Форс-мажорное воспитание

Илья сидел за крайним столом вместе с Катей и Лизой Сафроновой. Перед ним остывала тарелка вермишелевого супа — на поверхности плавали кружочки моркови и тонкая радужная плёнка жира. Хлеб размок между пальцами, но Илья продолжал держать его, не замечая. Со вчерашнего дня лицей жил иначе. Не лучше. Не безопаснее. Просто иначе.

Ростова заставила начальника полиции порвать протокол. Это видели ученики, учителя, директор, охрана. Запись уже ходила по закрытым чатам, хотя официально никаких записей не существовало. Кто-то пересказывал, как у Пахомова дрожали руки, кто-то утверждал, будто федеральный прокурор пригрозил арестовать весь отдел полиции, другие говорили, что Ростову к вечеру отзовут, потому что Гусев-старший уже «поднял Москву». Но утром она снова вошла в лицей. Именно это пугало сильнее всего. Не её удостоверение, не чёрная куртка, не то, как она уложила Романа на парту. Она вернулась. Старый порядок не успел восстановить дыхание.

Тима сидел в центре столовой за длинным столом, который никто официально не закреплял за его компанией, но никто другой туда не садился. Вокруг него расположились Роман, Дэн Сурков, братья Климовы и несколько старшеклассников помладше — тех, кто смеялся быстрее остальных, носил чужие рюкзаки и по первому взгляду освобождал проход. Тима ел медленно. Перед ним стояла чашка чая, две булочки и нетронутая порция каши. Он отламывал от булочки маленькие куски и отправлял их в рот, почти не двигая губами. Роман не ел — он сидел боком, вытянув ноги в проход, и постоянно трогал указательный палец правой руки. Сустав оставался припухшим после встречи с Ростовой. Школьный медик наложил эластичную повязку, но Роман снял её ещё до первого урока — повязка выглядела как знак слабости. Теперь палец двигался хуже остальных, и каждый раз, сгибая его, Роман морщился, тут же оглядывался, не заметил ли кто-нибудь, и начинал говорить громче.

— Она мне его чуть не вырвала, — рассказывал он Дэну. — Просто я не ожидал. Я бы знал — она бы со мной не встала.

Дэн кивал, пряча улыбку в кружке.

— Конечно, — проронил он с едва уловимой иронией.

— Чего «конечно»? — Роман резко повернул к нему голову, въедаясь взглядом.

— Ничего, — Дэн спокойно опустил глаза к своему напитку. — Говорю, конечно.

Роман посмотрел на него дольше, чем требовал ответ. Дэн опустил глаза. За столом стало тихо. Тима взял чашку, сделал глоток и поставил её точно на круглое пятно от прежнего стакана.

— Хватит про неё, — негромко произнёс он.

Роман повернулся.

— Я просто объясняю.

— Уже всем объяснил, — голос Тимы оставался абсолютно ровным, без единой эмоции.

Голос Тимы оставался ровным, но Роман перестал трогать палец.

— Ладно.

Он откинулся на стуле и оглядел столовую. Ему нужно было вернуть себе пространство.

Илья понял это раньше, чем Роман кого-то выбрал. После вчерашнего унижения тот двигался резче, смеялся громче, задевал плечом учеников в коридорах. Он ловил чужие взгляды и не отпускал, пока человек не отворачивался. Несколько раз остановил младших без причины, проверил карманы, забрал у одного мальчика шоколадный батончик и тут же выбросил его в мусорное ведро. Ему было мало доказать, что он не боится Ростову — он должен был доказать, что остальные всё ещё боятся его.

Макс появился у раздаточной с подносом в руках. Высокий, худой, с чуть сутулой спиной и светлыми волосами, которые всегда лежали так, будто он только что снял шапку. Форма сидела на нём аккуратно: рубашка заправлена, галстук затянут, значок лицея приколот ровно над карманом. Даже тарелки он расставил на подносе симметрично — суп слева, второе справа, чай в верхнем углу. Макс учился в параллельном классе и почти не участвовал в школьной жизни за пределами олимпиад. Его фамилия постоянно появлялась на стенде возле учительской: победитель, призёр, участник. Он отвечал у доски тихо, но без ошибок. На переменах читал с телефона учебники или стоял у окна, глядя на электрички.

