Договор «Чёрное и белое». Спасти… Уничтожить…

— Убью! — выкрикнула она, исчезая в темноте.

Джэлил бросился за ней. Бегство было ему чуждо, но время истекало. Он ненавидел прибегать к этому. Каждое использование силы оставляло на его душе темное, нестираемое пятно, но сейчас выбора не было. Он позволил стихии коснуться себя. Воздух мгновенно стал плотным, превратившись в холодный, послушный толчок, сокращающий расстояние между ними. Это было грязно. Но необходимо.

Камень ступеней глухо трескался под его ногами, не выдерживая неестественного ускорения. На первом пролёте он видел её: край платья мелькал в темноте, задевая перила.

Стихия, которую он впустил в себя, теперь тащила его вперёд. Это было не бегство, а пугающе лёгкое скольжение сквозь пространство, противное его сути. С каждым метром внутри, где должен был быть абсолютный контроль, расползалось новое тёмное пятно. Он подавил вспыхнувшую боль. Иначе он бы упустил Лиллит.

На площадке он почти достал её. Пальцы сомкнулись на ткани. Но инерция рывка была слишком велика. Материя не выдержала натяжения и мгновенно рассыпалась у него в руке, превратившись в серую, мёртвую пыль.

Лиллит издала резкий, сдавленный звук и помчалась по следующему пролёту, оставляя его стоять с пригоршней праха.

Третий этаж встретил их смрадом и плесенью. Лестница кончилась. Впереди — узкий коридор и одна-единственная дверь в конце. Джэлил бросился следом, но Лиллит уже влетела внутрь, захлопнув дверь перед его носом.

Она бросилась к столу. На нем лежали десятки листов. Не детские каракули. Портреты. Лицо Джэлила. Пять лет инъекций, ритуалов и внушений, а этот пятилетний мальчик рисовал только его. С тихой, необъяснимой любовью к человеку, которого он никогда не видел.

— Нет… — она схватила ребенка за запястье. Пальцы впились в тонкую кожу, оставляя багровые следы. — Ты не готов. Ещё не время. Как он узнал? Ты должен был стать его проклятием, а не… не этим.

Она швырнула мальчика в угол ровно в тот миг, когда дверь открылась.

Джэлил вошел. Его взгляд мгновенно выхватил листы на столе. На долю секунды его движения замерли.

Лиллит потащила ребенка под затхлое одеяло. Её губы шевелились, формируя первые слоги заклинания перемещения.

— Где он? — спросил Джэлил. Голос был ровным. Слишком ровным.

Лиллит заслонила угол собой и рассмеялась. Высоко, с надрывом. Ткань её платья, лишенная магической подпитки, начала рассыпаться серой пылью, обнажая истощенное, почти полностью покрытое татуировками тело.

— Ты опоздал! Он мой! Синрик…

Джэлил даже не посмотрел на неё. Легкий, небрежный взмах руки. Невидимый порыв ветра швырнул её через всю комнату. Удар о каменную стену был глухим. Тело сползло вниз, неестественно вывернутое.

Джэлил подошел к углу и сорвал одеяло.

Мальчик сидел на полу, поджав ноги. Он не плакал. Он не дрожал. Он просто склонился над очередным листом, старательно выводя карандашом прядь волос.

Джэлил замер.

На бумаге смотрело его собственное лицо. Точное. До мельчайшей детали. До той едва уловимой тени в уголках губ, которую не видел никто. И до безупречно переданных двухцветных глаз.

— Николай, — позвал Джэлил.

Старик у руля замер. Мгновение — и сутулая спина распрямилась с неестественным, костяным щелчком. Морщины на лице натянулись, став многочисленными шрамами, а в глазах исчезла покорность, сменившись холодным, потусторонним светом. Соул. Единственный, кому дозволено носить личину слуги, когда Наместнику нужен не камердинер, а клинок.

— Господин, — тихо отозвался он.

Лиллит, прижатая к стене, сплюнула кровь на пол. Её смех был сухим, гнусным.

— Посмотри на себя. Ты думаешь, он любит тебя? Он станет твоим концом, Джэлил. Ты это знаешь.

Джэлил опустился на одно колено. Его пальцы, обычно избегающие прикосновений, коснулись подбородка мальчика. Ребёнок поднял голову. В его взгляде не было ни страха, ни злобы. Только тихая, абсолютная нежность.

