеся из под платка. Франц поймал себя на мысли, что готов смотреть на неё бесконечно. И не просто смотреть — быть рядом. Всегда.

«Я сделаю всё, чтобы это не кончилось, — подумал он, заходя в барак и стараясь не скрипеть половицами. — Чтобы мы были вместе. Чтобы этот режим рухнул. Чтобы она была счастлива».

Мать спала за тонкой перегородкой, сёстры — на раскладушках в углу. Франц на цыпочках пробрался к своей лежанке, скинул пропитанную клеем куртку и рухнул лицом в подушку. Но сон не шёл. Перед глазами снова и снова прокручивались кадры сегодняшней ночи: тёмные улицы, мокрые стены, шорох листовок, и Ханна, Ханна, Ханна…

«Она идеальна. Я люблю её. Я, кажется, действительно люблю её».

Мысль была пугающей и сладкой одновременно. Он никогда никого не любил так. Те прежние, короткие отношения — разве это любовь? Просто опыт, просто попытка понять, что это такое. А тут — накрыло с головой, без остатка.

Он заснул только под утро, и во сне ему снились её глаза.

Глава 11. Изобилие

Денег не было. Совсем. Мать уже два дня смотрела на него с немым укором: работай, мол, ищи. Но раньше Франц отмахивался, надеялся на удачу. Теперь всё изменилось.

Он сидел за столом и смотрел на жестяную банку с мелочью. Пустая. А ведь нужны были не только бензин для мотоцикла — теперь нужен был клей, бумага, тёмная одежда, чтобы сливаться с ночью. И самое главное — нужна была работа, которая не будет привлекать внимания, но даст достаточно денег.

Франц открыл старую газету, потом ещё одну. Объявлений о работе было мало — война забирала мужчин, но и работы становилось меньше. И вдруг он увидел:

«Требуется работник на экспериментальную плантацию. Выращивание редких культур. Опыт не обязателен, обучение на месте. Жильё предоставляется. Обращаться к господину Кристиану».

И адрес на окраине города.

Франц поехал туда в тот же день.

Место оказалось странным: старый особняк с запущенным садом, пара теплиц, кучи стройматериалов. Внутри пахло сыростью, землёй и свежими досками.

Хозяина он нашёл в подвале — тот собственноручно мешал цемент, заделывая дыры в стенах.

— Кристиан, — представился мужчина лет сорока с открытым лицом и аккуратными усиками. Вытирая руки ветошью, он оглядел Франца с головы до ног. — Ты первый, кто пришёл. Остальные боятся, что это какаято авантюра. А я вот решил делать бизнес здесь и сейчас.

Он говорил с лёгким акцентом — потом выяснилось, что Кристиан родом из Швейцарии, но долго жил в Москве, а теперь вернулся в Германию и решил заняться делом. Что за дело? Выращивание редких лекарственных трав — ромашки, шалфея, валерианы. Во время войны спрос на лекарства вырос, а своих поставок не хватало.

— Буду поставлять в госпитали, — объяснял Кристиан, показывая Францу будущие теплицы. — Деньги хорошие, работа не пыльная. Но нужно всё организовать с нуля. Ты как, готов вкалывать?

Франц готов был вкалывать. Ради Ханны, ради листовок, ради всего.

Работа была тяжёлой, грязной, но удивительно живой. Кристиан не просто командовал — он горел. Рассказывал про все растения, про влажность, про то, как важно не пропустить момент сбора. Франц впитывал. Ему нравилось чувствовать, что он строит что-то с самого начала, из пустого цеха с запахом сырого бетона.

А потом пришли новые рабочие. И Кристиан, глянув на Франца, сказал:

— Слушай. Ты тут первый, ты всё видел, всё пробовал. Будешь бригадиром. Обучай новеньких. Я тебе доверяю.