Утром он прошёл мимо Тимы и его компании в коридоре. Илья видел это. Роман тогда сказал ему вслед: «Эй, профессор, язык проглотил?» Макс не остановился. Может быть, не услышал. Может быть, услышал и решил не отвечать. В нормальной школе это не значило бы ничего. Здесь это стало приговором, который ждал подходящей сцены.

Макс прошёл между столами. Поднос дрожал у него в руках совсем немного, чай выплёскивался через край и оставлял коричневые полукружья на пластике. Он увидел компанию Тимы, и шаг замедлился. Можно было свернуть к другому столу, но там сидели младшие. Можно было повернуть назад, но это заметили бы все. Макс продолжил идти. Роман выставил ногу. Поднос качнулся, Макс успел остановиться. Суп плеснул через край и попал ему на пальцы. Он резко вдохнул от жара.

— Осторожнее, — сказал Роман. — Люди сидят.

Макс переступил через его ботинок. Роман вытянул руку и взял поднос за край.

— Я с тобой разговариваю, — с открытой угрозой процедил Роман, подтягивая поднос на себя.

Макс удержал поднос двумя руками.

— Отпусти, — отчеканил он, глядя Роману прямо в глаза.

За соседним столом кто-то коротко и сочно засмеялся. Роман чуть поднял брови, маскируя вспыхнувшую злость наигранным удивлением:

— Что?

— Отпусти поднос, — повторил Макс уже тише, но с такой плотной, натянутой струной в голосе, что смех за столом мгновенно утих.

Слова вышли тихо, но в столовой их услышали. Не потому, что Макс говорил громко, а потому что вокруг снова перестали звенеть ложки. Роман медленно поднялся. Стул заскрёб по кафелю — звук прошёл по столовой, как разрез по стеклу.

— Ты утром тоже торопился, — сказал он.

Макс молчал.

— Я тебя позвал, — Роман чуть подался вперёд, сжимая край подноса и въедаясь в него взглядом.

— Я шёл на урок, — так же ровно, без единого всплеска в голосе ответил Макс.

— И что? — огрызнулся Роман, всё больше распаляясь от этой непробиваемой отстраненности.

— Ничего.

— Тогда почему не остановился? — Роман сузил глаза, в голосе зазвенела открытая угроза.

— Потому что шёл на урок, — отчеканил Макс, глядя ему прямо в глаза.

Ответ был простым. Именно поэтому он прозвучал как вызов. У Романа дёрнулась щека. Он отпустил поднос, но тут же взял Макса за галстук, потянул к себе. Чай выплеснулся окончательно, потёк по тарелке, по пластмассовому краю и закапал на пол.

— Ты меня не уважаешь? — процедил Роман сквозь зубы, всматриваясь в лицо Макса с близкого расстояния.

Макс подвёл пальцы к шее и попытался ослабить затянутый узел, чтобы хотя бы перехватить дыхание.

— Пусти, — отчеканил он, стараясь сохранить ровный тон.

— Громче, — с издевкой поддел Роман, еще сильнее натягивая ткань.

— Пусти меня, — повторил Макс, фиксируя на нём холодный, немигающий взгляд.

Роман резко дёрнул галстук. Макс ударился грудью о его плечо. Поднос выскользнул из рук и рухнул на кафель. Тарелка с супом перевернулась — вермишель растеклась по полу вместе с морковью и жирным бульоном. Чашка раскололась на две части, булочка покатилась под соседний стол. Повариха за раздачей вскрикнула: «Осторожно, посуда!» — она произнесла это прежде, чем поняла, что происходит. Потом увидела Романа и отступила в глубину кухни. Её руки, красные и влажные от пара, застыли возле фартука.

Роман потащил Макса к стене. Никто не преградил путь. Ученики сдвигались вместе со стульями, освобождая проход. Поднос оставался на полу. Кто-то поднял ноги, чтобы суп не попал на обувь. Один мальчик пятого класса быстро пересел к соседу и прижал к груди стакан компота. Макс упёрся пяткой в кафель, но подошва проскользнула по мокрому следу. Спиной он ударился о стену рядом с умывальником. Над его головой висел белый пластиковый диспенсер с жидким мылом, на корпусе наклеили весёлую картинку: две нарисованные ладони под голубой пеной и надпись «Чистые руки — залог здоровья».

Роман увидел её. Его лицо изменилось — раздражение ушло, уступив место тому оживлению, которое появлялось у него, когда он придумывал не просто наказание, а представление.

