Крест и венец. Книга 3

Воронов не спал. Он сидел в своем кабинете, перед ним на столе лежали старые папки — пожелтевшие, с выцветшими чернилами, с запахом пыли и времени. Он перебирал их уже третий час, но не мог остановиться. Слишком много воспоминаний нахлынуло.

За окном шумел ветер, гнал по мостовой первые желтые листья. Где-то вдалеке слышался звон колоколов — к вечерней службе. Амалия Карловна уже легла спать, Лиза возилась в мастерской с новым заказом. В доме было тихо, только часы тикали на стене, отсчитывая минуты.

Воронов взял верхнюю папку — самую старую, с надписью «Дело № 47/1867. Банда "Червонных валетов"». Открыл, пробежал глазами первые строки. И воспоминания нахлынули — яркие, живые, почти болезненные.

Он закрыл глаза, откинулся на спинку кресла. И перенесся на двадцать лет назад.

Начало. 1867 год.

Это было лето 1867 года. Воронову исполнилось двадцать пять. Он уже получил первый чин — коллежского секретаря, — но по-прежнему служил в Казанской части, на самой грязной и опасной работе. Его повысили до старшего помощника пристава, дали в подчинение двух городовых и обещали «рассмотреть вопрос о переводе в сыскную полицию».

В тот год Петербург лихорадило. После покушения Каракозова на Александра II в 1866 году полиция закрутила гайки, но преступность не убывала — наоборот, стала более организованной. Появились банды, которые грабили не случайных прохожих, а купцов, банкиров, ювелиров. Они действовали дерзко, нагло, с выдумкой.

Одной из таких банд была группа, которую в народе прозвали «Червонные валеты». Название пошло от игральных карт — валет червонной масти считался символом удачи и обмана. Банда специализировалась на карточных шулерах и подпольных игорных домах, но со временем перешла к более серьезным преступлениям — ограблениям, убийствам, поджогам.

Их главарем был человек по кличке «Барон». Никто не знал его настоящего имени — он представлялся то отставным гусаром, то польским графом, то английским лордом. Он был умен, хитер, жесток. И неуловим.

Дело о «Червонных валетах» попало к Воронову случайно — предыдущий следователь, который вел его, слег с нервным расстройством. Говорили, что «Барон» прислал ему письмо с угрозами, после чего тот не выходил на службу три недели, а потом уволился.

— Воронов, — сказал пристав, вызывая его в кабинет. — Бери дело. Оно твое.

— Почему я? — спросил Воронов.

— Потому что больше некому, — пристав развел руками. — Остальные боятся. А ты — нет.

— Боюсь, — сказал Воронов. — Но делаю.

— Вот и делай.

Воронов взял папку, вышел. В коридоре он открыл ее, пробежал глазами. Дело было объемным — показания свидетелей, протоколы осмотров, рапорты городовых. Но ни одной зацепки. «Барон» был призраком.

— Ты знаешь, кто тебя ждет? — спросил его старый следователь, который курил у окна. — Барон — это смерть. Он убил троих следователей до тебя.

— Я не боюсь смерти, — сказал Воронов.

— Зря, — старик покачал головой. — Тот, кто не боится смерти, — либо дурак, либо мертвец.

Воронов не ответил. Он ушел в свой кабинет, заперся и начал читать.

Воронов просидел над бумагами три дня. Он выписал все известные преступления банды, проанализировал почерк, место, время. И нашел закономерность.

Банда действовала по одной схеме: сначала шулеры заманивали жертву в игорный дом, обыгрывали до нитки, потом предлагали сыграть на крупную сумму. Когда жертва проигрывала всё, ее выводили на улицу и грабили. Иногда — убивали.

Но были и другие преступления — ограбления банков, ювелирных магазинов, нападения на кареты с деньгами. Там схема была иной: налетчики действовали быстро, жестко, без свидетелей.

— Две банды? — спросил он вслух. — Или одна, но с разными исполнителями?

Он снова перечитал показания свидетелей. Один из них — купец, которого обчистили в игорном доме, — упомянул, что шулер, который его обыгрывал, был левшой. Другой свидетель — банковский кассир, выживший после ограбления, — сказал, что налетчик, который стрелял в него, держал револьвер в левой руке.

