Монеты для сна. Детектив

– Мы обвенчались в 1805-м, – начала княгиня, глядя куда-то мимо Разина, в прошлое. – Мне было семнадцать, ему двадцать три. Я была княжной Голицыной, выросла в холе и неге, а он был другим. Не таким, как все. В нём чувствовалась порода, да, но ещё и что-то дикое, необузданное. Моя матушка говорила: "Лизанька, в этом женихе есть что-то цыганское". А я смеялась. Я была влюблена до безумия.

Она прошлась по комнате, остановилась у окна, глядя на Неву, серую и тяжёлую под октябрьским небом.

– Первые годы были счастливыми. Дмитрий боготворил меня, мы путешествовали: Париж, Вена, Италия. В Риме родилась Елена. А потом… мы поехали в Пруссию. В Кёнигсберг. Там всё и началось.

– Началось? – тихо переспросил Разин.

Княгиня обернулась, и в глазах её мелькнул страх, который не могли скрыть ни гордость, ни выдержка.

– Там Дмитрий встретил старых знакомых по масонской ложе. Я и прежде знала, что он масон – в те времена это было модно, почти обязательно для человека его круга. Но эти люди… они были другими. Они называли себя "Братством Золотого Сна". Говорили о каких-то опытах, о путешествиях души вне тела. Дмитрий вернулся после той встречи сам не свой. Глаза горели, как у безумца. И в ту же ночь… – она запнулась.

– Что произошло в ту ночь?

– Он пришёл ко мне и сказал, что нашёл способ никогда не расставаться. Что мы можем быть вместе даже во сне. И показал монету. Такую же, как та, что вы нашли у Елены. Сказал, что это ключ. Если оба заснут, сжимая её в руке, то увидят один сон и встретятся там.

Разин достал из кармана квадратную монету, положил на стол. Княгиня вздрогнула, отшатнулась, но потом, пересилив себя, подошла и взяла её в руки.

– Да. Такая же. Только на этой царапина. Видите? – она указала на едва заметную риску. – У Дмитрия была точно с такой же. Он говорил, что это метка посвящённого.

– И вы пробовали? – спросил Разин, хотя ответ уже знал.

– Пробовали. – Княгиня закрыла глаза. – Это было прекрасно и чудовищно одновременно. Мы действительно встретились во сне. Гуляли по садам, каких нет на земле, говорили о вещах, о которых не говорили наяву. Я узнала его по-настоящему только там, во сне. Его душу. Его страхи. Его тайны.

– Какие тайны?

Она долго молчала, и Разин уже решил, что не ответит, но княгиня заговорила вновь, и голос её звучал глухо, как из могилы:

– Дмитрий был не единственным в роду, кто искал путь в сны. Его дед, князь Алексей Петрович, при Павле Петровиче служил, и ходили слухи, будто он участвовал в каких-то опытах при дворе. Сам император, знаете ли, увлекался мистикой, привечал всяких проходимцев, астрологов, магов. Говорят, в Михайловском замке есть комната, где стены помнят такие заклинания, что до сих пор по ночам шепчут.

– И что же делал князь Алексей?

– Он искал способ заглянуть в будущее. Через сны. Ему было видение, что Павел Петрович погибнет от рук близких. Он пытался предупредить, но император не поверил. А когда предсказание сбылось, князь Алексей сошёл с ума. Заперся в своём имении и до самой смерти пытался вызвать дух убитого государя. Дмитрий нашёл его дневники. Изучал их, как священное писание.

Разин почувствовал, как по спине пробежал холодок. Михайловский замок, убийство Павла, заговоры, масоны, сны – всё сплеталось в тугой узел, который начинал пульсировать, как живой.

– Вернёмся к вашему мужу, – сказал он. – Что случилось потом?

– Мы вернулись в Россию. Дмитрий всё больше времени проводил в кабинете, запершись с книгами и дневниками деда. Он почти перестал спать по ночам – боялся, говорил, что сны становятся слишком реальными. Что он уже не понимает, где явь, а где греза. А потом он исчез.

– Как исчез?