У Джэлила перехватило дыхание. Листы на столе дрогнули, поднятые внезапным, неконтролируемым порывом ветра, и рассыпались по полу.

— Нет! — Лиллит метнулась к окну. — Он должен был ненавидеть! Должен был…

Джэлил даже не обернулся. Он лишь мысленно дернул невидимую нить. Кожа на его висках натянулась, наливаясь тяжёлым, багровым жаром. Воздух в комнате наполнился запахом озона и ландышей. Из разлома шагнули двое. Сеной и Сансиной. Однокрылые. Их единственные, идеально сбалансированные крылья уже были расправлены для удара, а красные глаза горели.

— Во имя Теовиля, — их голоса прозвучали в унисон, низким, но удивительно мелодичным басом.

Сансиной не стал ждать приказа. Кинжал мелькнул и вошел Лиллит в горло. Лезвие тут же вспыхнуло, выжигая магию прямо в её крови. Она попыталась вырваться, но Сеной уже накинул на неё цепи. Металл с шипением впился в плоть, подавляя последние попытки сопротивления. Ангелы рывком потащили её к разверзшейся щели пространства, не оставляя ей даже права на последний крик.

Джэлил выпрямился. Багровый жар на висках угас, оставив лишь тупую, ноющую боль — цену за вызов. Он щелкнул пальцами. Здание вспыхнуло, охваченное неестественно белым, беззвучным пламенем, пожирающим всё до основания.

Соул уже держал мальчика на руках, двигаясь к выходу бесшумно и грациозно, словно кошка, пропуская вперед своего господина.

На заднем сиденье автомобиля ребёнок уже спал, прижав к груди смятый рисунок. Сын Джэлила. Живое напоминание о Малиссе.

В тишине салона Джэлил смотрел на спящего ребёнка. И вдруг осознал пугающую вещь: он не помнил, когда в последний раз кто-то смотрел на него без страха. Без трепета. Без расчёта.

Малисса смотрела с обожанием, но это была слепая, разрушительная страсть. Арэй — с виной. Току — с удушливой смесью страха и ненависти. Его легионы — подчёркнуто равнодушно.

А этот мальчик смотрел на него с нежностью. На того, кого он не знал. Того, кто его не растил, не защищал и не искал пять лет.

— Как тебя зовут? — спросил Джэлил. Голос прозвучал тише, чем он планировал.

Мальчик открыл глаза, но не ответил.

— Синрик, — мягко произнёс Соул, чьё лицо снова приобретало черты старого Николая. — Она назвала его Синрик.

ГЛАВА 3. Сварог

Покоя не будет. Джэлил понял это, едва машина остановилась во дворе.

В холле и коридорах замерли люди.

Джэлил не позволил себе дрогнуть. Подавив нарастающее беспокойство, он коротко, почти беззвучно кивнул Соулу: «Уведи его. Тихо». Мальчик растворился в тени колонн, а сам Джэлил, ступая медленно, но неуклонно, пошёл вперёд — навстречу новой беде. И тут из полутьмы Огненных деревьев выступил Арэй. Он сделал первый шаг.

— Джэлил, — голос его дрожал. — Сварог… вернулся… весь в крови… и тащит с собой какого-то человека! Там на заднем дворе…

Джэлил не ответил. Он ускорил шаг.

На светлом мраморе двора тянулся широкий, влажный след. Крови было так много, словно волокли тяжёлую тушу.

След оборвался у колонны. Там лежал снежный барс. Сварог.

Символ рода. Зверь, превосходящий размерами любых своих сородичей. Дар архангела Микаила.

Он дышал с мокрым, булькающим хрипом. Бока судорожно вздрагивали. Шерсть слиплась в тёмные комья, обнажая рваные раны на боках.

Но внимание Джэлила приковала голова. От уха до пасти шёл глубокий, ровный разрез. Кость была надколота. Кто-то пытался расколоть череп одним ударом.

— Нет… — прошептал Джэлил.

Он бросился к зверю, не думая о крови, о грязи. Упал на колени перед ним, его дрожащие руки коснулись тёплой шерсти у уха. Между ним и его барсом была глубокая связь, и он чувствовал его боль как свою.

— Старик… что с тобой? Кто?

