Молочный детектив

Она дописала в тетради:

«5. Отправитель писем — мужчина в сером пальто. Возможно, шантажист. Возможно, убийца».

Завтра она начнёт с архива. А пока — чай с мятой и тишина. Потому что завтра страна снова ждёт творога. И правды. Причём неизвестно, чего больше.

Глава 4

Суббота встретила Веру запахом подгоревшей каши и звонком в дверь. Она, ещё в халате и с мокрыми после умывания волосами, пошла открывать, недоумевая: кто мог заявиться в такую рань, когда даже булочная на углу ещё не открылась? За дверью стоял Владимир, бывший муж, с букетом астр и пакетом, из которого торчала палка финского сервелата.

— Ты чего в такую рань? — спросила Вера, пропуская его в прихожую.

— Так суббота же. Выходной. Ты вчера говорила про архив. Я подумал — чего тянуть. Пока Олька спит, пока мама спит, мы быстренько съездим, посмотрим твоё дело.

— Мама не спит, — донеслось из комнаты. — Мама всё слышит.

Владимир, не смутившись, прошёл на кухню, положил сервелат на стол и сунул астры в банку с водой. Зинаида Петровна, приподнявшись на подушках, наблюдала за ним с интересом.

— Астры — это хорошо, — заметила она. — И сервелат. Но ты, Володя, учти: она у меня теперь следователь. Ей мозги нужны ясные, а не сервелат. Хотя сервелат тоже не помешает.

— Мам! — Вера, уже одевшаяся в плащ, заглянула в комнату. — Мы в архив. По делу.

— По делу так по делу, — Зинаида Петровна прикрыла глаза. — Только учти: архив — это такое место, где правду прячут под слоем пыли. А пыль, она знаешь, какая? Советская. Сорокалетняя. Дыши осторожно, а то начихаешь на улики.

— Мам, улики — не пыльца. Они не смываются.

— Смываются, ещё как. Особенно если их следователь не заметит. А ты замечай. У тебя талант.

Вера не стала спорить. Они с Владимиром вышли на улицу, где их ждал видавший виды «Москвич». Салон пах бензином, старыми картами и немного табаком. Владимир завёл мотор, и машина, чихнув, покатила по серым от ноябрьской слякоти улицам.

Городской архив помещался в трёхэтажном здании бывшей купеческой конторы — с лепниной на потолке, которую никто не реставрировал, и скрипучими деревянными лестницами. Внутри пахло пылью, старыми бумагами и тем особым запахом государственной тайны, которая на самом деле никому не нужна, но всё равно хранится под замком.

За столом у входа сидела архивариус — женщина предпенсионного возраста, в очках с толстыми стёклами и с лицом, выражавшим вселенскую скорбь о судьбах документации. Увидев посетителей, она сняла очки и подозрительно осмотрела Веру.

— Вам чего?

— Нам бы дело одно посмотреть. Старое. Сорок шестой год. Улица Речная. Убийство.

Архивариус поправила очки.

— А вы кто? Следователь? Из милиции?

— Я из универсама, — честно ответила Вера и, заметив, как вытянулось лицо женщины, быстро добавила: — По личному вопросу. Моя соседка была свидетельницей по этому делу. Недавно её убили. Я хочу понять связь.

Архивариус поджала губы, но, видимо, решив, что продавщица из универсама — не самый опасный посетитель, махнула рукой в сторону читального зала.

— Ждите. Я принесу. Только уговор: ничего не выносить, страницы не перегибать, и если что — я ничего не давала.

— Договорились, — сказала Вера и села за длинный деревянный стол, за которым, наверное, ещё до революции купцы подписывали сделки.

Через полчаса архивариус принесла пухлую папку с потрёпанными тесёмками. На обложке синими чернилами было выведено: «Дело №47/III. Убийство Колесниковой И. А. Март 1946 г.». Вера взяла папку, и на неё пахнуло запахом старой бумаги, пыли и времени — того самого, которое всё хоронит, но иногда выбрасывает на поверхность.

Она открыла первую страницу. Протокол осмотра места. Улица Речная, дом 6. Двухэтажный деревянный особняк, разделённый на коммуналки. Квартира Колесниковых — две комнаты. Ирина Андреевна Колесникова, 28 лет, найдена на полу в луже крови. Удар тупым предметом по голове.

— Тупым предметом, — пробормотала Вера. — Как и у Антонины Павловны.

— Почерк? — спросил Владимир, заглядывая через плечо.