Левши. В обоих случаях — левши.

Воронов встал, подошел к карте. Отметил места преступлений. Все они были расположены в радиусе двух верст от Сенной площади — самого криминального района Петербурга.

Значит, банда базируется где-то на Сенной. Или рядом.

Он надел шинель, взял револьвер — свой первый «вальтер», который он купил на сэкономленные деньги, — и вышел на улицу.

— Вальтер не подведет, — прошептал он, сунув оружие в карман.

Воронов решил действовать не как полицейский, а как частное лицо. Он сменил сюртук на поношенный пиджак, надел дешевую фуражку, подбрил усы. Сделал себя похожим на провинциального купчика, приехавшего в Петербург за счастьем.

Он начал ходить по игорным домам — мелким, грязным, пропахшим табаком и дешевым вином. Играл по маленькой, проигрывал, делал вид, что пьян. Слушал. Присматривался.

На третью неделю ему повезло. В одном из трактиров на Сенной к нему подсел человек — прилично одетый, с холеными руками, с цепочкой от часов на жилете.

— Играете? — спросил он.

— Играю, — ответил Воронов. — Только не везет.

— Не везет — потому что играете с шулерами, — человек усмехнулся. — А вы приходите к нам. У нас игра честная.

— Где?

— Улица Садовая, дом 15. Спросите Феликса.

Человек встал и вышел. Воронов допил чай, расплатился и ушел.

На следующий день он был на Садовой, 15.

Дом был старым, с облупившейся штукатуркой. Внутри — большая комната, столы, карты, игроки. За стойкой стоял плотный мужчина с окладистой бородой — Феликс.

— Вы новенький? — спросил он.

— Да, — Воронов положил на стол горсть серебра. — Хочу сыграть.

— Играйте, — Феликс кивнул на стол.

Воронов сел. Играли в стос — простую, но азартную игру. Воронов делал вид, что не умеет, проигрывал, пил, хмелел. Но глаза его были трезвыми. Он смотрел. Запоминал.

К концу вечера он знал, кто шулера. Их было четверо — все играли левой рукой. И один из них — тот, который подошел к нему в трактире, — был главным.

Воронов вышел на улицу, достал записную книжку. Записал приметы.

Через неделю Воронов узнал, что банда готовит новое ограбление. Ювелирный магазин на Невском — дорогой, с богатой витриной. План был прост: двое отвлекают охрану, трое грабят, один ждет на выходе с лошадьми.

Воронов предупредил пристава. Тот дал десять городовых. Они устроили засаду — в соседних домах, на крышах, в подворотнях.

В ночь ограбления Воронов был на месте. Он стоял в темноте, сжимая в руке «вальтер». Ждал.

В два часа ночи появились тени. Пятеро. В черных масках, с револьверами и ломами. Они быстро взломали дверь, вошли внутрь.

Воронов свистнул — условный знак. Городовые выбежали из укрытий.

— Стоять! Полиция!

Началась стрельба. Воронов выстрелил первым — в того, кто держал револьвер левой рукой. Тот упал, закричал. Остальные бросились врассыпную.

Воронов побежал за главным — тем, кто подошел к нему в трактире. Тот бежал быстро, ловко петляя между домами. Но Воронов не отставал.

— Стой! Стрелять буду!

Человек обернулся, выстрелил. Пуля просвистела у виска. Воронов пригнулся, выстрелил в ответ — в ногу. Человек упал, застонал.

— Руки вверх! — крикнул Воронов, подбегая.

Человек поднял руки. Воронов наклонился, сорвал маску. Под ней оказалось бледное, испитое лицо. Глаза — пустые, злые.

— Вы арестованы, — сказал Воронов.

— Кем? — усмехнулся человек. — Мальчишкой, который не умеет стрелять?

— Я умею, — Воронов показал его ногу. — Видите?

Человек посмотрел на кровь, хлынувшую из раны. И замолчал.

Пленник оказался тем самым «Бароном». Его звали Петр Алексеевич Тучков — отставной поручик, разжалованный за карточные долги. Он организовал банду из бывших офицеров и солдат — тех, кто не нашел себя после войны.