Сварог приоткрыл один глаз. Взгляд, обычно полный мудрого спокойствия и скрытой силы, теперь был затуманен болью. Но в глубине, в самой сердцевине этого взгляда, Джэлил увидел нечто большее. Не просто боль. Предупреждение. Ужас. Барс слабо, едва заметно ткнулся мокрым носом в его ладонь и издал хриплый, короткий звук. Затем, собрав последние силы, отполз в сторону, обнажив то, что лежало под его телом.

Джэлил замер.

На камнях, в луже запёкшейся крови, лежало тело человека.

Длинные спутанные волосы раскинулись вокруг головы, словно чёрный нимб. Лица не было видно — оно скрывалось в тени и кровоподтёках. Одежда висела клочьями, открывая бледную, почти фарфоровую кожу. На теле цвёл ужасный сад из ссадин, синяков и глубоких, всё ещё сочащихся ран. Одна рука была неестественно вывернута, пальцы сжаты в судороге.

Но он дышал. Слабый, почти неосязаемый подъём груди выдавал в этом изувеченном теле упрямую, дикую волю к жизни.

«Как он прошёл?» — мысль резанула сознание. Сварог, теряя сознание, толкнул в его разум обрывок: «…ангелы не видели… прошёл сквозь…»

— Лекаря, срочно! — крикнул Джэлил, и его голос властно прокатился по двору. — Пий! Займись Сварогом! Если он умрёт… — он не договорил, но в его тоне повисла невысказанная угроза.

— А что делать с чужаком?

— Пий, ты властвуешь над любой жизнью в этих стенах. Будь то человек, зверь или ангел. Решение за тобой.

Пока Пий и слуги в панике бросились выполнять приказы, Джэлил не отрывал взгляда от незнакомца. «Кто же ты? Как ты смог пройти сквозь наши границы, сквозь охраняемые чащи, сквозь небесные дозоры однокрылых? Что за тень гналась за тобой, что даже Сварог принял бой?»

Кровь стучала в его висках, холодное предчувствие сжимало горло. Это не случайность. Не просто раненый путник. Его появление здесь, в эту ночь, когда он нашёл своего наследника, который считался мёртвым уже пять лет… это было знаком.

— Не спускать с него глаз, — тихо приказал он ближайшему стражнику. — Ни на мгновение.

— Это женщина, сын, — услышал он удивлённый голос Арэя.

Когда тело уносили в лазарет, Джэлил поднял голову к небу. Звёзды холодно мигали в чёрной бездне, равнодушные к земным страданиям.

— Это твоя воля? — прошептал он в ночь. — Новое испытание? Или… расплата за всё то, что Наместник твой не смог защитить?

Конечно же, ответа он не получил. Впрочем, как и всегда.

ГЛАВА 4. Белая комната

Возвращение в реальность давалось тяжело. Сознание всплывало из глубин — нейроны зажигались по одному, как тусклые, мигающие лампочки в заброшенном туннеле. Внутри головы что-то медленно и тяжело перекатывалось при каждом движении, а руки и ноги казались чужими, налитыми густой, холодной глиной. Резкий свет, хлынувший сквозь сомкнутые веки, обжёг зрение, и на долю секунды её отбросило в недавнее прошлое: снова та стерильная палата. Снова едкий запах антисептика. Снова чужие, холодные руки, безжалостно вгоняющие иглу в вену.

Но вместо них — другие глаза. Два холодных опала сверлили её взглядом.

— Ну, слава богу… вы вернулись.

Голос врача прозвучал издалека. Мягко. Осторожно. Джана перевела взгляд. Белый халат. Янтарные глаза. Складка у рта — будто пытается улыбнуться, но не решается.

— Как вы себя чувствуете?

— Лицо… горит. — Она не моргнула. — Это… нормально?

Пий поправил стетоскоп.

— Для вас — возможно, да. Переломов нет, внутренние органы в порядке. Лишь ушибы и порезы. Повезло.

— Я вижу ваши руки, вы старались.

Мысли путались, скользили. Тигр. Белый, огромный. Нет, не тигр. Барс…

— Он спас меня… — вырвалось у неё вдруг.

— От кого?!

Голос прозвучал не громко. Точно. Как стрела в цель. Джана сжалась. Он. Тот, чей взгляд выжег в ней всё лишнее.

— Не увидела. Только… тяжесть в воздухе. И запах.

— Какой?

Пальцы сомкнулись на воротнике пижамы. Не рывок. Давление. Медленное. Неотвратимое. Ткань натянулась. Воздух кончился.

— Гнили, — выдохнула она. — И… его страх.

— Ложь.