— Почерк тот же. Но орудие другое. Там был подсвечник. А здесь — ступка.

Она перевернула страницу. Протокол допроса свидетельницы — Антонины Павловны Седовой, 22 лет, незамужней, работавшей машинисткой в горсовете.

«Я, Седова Антонина Павловна, 1924 г. р., проживающая по адресу: ул. Речная, д. 6, кв. 4, настоящим сообщаю: 15 марта 1946 года, около 10 часов вечера, я возвращалась домой. Подходя к дому, я услышала крик из квартиры Колесниковых. Затем увидела, как из парадного выбежал мужчина. Он был в тёмном пальто и шапке. Лица я не разглядела, так как было темно. Он побежал в сторону моста. Я поднялась в квартиру Колесниковых и обнаружила Ирину Андреевну на полу без сознания. Я вызвала милицию».

Вера перечитала ещё раз.

— «Лица не разглядела», — пробормотала она. — Но ведь темнота на Речной — не кромешная. Фонарь был. В деле есть схема места.

Она нашла схему, нарисованную от руки. Фонарь действительно находился прямо у входа. И окна Колесниковых выходили на улицу. Если бы Антонина Павловна действительно подходила к дому в момент убийства, она должна была видеть больше.

— Она боялась, — тихо сказала Вера. — Она узнала убийцу и боялась его. Или не хотела выдавать.

— Почему? — спросил Владимир.

— Потому что если бы это был незнакомец, она бы сказала. А она молчала. И всю жизнь потом мучилась.

Она пролистала дальше. Подозреваемый: Марк Иосифович Колесников, муж убитой. Работал на мясокомбинате снабженцем. В день убийства ушёл из дома за час до происшествия. Его видели у моста — того самого, куда, по словам Седовой, побежал преступник. После убийства Марк Колесников исчез. Объявлен в розыск. Розыск результатов не дал. Дело приостановлено.

Вера перевернула последний лист и замерла. К протоколу была приколота фотография. С жёлтой, выцветшей от времени фотографии на неё смотрел мужчина лет тридцати. Тёмные волосы, жёсткий взгляд, чуть скошенный влево. Тот самый человек, чьё перечёркнутое лицо она нашла в конверте. Марк Колесников.

— Смотри, — тихо сказала Вера, показывая фото Владимиру. — Тот самый.

Владимир взял фотографию, всмотрелся.

— Точно. Только здесь он живой и не перечёркнутый.

— Значит, перечеркнул отправитель, — сказала Вера. — Чтобы напугать. Мол, ты виновата, ты его погубила. Или просто — ты следующая.

Вера переписала основные данные дела в свою тетрадь. Имена, адреса, даты. Список свидетелей. Она обратила внимание, что среди них значился некто Завьялов И. С., работник горсовета, — тот, кто последним видел Марка у моста. Фамилия была знакомой: Завьялов. Тот самый снабженец, что поставлял «левые» кости в мясной отдел. Может, родственник?

Она закрыла папку и вернула её архивариусу.

— Узнала, что хотела? — спросила та, подозрительно глядя поверх очков.

— Только начала, — ответила Вера. — Спасибо. Скажите, а кто-нибудь ещё интересовался этим делом? Может, запросы были?

Архивариус задумалась.

— В прошлом году приходил мужчина. В штатском. Спрашивал это же дело. Я ему дала.

— Не помните фамилию? Или как выглядел?

— Лет пятидесяти. Высокий. Молчаливый. Перстень у него был. Массивный такой, с тёмным камнем. Я ещё подумала — наверное, из бывших военных.

Вера переглянулась с Владимиром. Перстень. Кто-то ещё искал правду об убийстве на Речной. И этот кто-то носит фамильную вещь.

— Спасибо, — сказала Вера и записала в тетрадь: «Мужчина с перстнем. Интересовался делом. Кто он?»

Вечером, когда они возвращались домой и сидели в машине, прогревая мотор, Вера сказала:

— Теперь я знаю точно. Марк Колесников — муж убитой. Он исчез. А его фотографию кто-то посылал Антонине Павловне с угрозами. Зачем? Боялся, что она вспомнит? Или хотел запугать?

— И перстень, — добавил Владимир. — Кто-то с перстнем тоже копал это дело. Может, тот же человек?

— Может. А может, другой. — Вера задумалась. — Слишком много «может». Надо искать тех, кто жил на Речной. И тех, кто знал Колесниковых. И почтальоншу расспросить ещё раз — она видела отправителя.