Франц растерялся. Бригадир? Он, который никогда никем не руководил, кроме самого себя? Но отказаться было нельзя — Кристиан смотрел так, будто не сомневался ни секунды.

Пришлось учиться на ходу. Было трудно. Новенькие оказались разными: кто-то ленился, кто-то спорил, кто-то просто не понимал, зачем нужна эта дурацкая влажность. Франц ссорился, доказывал, настаивал. Иногда хотелось всё бросить, но упрямство — единственное, что у него было всегда, — не давало отступить. Он не мог переспорить? Мог. И спорил. И выгрызал своё.

К удивлению, у него начало получаться. Люди слушались. Работа пошла. Кристиан хлопал по плечу и довольно улыбался.

А в жестяной банке зазвенели первые настоящие деньги. Не те, жалкие, от перепродажи мотоциклов, а твёрдые, регулярные. Можно было копить. Можно было покупать клей и бензин. Можно было откладывать на «Опель» — мечта снова стала реальной.

Глава 12. Чувства

Вылазки стали ритуалом. Раз в неделю, по четвергам, ровно в одиннадцать вечера они встречались у старого дуба. Франц приезжал на мотоцикле, Ханна выскальзывала из дома, когда муж засыпал перед радио. Короткий поцелуй в щёку — и в путь.

Сначала Франц клеил, а Ханна смотрела по сторонам. Но очень быстро выяснилось, что руками он работает, как медведь в посудной лавке. Листовки мялись, клей тёк на пальцы, процесс занимал вечность.

— Да ты издеваешься, — прошептала Ханна после третьей испорченной листовки. — Дай сюда.

Она отобрала у него кисть и показала, как надо. Её маленькие пальцы, перепачканные клеем, двигались быстро и точно. Листовка ложилась на стену ровно, без пузырей и складок. Франц смотрел на неё и забывал следить за улицей.

— Ты чего стоишь? — шипела Ханна. — Смотри по сторонам!

— Смотрю, — врал он, не отрывая взгляда от её рук.

Она часто пачкалась. Клей был на локтях, на щеке, на куртке. Ханна удивлённо разглядывала свои ладони, будто не понимая, откуда взялась эта липкая гадость. Франц посмеивался, и она пихала его в бок, стараясь не рассмеяться в голос.

Они отработали тактику до автоматизма. Франц достаёт листовку, Ханна мажет клеем и клеит, Франц смотрит по сторонам. Потом бегом к следующей стене. И так минимум сто раз за ночь.

Перед каждой вылазкой они пили кофе. Настоящий, молотый, который Ханна доставала неизвестно где. Сидели в её машине, припаркованной в тёмном переулке, и болтали. Обо всём подряд. О детстве, о страхах, о том, какой дурак этот Геббельс со своей пропагандой. Иногда молчали и слушали, как стучат по стеклу капли дождя.

Франц ловил себя на том, что ждёт этих минут больше, чем самих вылазок. Кофе, её голос, её смех, запах её духов, смешанный с сыростью ночного города. Это было счастье. Простое, опасное, запретное.

Однажды вечером, набравшись смелости, он написал ей записку. Короткую, всего несколько слов: «Я хочу тебя поцеловать. Каждую секунду, когда ты рядом, я только об этом и думаю».

Передал через дуб и три дня не находил себе места.

Она ответила на четвёртый. Пришла на пустырь, села рядом, долго молчала. Потом сказала:

— Ты слишком мал для меня, Франц. Ты понимаешь?

— Мне всё равно, — ответил он.

— И зря. — Она вздохнула. — Но… знаешь… мне приятно. Что я кому-то нравлюсь. Что на меня так смотрят. Это тешит моё самолюбие.

Он не понял тогда, что это значит — тешит самолюбие. Ему было достаточно, что она не убежала, не оборвала всё, не сказала «забудь».