Сказанное без повышения тона, оно выбило из неё последний остаток воздуха.

— Господин! Отпустите её! — голос Пия дрогнул от ужаса.

Но Джэлил не слышал. Перед ним была лишь она — это дрожащее, окровавленное существо, от которого веяло странной смесью растерянности, адреналина и силы. Омерзение подкатило к горлу, сдавив желудок тошнотой. «Как она здесь оказалась? Кто посмел ранить Сварога? Почему не сработала защита?» Снова эти вопросы. Страх. Да, именно страх. Во второй раз в жизни.

— Приведите её в порядок, — бросил он сквозь зубы.

Разворот. Дверь захлопнулась.

Пий остался стоять, не смея вдохнуть. Он знал аксиомы: Джэлил Теовиль не кричит. Джэлил Теовиль не теряет контроль. Но только что он сделал всё это сразу.

Вода смывала грязь, но не могла смыть ощущение его взгляда — того, что прожигал насквозь. Джэлил. Даже имя, выловленное из обрывков разговоров вокруг, обжигало. Тихий стук в дверь вернул её в реальность.

— Ваши вещи, хиватла. Господин ждёт.

Она улыбнулась краем губ, но улыбка получилась кривой, почти хищной, и служанка вздрогнула, торопливо выходя.

На стуле лежал аккуратно сложенный комплект: чёрная футболка, белые брюки из тонкого муслина и белые слипоны. Новая одежда. Или подарок?

Она стояла у края фонтана. Волосы ещё мокрые.

Шрам на её лице больше не казался свежей раной. Он стал частью её черт, естественный, словно она с ним родилась.

Джэлил смотрел слишком долго. Пальцы непроизвольно сплелись в замок. Он не ожидал, что она может быть настолько красива. Не выдуманно, не кукольно. А пугающе, до боли живо.

— Ваша тишина, — сказала она первой. Голос был плоским. Без интонации. — Она давит. Как вода. Зачем вы её носите?

Он не ответил. Шагнул вперёд. Тень легла на её плечи.

— Вы… — Он остановился. Голос дрогнул. — Вы смотрите, будто ждёте удара. А мы ждём благодарности.

Она подняла взгляд и сделала шаг вперед. Теперь, когда расстояние сократилось, он смог разглядеть их по-настоящему. Глубокий аметист, с четким золотым ободком у самых зрачков.

— Благодарность — для тех, кто помнит, что такое «до». Я помню только «после».

— Кто вы?

— Санджана. Или Джана. Не важно.

Он сделал ещё один шаг. Расстояние между ними сократилось до опасного минимума.

— Вы пересекли черту, — констатировал он. — Объяснитесь.

— Меня вышвырнули. Я просто шла своей дорогой. Ваш барс меня остановил. Если бы не он, я бы просто прошла мимо. Мне здесь нечего делать.

— Вы останетесь. Пока мы не примем решение.

— Узница?

Он кивнул. Коротко.

Она не стала спорить. Напротив, её поза стала ещё более расслабленной, а в глубине аметистовых глаз мелькнула усмешка. Словно она ожидала именно этого.

— Хорошо, — тихо сказала она. — Мне не привыкать. Стены крепкие, тюремщик молчалив. Я останусь.

— Николай, — бросил Джэлил через плечо, уже разворачиваясь к выходу. — Посели её в Белой комнате.

Белая комната. Так называл её хозяин дома. Здесь не было ни единого цветового пятна: ни на стенах, ни на потолке, ни даже на дверной ручке. Этот белый не успокаивал. Он стирал. Растворял границы, память, само течение времени.

Джана вошла и села на край кровати. Провела пальцем по шраму. Ткань под кожей была бугристой, но живой. «Почему он он такой тихий?»

В ответ — глухой стук собственного сердца.

Джэлил стоял перед зеркалом.

Он медленно лил ледяную воду из серебряной чаши на запястья. Долго, методично. По привычке. Это успокаивало его.

Он ждал часа Пургато.

ГЛАВА 5. Ребёнок в доме

Синрик вошёл в резиденцию Теовилей не как ребёнок, а как инородное тело, попавшее в стерильную среду.

Уже на второй день коридоры огласились криком. Диким, гортанным звуком, от которого вибрировали окна. Он бился о стены, срывал ногти до крови. И замолкал. Мгновенно. Абсолютно. Стоило в дверях появиться силуэту Джэлила.