Владимир завёл мотор. Машина тронулась, и за окном поплыли мокрые от дождя улицы. Вера смотрела на них и думала, что сорок лет — не срок для правды. Она всё равно вылезет наружу. Как шило из мешка. Как обвес в мясном отделе.

Дома её ждали Олька с новой детективной схемой (теперь там была графа «Архив — найдено фото Марка Колесникова»), Зинаида Петровна с неизменным скепсисом и остывший чай. Вера налила себе чашку, села за стол и открыла тетрадь. Дописала:

«Дело №3. Промежуточные итоги:

1. Убийство на Речной, 1946 год. Погибла Ирина Колесникова.

2. Свидетельница — Антонина Павловна Седова. Показания путаные, возможно, скрыла правду.

3. Подозреваемый — муж Марк Колесников. Исчез.

4. Фотография Марка — та же, что в конвертах.

5. Среди свидетелей — Завьялов И. С. (родственник снабженца?).

6. Делом интересовался мужчина с перстнем (кто он?).

7. Отправитель писем — мужчина в сером пальто (видела почтальонша).

Что дальше:

— Найти тех, кто жил на Речной.

— Расспросить Клавдию Матвеевну.

— Найти племянника Геннадия.

— Выяснить, кто такой мужчина с перстнем.

— Узнать про Завьялова».

Она поставила точку и отложила карандаш. Завтра нужно снова идти к почтальонше. А потом — к подруге убитой. И к соседу снизу. Чем больше людей, тем больше ниточек. А ниточки имеют свойство сплетаться.

За окном шумел ноябрьский дождь. Вера допила чай и пошла спать.

Глава 5

Понедельник в молочном отделе начался с того, что Люся пришла вовремя. Это случалось так редко, что Вера, не сдержавшись, отложила накладную.

— Люся, что-то случилось? Трамвай сломался? Или ты ночевала в подсобке?

— Вера Андреевна, ну почему сразу в подсобке? — Люся стянула платок и принялась поправлять знаменитые заколки. — Просто у меня теперь режим. Вадик говорит, что женщина должна быть организованной. Я теперь встаю по будильнику и даже завтракаю.

— Вадик у нас, смотрю, стратег, — заметила Вера. — В прошлый раз он тебе про манекен рассказывал, теперь про режим. Скоро, глядишь, до брошюры «Советы молодой хозяйке» доберётся.

Очередь оживилась. Тётка в берете, которая, казалось, жила у прилавка, тут же подхватила тему:

— А мой меня в молодости вообще будил криком: «Вставай, корова недоеная!» И ничего, тридцать лет живём. Зато теперь он спит до обеда, а я ему творог ношу.

— Творог — он дисциплинирует, — подал голос дед с бидоном. — Если с утра творог съел — день прожит не зря.

— Особенно если творог свежий, — уточнила Вера, взвешивая очередную порцию. — А если позавчерашний — тоже прожит, но с последствиями.

Поговорили о проверке в мясном отделе. Тётю Раю, как выяснилось, поймали на обвесе с размахом: гири облегчены, кости «левые», а в подсобке нашли тетрадь, куда она записывала, кому и сколько недовесила.

— Аккуратная женщина, — заметила одна из покупательниц, разглядывая творог на свет. — Я вот вечно забываю, кому что должна. А она — нет. Может, ей в бухгалтеры пойти?

— Ей теперь в другое место идти, — вздохнула тётка в берете. — Туда, где учёт ещё строже.

— Ничего, — философски заметила Вера. — В любом учреждении свои нормы. Где-то переучёт, где-то перевоспитание.

После обеда, когда наплыв схлынул, Вера оставила Люсю на хозяйстве («если что — творог в подсобке, сметана свежая, масла нет и не будет») и отправилась к дому Антонины Павловны.

Геннадий открыл не сразу. Сначала за дверью что-то грохнуло, потом послышалось бормотание, и на пороге возник он сам — в растянутом свитере, тренировочных штанах с пузырями на коленях и тапочках с вышитыми зайчиками. Видимо, наследство покойной тётки пошло в ход сразу.

— А, это вы, — буркнул он, отступая в прихожую. — Проходите. Я тут порядок навожу.

— Вижу, — сказала Вера, оглядывая квартиру. Ящики комода были выдвинуты, на полу громоздились стопки старых газет и журналов, а на обеденном столе возвышалась пирамида из кастрюль. — Капитальный порядок.