— Рот у тебя грязный, — сказал он. — Не отвечает, когда старшие разговаривают.

Макс попытался оттолкнуть его. Дэн и один из братьев Климовых схватили его за руки.

— Не дёргайся, — сказал Дэн. Говорил он неуверенно, пальцы лежали на запястье Макса слабо, будто Дэн надеялся, что тот не станет сопротивляться и не заставит его принять настоящее участие.

Роман взял со стола пластиковый стакан, поднёс к диспенсеру, нажал. На дно упала густая голубоватая масса. Он нажал снова — мыло складывалось в стакане вязкими кольцами. От него шёл резкий цветочный запах, приторный и химический, мгновенно перебивший выпечку и чай. По столовой прокатился нервный смешок. Роман оглянулся на Тиму. Тот сидел на прежнем месте. Не улыбался. Не останавливал. Этого оказалось достаточно. Роман добавил ещё мыла и слегка встряхнул стакан.

— Сейчас почистим, — с некой зловещей будничностью в голосе произнёс он, переведя взгляд на Макса.

Макс побледнел, на его верхней губе выступили мелкие капли пота. Глаза метались между Романом, выходом и учениками. Он искал не героя — хотя бы взрослого. У раздачи стояли две поварихи — одна держала половник, другая прижала к груди полотенце. Обе смотрели в сторону двери кухни. Дежурная учительница исчезла несколько минут назад, отправившись за журналом питания. В столовой находилось больше сотни человек. Макс остался один.

— Открой рот, — сказал Роман.

— Нет, — отрезал Макс, не сдвинувшись с места.

— Что? — Роман чуть подался вперед, сузив глаза.

Макс сглотнул. Галстук затянулся вокруг шеи, жёсткий воротник врезался в кожу, пережимая дыхание.

— Я не буду, — повторил он тише, но так же упрямо.

Роман с размаху ударил стаканом о стену прямо рядом с его головой — густая пена и мыло плеснули на обои и медленно поползли вниз прозрачной, липкой полосой.

— Открой, — уже с откровенным нажимом процедил Роман.

Макс крепко сжал губы. В ту же секунду один из Климовых схватил его за волосы и с силой запрокинул голову назад, фиксируя в беспомощном положении.

Илья поднялся. Стул с грохотом ударился о стол сзади. Катя тут же вцепилась и схватила его за край свитера:

— Не ходи, — прошептала она, не разжимая пальцев.

Илья опустил взгляд и посмотрел на неё. Её лицо стало белым, а губы едва двигались от страха.

— Они его заставят, — сквозь зубы бросил Илья.

— Ростовой нет, — попыталась остановить его Катя.

— И что?

— Они тебя тоже... — Она не договорила, заклинив на полуслове.

Она не договорила. Илья выдернул ткань из её пальцев. Первый шаг оказался лёгким. На втором ноги налились тяжестью. На третьем Роман заметил его.

— Мороз, сядь, — скомандовал он, не поворачивая головы полностью, но четко фиксируя Илью взглядом.

Илья продолжил идти. Внутри всё сжималось: живот, грудь, горло. Пальцы стали холодными и неловкими. Он знал, что Роман сильнее. Знал, как ударил Елену Андреевну. Помнил щёку Артёма на фотографии из личного дела. Слышал собственное дыхание — частое, неглубокое, чужое. Но остановиться сейчас означало снова смотреть снизу, издалека, без движения.

— Отпусти его, — сказал Илья.

Голос прозвучал слабее, чем хотелось.

Роман рассмеялся.

— Ты опять? — в его тоне прорезалась снисходительная издёвка.

— Он ничего тебе не сделал, — попытался выровнять позицию Илья, зная, что прав.

— А ты его адвокат? — Роман чуть прищурился, разглядывая его как досадное препятствие.

— Отпусти, — повторил Илья уже тверже, сделав шаг вперед.

Роман передал стакан Дэну, повернулся к Илье всем корпусом.

— Ты после вчерашнего бессмертным стал? — процедил он, въедаясь в Илью тяжелым, давящим взглядом.

Илья остановился в двух шагах. Сладкий запах мыла лез в горло. Под подошвой хрустнул осколок чашки. За спиной Макса кто-то тяжело дышал.

— Ростова всё видела, — сказал Илья.

— Её здесь нет, — ухмыльнулся Роман, сделав полшага вперёд.