Следующая вылазка была через неделю. Они расклеили листовки по всему северному району — штук двести, не меньше. Устали, замёрзли, но были счастливы. Франц вёз её домой на своём мотоцикле, и она держалась за его плечи, прижимаясь щекой к спине. Он чувствовал это тепло даже сквозь куртку.

Остановились у её подъезда. Ханна слезла, поправила платок и вдруг замерла. Посмотрела на него долгим, странным взглядом.

— Ты правда хочешь, чтобы я тебя поцеловала?

У Франца перехватило дыхание. Он кивнул, боясь сказать хоть слово — голос мог сорваться.

— Больше всего на свете?

Он нашёл в себе силы ответить:

— Нет. Не больше всего.

Она удивлённо подняла бровь.

— Этого я хочу так же сильно, как чтобы этот режим пал. — Он сглотнул. — Ты же не заставишь меня выбирать?

Ханна усмехнулась, но усмешка вышла грустной.

— Понимаешь… — Она помолчала, подбирая слова. — Из-за этого мы можем перестать общаться. Всё может сломаться. Ты готов рискнуть?

Франц молчал. Внутри всё кипело, металось, кричало. Конечно готов! Нет, не готов. А если она права? Если всё сломается? Если он потеряет даже то, что есть сейчас — эти ночи, эти разговоры, этот кофе перед вылазками?

Она ждала.

— Но если всё-таки хочешь рискнуть, — тихо добавила она, — сделай это сам. Я не буду сопротивляться.

И посмотрела ему прямо в глаза.

Франц замер. Мысли неслись в голове с бешеной скоростью. Стоит ли? Может, оставить всё как есть? Не трогать, не ломать, просто радоваться тому, что есть? Но как можно смотреть влюблёнными глазами на того, кто смотрит на тебя как на друга? Как можно чувствовать это внутри и не дать ему выхода?

Нет. Не могу. Я не хочу смотреть на неё как на манекен. Я хочу целовать её губы. Хочу чувствовать, что она моя. Хотя бы на одну секунду.

Он открыл рот, чтобы ответить, но Ханна вдруг сказала:

— Всё, мне пора. Спокойной ночи, Франц.

И повернулась к подъезду.

— Подожди! — выдохнул он.

Она обернулась.

— Закрой глаза.

Она рассмеялась — тихо, удивлённо:

— Зачем?

— Мне так будет проще.

Ханна покачала головой, но глаза закрыла. Стояла в свете тусклого фонаря, чуть улыбаясь, и ждала.

Франц шагнул к ней. Сердце колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он протянул руку, коснулся её щеки — она была холодной после ночного воздуха. Наклонился. И поцеловал.

Десять секунд. Может, пятнадцать. Он потерял счёт времени.

Для неё это был просто поцелуй. Для него — взрыв. Целая вселенная, сжатая в одно мгновение. Он чувствовал её губы — мягкие, тёплые, живые. Чувствовал, как дрожит её рука, которой она оперлась о его плечо. Чувствовал запах её волос, кожи, того самого кофе, который они пили перед вылазкой.

А потом она отстранилась. Открыла глаза. Посмотрела на него — долго, изучающе. И ничего не сказала.

— Я… — начал Франц.

— Иди домой, — тихо сказала она.

И скрылась в подъезде.

Франц стоял под фонарём, смотрел на закрытую дверь и улыбался. Всё внутри пело, искрилось, ликовало. Он только что поцеловал её. Он только что рискнул всем. И выиграл.

Потом сел на мотоцикл и поехал домой. Ветер бил в лицо, но он не чувствовал холода. Внутри горел огонь.

«Это прорыв, — думал он. — Даже если всё кончится прямо сейчас, я это сделал. Я добился этого поцелуя. Я был с ней. Я чувствовал её».

Он не знал, что будет завтра. Не знал, напишет ли она. Не знал, сломается ли всё или, наоборот, станет крепче. Но в эту минуту, летя по пустынным улицам спящего города, Франц был абсолютно, беспричинно, бесконечно счастлив.