Нефритовая слеза

Она шагнула. Ещё шаг. Турели дёрнулись, но не выстрелили — Лейла стояла точно в слепой зоне, которую вычислила за долю секунды, на грани припадка, когда мозг и имплант сливаются в единое целое. Дверь открылась сама, бесшумно, приглашая внутрь.

Внутри свет не горел. Только светодиоды на медицинском оборудовании — десятки приборов дышали, пищали, перекачивали какие-то жидкости, создавая симфонию жизни и смерти. Комната пахла спиртом и старым металлом. На стене — плакат с Киблой, направление на Мекку, искажённое магнитными полями серверов. На полу — оторванная рука андроида, пальцы всё ещё дёргались в последнем, бессмысленном спазме. В углу — молитвенный коврик, залитый машинным маслом, словно кто-то пытался совместить несовместимое.

Посередине, в кресле-каталке, сидела Хадиджа аль-Мансури.

Когда-то она была красивой. Теперь от неё осталась только верхняя половина. Ниже пояса — механическая платформа на гусеницах, вся в царапинах и наклейках с сурами, словно броня из веры и стали. Левая рука — настоящая, с морщинами и старческими пятнами, с венами, выступающими, как реки на карте. Правая — сборная из четырёх разных моделей, пальцы подёргивались в тиках, словно пытаясь вспомнить движения, которые когда-то умели. Лицо старое, глубокие морщины, один бионический глаз вращался сам по себе, независимо от другого, создавая ощущение раздвоенности, раскола между прошлым и настоящим.

Но улыбка осталась прежней. Злой. Умной. Бесконечно усталой. Улыбкой человека, который видел слишком много, чтобы верить, но слишком многое любил, чтобы сдаться.

— Лейла, — голос Хадиджи звучал так, будто она только что проснулась и уже всё поняла, всё просчитала, всё взвесила. — Ты пришла просить прощения или помощи?

— И то, и другое.

— Тогда начинай с прощения. Садись.

Лейла села на ящик с надписью «Осторожно: нервные ткани». Ящик был тёплым — внутри что-то жило. Шевелилось и дышало.

— Я не должна была бросать тебя, — сказала Лейла, глядя прямо в глаза Хадидже, в этот странный дуэт живого и механического. — После твоего увольнения. Я должна была уйти с тобой. Остаться ученицей.

— Должна, — Хадиджа передразнила, но без злости, с горькой усмешкой. — Никто никому ничего не должен. Кроме Аллаха и кредиторов. Ты осталась в полиции, потому что хотела делать добро. Я ушла, потому что хотела делать правильно. Это не одно и то же, девочка. Добро — это когда помогаешь всем. Правильно — это когда знаешь, кому и зачем.

— Ты начала торговать оружием.

— Я начала торговать тайнами. Оружие — так, побочка. Тайны — вот что по-настоящему ценно. Они меняют мир, а не просто разрушают его.

Хадиджа подкатилась ближе. Гусеницы заскрежетали по бетону, оставляя царапины, как следы на песке. Бионический глаз уставился Лейле прямо в имплант — в Третий Глаз, словно пытаясь заглянуть в душу.

— Всё ещё болит? — спросила Хадиджа, её голос стал тише, почти шёпотом.

— Всегда.

— Значит, работает. Боль — индикатор совести. У бессовестных не болит. Они просто отключают эту функцию, как лишний модуль.

— Ты знаешь, зачем я пришла.

— Знаю, — Хадиджа отвернулась, её движения стали резче, словно она боролась с чем-то внутри себя. Подкатила к столу, заваленному микросхемами, проводами, кристаллами памяти. Взяла одну. Крошечную, размером с ноготь. Медную. Точно такую же, как в сердце того паломника. — Спросить, кто сделал эту дрянь.

— Ты сделала.

— Прототип. Десять лет назад. Для «Рахмата». Для твоего отца. Тогда это называлось «механическое сердце веры». Немного дофамина во время молитвы, укол эндорфинов после чтения Корана. Безобидная, в общем, штука — чтобы укрепить веру, сделать её ощутимой, дать человеку почувствовать благодать как физический эффект.

— У того паломника рёбра наружу лезли, Хадиджа. Он не выглядел безобидно. Его тело словно сопротивлялось, разрывалось изнутри. Я видела, как медь прорастала сквозь кожу, как вены стали проводами. Это не благодать — это кошмар.

— Потому что это не мой прототип, — Хадиджа бросила чип на стол, и он зазвенел, ударившись о поверхность. — Это эволюция. Азраил взял схему и переписал её. Добавил свой код. Свой смысл. Он не хотел укреплять веру — он хотел её заменить.