Няни не выдерживали. Шестая по счёту лишилась части мочки уха. Мальчик откусил её без злобы, как срабатывающий рефлекс, когда женщина попыталась его обнять.

По ночам он сползал с кровати на холодный пол. Утром его находили в углу детской: скрюченного, с синеватыми губами, в мокрой от пота и мочи одежде. Он не спал. Он лежал с открытыми, немигающими глазами, глядя в одну точку, и ждал.

Джэлил находил его по ночам у своей двери. Мальчик не мог открыть тяжёлые дубовые створки, поэтому полз по коридору, пока не упирался лбом в дерево. Там он затихал.

Джэлил перешагивал через него.

Ни разу не замедлил шаг. Ни разу не опустил взгляд. Это была необходимая дистанция. Но каждый такой шаг давался ему дороже, чем он готов был признать.

Арэй не мог на это смотреть. Он поднимал внука и уносил обратно. Но следующей ночью Синрик снова лежал у этой двери.

— Он ищет защиты, — сказал Арэй с мольбой в голосе. — Он не понимает, почему ты его отталкиваешь.

— Ему нечего искать в этом доме, — ответил Джэлил, не меняя позы. — Мы скоро решим его судьбу.

Арэй хотел возразить, но встретился взглядом с сыном и промолчал.

На восьмой день очередная няня выбежала из детской, сжимая окровавленную кисть.

— Он укусил меня! Он ненормальный! — Женщина рухнула перед Джэлилом на колени. — Господин, умоляю, отпустите меня. Он не человек. Он…

— Довольно, — оборвал её Джэлил. Он не повысил голоса. Он просто сделал его таким тихим и плоским, что женщина осеклась, покрываясь холодным потом. — Убирайтесь.

Она ушла. Следом за ней уволились ещё две.

Пий, проводивший обследование, зафиксировал аномалию. Когда Синрик оставался один, мониторы показывали критическое падение пульса и давления. Но стоило Джэлилу переступить порог комнаты — даже не прикоснуться, просто войти — показатели выравнивались. Сердцебиение мальчика синхронизировалось с ритмом отца.

Пий доложил об этом. Джэлил выслушал, глядя в окно.

— Слабое сердце, — произнёс он. — От Малиссы. Ей тоже требовалось наше присутствие, чтобы просто дышать.

Он не добавил: «Жаль, что это её не спасло». Но Пий услышал это в паузе.

Вечером к нему пришёл Николай.

— Господин, — тихо начал камердинер. — Может быть, ему нужны не няни. Может, ему нужны… вы?

— Нет, — отрезал Джэлил. — Он не получит от нас ничего. Он чужой в этом доме. Сосуд для чужой воли. Его можно использовать как оружие против нашего рода.

Николай молчал. Он знал, что спорить бесполезно. Но он видел, как мальчик замирает, когда Джэлил проходит по коридору, и как его пустые глаза на долю секунды фокусируются на отце.

— Ты тоже начинаешь, — Джэлил резко обернулся. — Сначала Арэй, потом Пий, теперь ты. Все твердят одно: «Он ребёнок, он твоя кровь». А кто смилуется над ним, когда за эту кровь придут расплачиваться?

Джэлил шагнул вперёд. В его позе не было злобы, только холодная, неоспоримая решимость.

— Мы не отец. Мы — Наместник. Наша обязанность — принимать решения, а не жалеть. Если вы не в силах это принять — можете покинуть резиденцию. Все.

Николай опустил голову.

— Уйди, — тише добавил Джэлил.

Камердинер поклонился и вышел.

Джэлил остался один. Он стоял у окна. Где-то в другом крыле дома затихал очередной приступ: крики сменились всхлипами, всхлипы — тишиной. Он знал это. Не потому что слышал. Он это чувствовал.

Джана прибыла одновременно с Синриком. И с тех пор о ней не было никаких сведений. Она не выходила из Белой комнаты. Не стучала. Не звала. Не пыталась бежать.

«Она ждёт», — понял Джэлил.

Один заполнял дом хаосом. Другая — безмолвием. И обе эти крайности методично проверяли на прочность его Кастис.

ГЛАВА 6. Рождение Наместника

Не было крика.

Ни младенца, ни матери.

Когда Джэлил появился на свет, ожидаемый крик так и не раздался. Тишина накрыла палату, как захлопнувшаяся крышка гроба. Повитуха, привыкшая к воплям и крови, выронила медный таз. Металл глухо ударился о каменный пол, но звук словно утонул в вате.