— Будет, — отчеканил Илья, ровно и без колебаний.

Лицо Романа дёрнулось — одного имени хватило. Он шагнул к Илье и ударил тыльной стороной ладони. Илья не успел поднять руки. Перед глазами вспыхнул белый свет, голова откинулась, он потерял равновесие, наступил на разлитый суп и рухнул боком на кафель. Локоть ударился первым — боль прошила руку до плеча. Затем о пол стукнулось бедро, воздух вышибло из лёгких. Илья попытался вдохнуть, но грудная клетка не раскрылась. Рот открылся, а воздуха не было. Над ним засмеялись.

Кафель оказался холодным даже через брюки. Под ладонью растекался жирный бульон, вермишель липла к пальцам, щека горела после удара. Илья поднял голову — снизу мир выглядел иначе. Ноги учеников, мокрые подошвы, сдвинутые стулья. Под столом девочка, прячущая телефон у колен. Осколки чашки. Булочка, лежащая возле мусорного ведра. Никто не двигался к Максу. Роман снова взял стакан.

— Смотри, Мороз, — сказал он. — Учись помогать людям.

Илья упёрся ладонью в пол. Локоть пронзило болью, рука подломилась. Не встаёт. Тело не встаёт. Давай. Поднимись. Хоть на колено. Не лежи. Максу разжали рот, надавив пальцами на щёки. Он дёрнулся, из горла вырвался короткий звук — не крик, а захлебнувшийся вдох. Роман поднёс стакан к его лицу.

Дверь столовой открылась. Никто не услышал. Колокольный звон за окнами закончился. На кухне шумела вода. Вентиляция гудела под потолком. Кто-то всхлипывал возле окна. Елена Ростова вошла бесшумно. На ней была чёрная кожаная куртка. Снег на плечах ещё не успел растаять. Яркий павлопосадский платок туго охватывал шею — алые цветы, тёмная зелень, золотые завитки. От мороза её кожа побледнела, на скулах выступил холодный румянец.

Она закрыла дверь. Остановилась. Две секунды. Илья потом пытался вспомнить, куда именно она посмотрела сначала. На Макса. На стакан. На руки, удерживавшие его. На Тиму, который сидел в центре стола и наблюдал. На Илью, лежащего в разлитом супе.

Ростова не повысила голос. Не потребовала отпустить. Не спросила, что происходит. Она пошла. Роман стоял к ней вполоборота. Дэн заметил движение первым — его пальцы разжались на руке Макса.

— Ром...

Роман обернулся.

Ростова уже была рядом. Она отвела стакан от лица Макса одним коротким ударом по запястью. Пластик вылетел из руки Романа, ударился о стену и упал на пол. Густое мыло расплескалось по кафелю. В ту же секунду Ростова шагнула ему за спину. Её левая рука перехватила его локоть, правая зафиксировала кисть. Корпус Романа развернулся против собственного движения. Он попытался вырвать руку, но плечо поднялось вверх, а запястье ушло назад. Роман вскрикнул. Ростова прижала его грудью к стене. Не ударила. Не размахнулась. Просто лишила его возможности двигаться. Щека Романа упёрлась в холодный кафель между умывальниками.

— Руки отпустили, — сказала Ростова.

Дэн отскочил от Макса. Братья Климовы сделали то же самое. Макс сполз по стене, закашлялся и зажал ладонью рот. Его трясло. Галстук остался перекрученным, на шее проступила красная полоса.

— Она первая... — начал Роман.

Ростова чуть изменила угол его запястья. Он замолчал.

— Говорить будешь, когда спросят, — ровно и ледяным тоном произнесла Ростова, даже не глядя на него.

Она перевела строгий взгляд на Дэна:

— Подними стакан.

Дэн не сразу понял, растерянно замешкавшись на месте:

— Что?

— Тот, который он приготовил, — чеканно уточнила она, указывая на сброшенную посуду.

— Я... — запнулся Дэн, попытавшись выгородить себя.

— Подними, — отрезала Ростова, не оставляя пространства для возражений.

Дэн нагнулся. Руки дрожали так сильно, что стакан выпал у него дважды. На стенках оставалось немного мыла — густой голубоватый слой. Он протянул его Ростовой. Она не взяла.

— Поставь перед ним, — сухо распорядилась она, глядя исключительно на Романа.