На допросе Тучков молчал. Смотрел на Воронова пустыми глазами и улыбался.

— Вы не понимаете, — сказал он наконец. — Мы не грабители. Мы — Робин гуды. Мы грабили богатых, чтобы помогать бедным.

— Вы убили трех следователей, — сказал Воронов.

— Они мешали.

— Вы убили купца Смирнова, который не хотел отдавать деньги.

— Он был жадным.

— Вы убили старуху, которая продала вам дом?

— Она была свидетельницей.

Воронов смотрел на него и чувствовал, как в груди поднимается холодная ярость.

— Вы — убийца, — сказал он. — Не Робин гуд. Убийца.

— Я — барон, — усмехнулся Тучков. — И меня не судить вам, мальчишке.

— Меня зовут Иван Петрович Воронов, — сказал он. — И я тот, кто посадит вас в тюрьму.

Он встал и вышел.

Суд приговорил Тучкова к двадцати годам каторги. Его сообщников — к пятнадцати, десяти, пяти. Банда «Червонных валетов» перестала существовать.

Воронов получил благодарность от градоначальника и чин титулярного советника.

— Вальтер не подвел, — сказал он, убирая револьвер в сейф.

Прошло три года. Воронов уже служил в сыскной полиции — его перевели после дела о «Червонных валетах». Он получил отдельный кабинет, двух помощников и право вести самые сложные дела.

В том году Петербург потрясла новая напасть. На пристанях, в ночлежных домах, в подворотнях находили тела мужчин — задушенных, с веревкой на шее. Убийца действовал по одной схеме: подходил к жертве, завязывал разговор, потом внезапно набрасывал петлю и затягивал. Жертвы умирали мгновенно — перелом шейных позвонков.

Полиция назвала его «Волжским душителем» — потому что первое тело нашли на пристани Волжского пароходства.

К тому моменту было уже восемь трупов. Восемь человек — матросы, грузчики, мелкие купцы. Все — с веревкой на шее, все — с одинаковым узлом.

— Воронов, — вызвал его пристав. — Дело твое. Найди его.

— Почему мое? — спросил Воронов.

— Потому что ты — лучший, — пристав усмехнулся. — И потому что остальные боятся.

— Чего?

— Душителя. Он убивает не ради денег. Не ради мести. Он убивает ради удовольствия.

Воронов взял папку, ушел в кабинет.

Он прочитал все протоколы. Осмотрел все места преступлений. Поговорил со свидетелями — их было мало, потому что душитель действовал в безлюдных местах.

Но одна деталь привлекла его внимание. Узел. Тот самый, которым была затянута веревка. Он был не простым — морским, с двумя петлями. Такие узлы вяжут матросы, рыбаки, охотники. Те, кто живет у воды.

Воронов пошел на пристани. Говорил с матросами, с капитанами, с грузчиками. Показывал узел.

— Такой? — спросил он.

— Такой, — кивнул старый матрос. — Это рыбацкий узел. Его вяжут, когда нужно быстро затянуть петлю.

— Кто умеет его вязать?

— Любой рыбак. Или тот, кто работал на реке.

Воронов записал. Рыбак. Или бывший матрос.

Он проверил списки уволенных с Волжского пароходства. За последние два года уволились тридцать человек. Из них десять — по болезни, десять — по собственному желанию, десять — за пьянство и драки.

Воронов начал проверять каждого. Опрашивал соседей, родственников, бывших коллег. И нашел.

Евсей Иванович Козлов — отставной матрос, уволен за жестокость. Жил один, ни с кем не общался. По ночам уходил из дома и возвращался под утро. Соседи говорили, что он странный — злой, молчаливый, с пустыми глазами.

Воронов решил следить за ним.

Три ночи Воронов сидел в засаде — в подворотне дома, где жил Козлов. Три ночи он мерз, пил холодный чай из термоса, курил папиросу за папиросой. Три ночи Козлов никуда не выходил.

На четвертую ночь Воронов уже хотел уходить, когда дверь скрипнула. Из подъезда вышел человек — высокий, худой, сгорбленный. В черном пальто, в шляпе, надвинутой на глаза.