Младенец просто открыл глаза.

В этой сверхъестественной тишине не осталось места для человеческих условностей. Слуги опустились на колени, повинуясь древнему, животному инстинкту перед лицом непостижимого. Их губы беззвучно шевелились, выдыхая забытые гимны Тому, кого этот мир давно счёл мёртвым.

Месяц спустя, войдя в детскую, Николай застал Арэя стоящим на коленях у колыбели. Камердинер замер на пороге, чувствуя, как по спине ползёт холод.

— Господин…

Арэй медленно поднял лицо. В его глазах священный трепет смешивался с ужасом человека, осознавшего, какой ценой досталось это чудо.

— Взгляни, — прошептал он, и голос его дрогнул.

Николай приблизился, заглядывая в колыбель. В глазах младенца не было мутной, беспомощной пелены новорождённого. Радужки были рассечены по диагонали невидимым, идеальным лезвием. Левая половина — чёрная, выжженная пустота, поглотившая свет. Правая — кобальтовый шторм, в котором медленно, гипнотически вращались серебряные вихри.

Такие глаза в родословной встречались лишь дважды: у Теовиля, вылепленного из первозданного огня, и у самого Падшего.

— Он видит их, — прошептал Арэй, не оборачиваясь. — И слышит.

Детство для него закончилось раньше, чем он научился говорить. Его кровь была слишком тяжёлой для игр, а разум — слишком острым для сказок. Пока другие дети строили замки из песка, он изучал архитектуру власти. Арэй, добровольно изгнавший себя в тень, наблюдал за сыном с медленно нарастающим страхом: мальчик не взрослел, он застывал. Шаг за шагом Джэлил превращался в нечто неумолимое: идеальное, как лезвие, и такое же холодное.

К тринадцати годам Джэлил перерос всех вокруг. В его чертах не было ничего мистического, только пугающая, стерильная гармония. Высокий, с кожей, сквозь которую проступали голубые жилки, и тёмными, как смоль, волосами. Находиться рядом с ним было физически тяжело. Его взгляд не оценивал и не судил. Он просто констатировал факт твоего ничтожества перед чем-то гораздо более совершенным.

А на четырнадцатом году цена этой гармонии была уплачена сполна.

Это произошло ночью. Джэлил проснулся от жжения в висках. Он подошёл к зеркалу и увидел, как под кожей проступают белые спирали. Они пульсировали в унисон с его сердцем, выжигая путь к мозгу. Сенсоры.

В глубине гиппокампа, среди извилин, созрел Кастис — двойной ковчег души. Джэлил почувствовал, как его тонкие, невидимые нити обвились вокруг сердца, словно перикард, отсекая всё лишнее.

В одно мгновение мир перестал быть тёплым. Он стал прозрачным.

Джэлил посмотрел на пламя свечи. Он больше не видел в нём уюта или красоты. Он видел температуру горения, расход кислорода и неизбежность энтропии. Никаких искажений. Никаких сомнений. Никаких эмоций. Он стал живым, дышащим зеркалом Теовиля. Первым за тысячелетия смертным, чья плоть смогла выдержать холодную, абсолютную механику небес.

Он знал цену этой чистоты. Историю рода он впитал не как сказку, а как предупреждение, выжженное в самой структуре его ДНК.

Он знал о Теовиле, предавшем Создателя ради хрупкой смертной Атрис. Он знал, как её тело не выдержало тяжести его крови. Он знал, как Теовиль, обезумев от горя, разорвал её чрево, чтобы вырвать кричащего сына, и рассыпался в прах. Не от божественной кары. От абсолютного, всепоглощающего отчаяния и чувства вины.

Но самое главное проклятие он носил в своей крови.

Женщины рода Теовилей не выживают после родов. Это не слабость плоти и не случайный сбой. Это вопрос абсолютной несовместимости.

Кровь их рода с самого начала несла в себе осколок первозданного пламени, из которого был сотворен сам Теовиль. Смертное тело, сотканное из воды и органики, не способно вместить этот жар. Оно служит лишь временным инкубатором.

В тот миг, когда младенец делает первый вдох, пламя в его венах вспыхивает в полную силу. Материнское тело не выдерживает этой температуры. Оно выгорает изнутри, расходуя себя до последней клетки, чтобы поддержать жизнь наследника.