Дэн сглотнул и осторожно поставил стакан на край умывальника. Роман увидел его — и всё его тело мгновенно напряглось под держащей его рукой Ростовой.

— Убери эту хрень, — выплюнул Роман, пытаяс вырваться.

Ростова жёстко повернула его лицом к стакану, не ослабляя захвата ни на миллиметр.

— Посмотри, — спокойно, без тени эмоций приказала она.

— Я сказал, убери! — рявкнул Роман, сжимая зубы от злости и боли.

— Ты хотел заставить другого человека это проглотить, — так же ровно констатировала Ростова.

— Это прикол был! — выкрикнул Роман, дернувшись всем корпусом.

— Посмотри на стакан, — повторила она чеканным, не допускающим возражений тоном.

— Пошла ты, — огрызнулся Роман, видя, что сбежать не удастся.

Ростова не ответила. Её правая рука, всё ещё держащая его запястье, рванула вверх, разворачивая корпус Романа против сустава. Он охнул, попытался вывернуться, но она уже зашла ему за спину — левое плечо поднырнуло под его локоть, правая ладонь легла на затылок. Одно движение, короткое и жёсткое, — и Роман оказался прижат грудью к стене, а его лицо — в паре сантиметров от стакана с мылом.

— Открой рот, — сказала Ростова.

Голос был ровным. Без крика. Без угрозы. Роман дёрнулся, но её захват держал его мёртво. Пальцы на затылке сжались сильнее.

— Нет... — выдохнул он.

Ростова левой рукой взяла стакан, поднесла к его губам и, не дав ему ни секунды на сопротивление, влила содержимое ему в рот. Густая голубоватая жидкость полилась по языку, затекла за щёки, обожгла горло. Роман захрипел, попытался выплюнуть, но она зажала ему челюсть, не давая закрыть рот, пока стакан не опустел. Только тогда она отпустила его.

Роман рухнул на колени. Его вырвало прямо на кафель — мыльная пена смешалась со слюной и кровью, потому что он в панике прикусил губу. Он кашлял, хрипел, хватался за горло, пытаясь выдавить из себя химическую мерзость, но она уже пошла внутрь, обжигая слизистую, оставляя на губах белый налёт. В столовой было тихо. Никто не смеялся. Дэн отшатнулся, братья Климовы замерли. Тима сидел неподвижно, только побелевшие пальцы сжались на край стола. Кто-то из младших девочек вскрикнул и выбежал из столовой — через секунду из коридора донёсся её голос, срывающийся на плач, в трубку телефона: «Скорая, пришлите скорую, здесь человек задыхается...»

Роман корчился на полу, прижимая ладони к лицу. Мыло попало в глаза, и он тёр их, но становилось только хуже — слёзы текли по щекам, смешиваясь с пеной. Его дыхание превратилось в свистящий, рваный кашель. Ученики, сидевшие ближе, отодвинулись вместе со стульями, оставляя вокруг него пустое пространство. Ростова стояла над ним и смотрела. Она не сказала ни слова. Не прочитала нотацию. Не объяснила, почему сделала это. Её лицо оставалось каменным, только в глазах мелькнула тень — не удовольствия, не жалости. Констатация факта.

Она отвернулась от Романа, обошла его и неторопливо направилась к крайнему столу у окна. Сняла с плеча чёрную куртку, положила на спинку стула. Яркий павлопосадский платок по-прежнему туго охватывал шею. Она достала из сумки стальной термос, отвинтила крышку, налила в неё чай. Пар поднялся к лицу — запах был крепким, терпким, без сахара. Он мгновенно перебил приторную сладость мыла. Ростова села. Положила перед собой планшет, но не открыла его. Просто смотрела на столовую — спокойно, без напряжения, как человек, который никуда не спешит и готов ждать столько, сколько потребуется.

Нина Павловна, школьная медсестра, прибежала через пару минут. Она уже была на втором этаже, когда услышала крики, и теперь, увидев Романа на полу, с пеной у рта, ахнула, но быстро взяла себя в руки. Встала на колени рядом с ним, пытаясь промыть ему лицо водой из умывальника и заставить прополоскать рот.

— Открой глаза! — командовала она. — Дыши! Не паникуй!

Роман хрипел, но паника не отпускала его. Он цеплялся за руку медсестры, как за спасательный круг, а его взгляд метался по столовой — он искал Тиму, искал мать, искал кого-то, кто мог бы остановить этот кошмар. Тима не двигался. Он сидел на своём месте, и только на его лице выступила бледность, а пальцы сжимали подлокотники стула так, что побелели костяшки.