Воронов пошел за ним.

Козлов шел быстро, не оглядываясь. Свернул на Лиговку, потом на Разъезжую, потом на набережную. Остановился у пустынного склада. Достал веревку.

— Стой! — крикнул Воронов, выходя из темноты. — Полиция!

Козлов обернулся. В руке его блеснул нож. Он бросился на Воронова, но тот выстрелил — в воздух.

— Стой! Стрелять буду!

Козлов остановился. Опустил нож. Воронов подошел, заломил руки.

— Евсей Козлов, вы арестованы.

— За что? — спросил тот.

— За убийства.

— Какие убийства?

— Восемь трупов. Все — с вашим узлом.

Козлов усмехнулся. И вдруг — заплакал.

— Я не хотел, — сказал он. — Они сами... они сами просили.

— Кто просил?

— Они. Те, кого я убил. Они говорили: «Убей меня, мне все равно не жить». Я помогал.

Воронов смотрел на него — на его слезы, на его дрожащие руки — и чувствовал, что перед ним не убийца, а больной человек. Сумасшедший, который слышал голоса.

— Вы больны, — сказал Воронов. — Вам нужен врач.

— Врач? — Козлов засмеялся. — Врачи не помогают. Только смерть.

Его увели. Суд признал Козлова невменяемым и отправил на принудительное лечение в психиатрическую больницу.

Воронов сдал дело в архив.

— Вальтер не подвел, — сказал он, доставая револьвер из кобуры. — Но помог не он. А узел.

Он погладил холодную сталь и убрал оружие обратно.

Еще через три года Воронов был уже известным сыщиком. О нем писали в газетах, его имя знали в преступном мире. Он получил чин коллежского асессора и свой кабинет в сыскной части.

В том году случилось страшное — загорелась Екатерингофская мануфактура, одна из крупнейших текстильных фабрик Петербурга. Огонь бушевал три дня. Сгорели цеха, склады, контора. Погибли десять человек — рабочие, которые не успели выбежать.

Полиция сначала решила, что это несчастный случай — замкнуло проводку, загорелось масло. Но Воронов усомнился.

— Слишком быстро, — сказал он, осматривая пепелище. — Слишком равномерно. Если бы загорелось от проводки, очаг был бы один. А здесь — три.

— Думаете, поджог? — спросил Масленников, который тогда уже служил под началом Воронова.

— Думаю, — кивнул Воронов. — И знаю, кто.

Он нашел в пепле остатки какой-то бумаги — обгоревшей, но не до конца. Отнес Ветлицкому.

— Что это? — спросил он.

— Страховая бумага, — ответил Ветлицкий после осмотра. — Полис. На фабрику.

— Значит, поджог с целью страховки, — сказал Воронов. — Кто мог это сделать?

— Владелец. Или его доверенное лицо.

Воронов проверил владельца фабрики — купца первой гильдии Петра Ильича Соболева. Тот был богат, известен, уважаем. Но в последнее время его дела шли плохо — фабрика приносила убытки, конкуренты теснили.

— Зачем ему поджигать собственную фабрику? — спросил Масленников.

— Чтобы получить страховку, — ответил Воронов. — И расплатиться с долгами.

Он взял у Соболева документы, проверил счета. Фабрика была застрахована на полмиллиона рублей — огромную сумму. Если бы Соболев получил эти деньги, он не только расплатился бы с долгами, но и остался в плюсе.

Воронов пошел к Соболеву.

Соболев встретил его в своем особняке на Васильевском острове — богато, с достоинством, но без тепла.

— Иван Петрович, — сказал он, приглашая в кабинет. — Чем обязан?

— Поджогом вашей фабрики, — сказал Воронов, садясь в кресло.

— Поджогом? — Соболев поднял брови. — Вы считаете, что я поджег собственную фабрику?

— Я считаю, что вы наняли человека, который это сделал.

— Доказательства?

— Будут, — Воронов достал обгоревший полис. — Это ваша подпись?

Соболев побледнел.

— Моя, — сказал он. — Но это ничего не доказывает.

— Доказывает, — Воронов покачал головой. — У нас есть свидетель. Конторщик, который подложил бумагу. Он признался.