Илья наконец поднялся с пола. Сначала на колено, потом ухватился за край стола. Локоть пульсировал, в бедре разливалась тупая боль, брюки промокли от супа. Катя подбежала к нему, но он отстранился и посмотрел на Ростову. Она сидела у окна, пила чай и ждала. В столовой царило то особенное оцепенение, когда воздух становится тягучим, как кисель. Никто не смел выйти, хотя дверь была открыта. Никто не смел заговорить громче шёпота. Поварихи за раздачей застыли, прижав руки к фартукам. Ученики, притихшие, сидели как мыши, боясь шелохнуться. Роману становилось хуже. Ожог слизистой давал о себе знать: он задыхался, кашлял, изо рта шла пена с кровью. Нина Павловна пыталась промыть ему горло, но он отбивался, истерично выкрикивая ругательства, перемежающиеся всхлипами.

Прошло десять минут. Потом двадцать. Ростова сделала ещё один глоток чая. Поставила кружку на стол. Достала из кармана маленький диктофон и положила его рядом. Она никого не опрашивала. Не требовала объяснений. Просто ждала. Только когда из коридора донеслись шаги Карпова, она подняла голову. Директор влетел в столовую, тяжело дыша, с завучем и охранником за спиной. Он увидел Романа на полу, в мыльной пене, с красным лицом, и замер.

— Что...

Ростова подняла палец, не давая ему договорить. Карпов замолчал. Он перевёл взгляд с Ростовой на Романа, потом на Тиму, потом на Илью, который стоял у стола с перевязанным локтем, и понял, что сейчас не тот момент, чтобы задавать вопросы. Он сел на предложенный стул у стены. Илья чувствовал странное головокружение — не от боли, а от того, что привычные роли перестали совпадать с телами. Директор сидел. Роман лежал. Тима молчал. Ростова пила чай. Страх не исчез. Он просто начал менять направление.

Сирена стала слышна через двадцать семь минут. Сначала далёкая, почти слившаяся с ветром. Потом громче. Красно-синие отблески скользнули по заснеженным окнам, прошли по потолку и стенам столовой. Роман дёрнулся, попытался подняться, но его вырвало снова, и он остался лежать на боку, обнимая себя за плечи. Двери распахнулись. В столовую ворвались фельдшер и врач с красными сумками. За ними, почти споткнувшись о порог, вбежала женщина в светлой норковой шубе — без шапки, с растрёпанными волосами, с размазанной тушью под глазами.

— Рома! — закричала она.

Она бросилась к сыну, упала на колени рядом с ним, схватила его за лицо, пытаясь понять, что произошло.

— Что они с тобой сделали?! — визжала она, оборачиваясь к Ростовой. — Вы! Что вы сделали с моим ребёнком?!

Ростова спокойно поставила крышку на термос.

— Ваш сын пытался заставить другого ученика проглотить концентрированное мыло. Я просто дала ему попробовать то, что он приготовил для другого.

Мать Романа замерла. Её лицо перекосилось от ярости и неверия.

— Вы чудовище! Он несовершеннолетний! Вы ответите за это!

— Я отвечу, — сказала Ростова, не повышая голоса. — Но сначала пусть врачи спасут вашего сына от последствий его собственной шутки.

Врачи уже работали: промывали Роману горло, ставили капельницу, измеряли давление. Мать оттеснили, и она стояла в стороне, сжимая кулаки, глядя на Ростову с ненавистью, которая не могла ничего изменить. Ростова медленно поднялась. Она надела куртку, поправила платок, взяла термос и планшет. Прошла мимо матери Романа, мимо врачей, мимо Карпова, который так и сидел у стены с пустым лицом. Остановилась на мгновение возле Макса — тот всё ещё держал стакан воды, глядя на происходящее с каким-то оцепенением.

— Ты в порядке? — спросила она тихо.

Макс кивнул.

— После уроков зайди в кабинет психолога. Скажешь, что я прислала.

Он снова кивнул.

Ростова направилась к двери. Её шаги звучали ровно, спокойно. Яркий платок двигался по чёрной коже, как живое пламя. Перед самым выходом она остановилась, не оборачиваясь, и сказала:

— Макса кормят заново. За счёт лицея.