– Просто не проснулся однажды утром. Я пришла его будить – он лежал с открытыми глазами, смотрел в потолок и улыбался. Я думала, он умер, бросилась к нему, а он был тёплый, дышал, сердце билось. Но разбудить его я не могла. Ни в тот день, ни на следующий, ни через неделю. Он спал, Павел Кириллович. Спал мёртвым сном, но был жив.

– И сколько это продолжалось?

– Сорок дней. – Княгиня выдохнула это слово, и оно повисло в воздухе, тяжёлое, как похоронный звон. – Сорок дней я сидела у его постели, кормила с ложечки, читала вслух, молилась. А он лежал и улыбался. Иногда губы его шевелились, будто он говорил с кем-то невидимым. Иногда он плакал во сне – слёзы текли по щекам, а лицо оставалось блаженным. А на сороковой день он открыл глаза.

Разин невольно подался вперёд.

– И что он сказал?

– Он сказал: "Я видел Её. Она ждёт меня там. Я должен вернуться". И больше не проронил ни слова. Прожил ещё три дня – ходил, ел, даже улыбался нам с Еленой. Но смотрел сквозь, будто видел что-то другое. А потом лёг спать – и не проснулся уже по-настоящему. Утром он был холодный. Врачи написали "воспаление лёгких". Я похоронила его в фамильном склепе. Но перед смертью он отдал мне вот это.

Она подошла к секретеру, вынула из того же потайного ящика маленькую шкатулку чёрного дерева, инкрустированную перламутром. Открыла. Внутри лежала стопка писем, перевязанных чёрной лентой.

– Это его дневники. Последних месяцев. Я никому не показывала их – боялась, что сочтут сумасшедшей. Или хуже – что отберут, засекретят, уничтожат. Но теперь, когда Елена…

Голос её дрогнул, и впервые за весь разговор княгиня позволила себе слабость – прижала платок к глазам, сдерживая рыдания.

Разин взял шкатулку бережно, будто она была наполнена порохом. Открыл верхнее письмо. Почерк был мелкий, бисерный, с наклоном влево – почерк человека, который что-то скрывает даже от себя.

"Сегодня видел Её снова. Она зовёт меня. Говорит, что там, за гранью сна, мы будем вместе всегда. Я знаю, что это безумие, но не могу противиться. Лизанька смотрит на меня с тревогой, маленькая Леночка тянет ручки, а я думаю только о Ней. Кто Она? Ангел или демон? Но разве это важно, если в Её объятиях я чувствую себя живым, как никогда наяву? Она обещает, что научит меня ходить по снам других людей. Что я смогу входить в любую грезу, видеть любые тайны. Какая власть! И какое падение…"

– Кто эта "Она"? – спросил Разин, поднимая глаза.

Княгиня покачала головой:

– Я не знаю. Дмитрий никогда не говорил. Но после его смерти я нашла в кабинете портрет. Женщины в старинном платье, очень красивой, с чёрными глазами. На обороте было написано: "Моему спящему рыцарю". И дата – 1801 год. Год убийства императора Павла.

– Портрет сохранился?

– Да. Но я не стала его уничтожать. Спрятала там же, в тайнике. Думала, что это память о какой-то любовнице, простила Дмитрия мысленно… А теперь думаю, что это было нечто иное.

Она подошла к стене, нажала на скрытую пружину – часть панели отошла в сторону, открывая нишу. Оттуда княгиня извлекла портрет в тяжёлой золочёной раме.

Разин ахнул. С портрета на него глядела женщина удивительной, почти неземной красоты: чёрные волосы, уложенные в высокую причёску александровского времени, огромные глаза без зрачков – только чёрная глубина, и улыбка. Та самая улыбка, которую он видел на лице мёртвой княжны. Блаженная, отрешённая, страшная.

– Кто это? – прошептал он.

– Я искала, – ответила княгиня. – Тратила бешеные деньги на сыщиков, на архивариусов. Нашла только одно: в 1801 году при дворе была фрейлина, графиня Аврора Шварц, родом из Пруссии. Говорили, что она обладает даром ясновидения и что сам император советовался с ней по ночам. После убийства Павла она исчезла. Испарилась. Никто не знал, куда она делась. А через год в Кёнигсберге появилось "Братство Золотого Сна". Основала его женщина. С чёрными глазами. Без зрачков.

Разин смотрел на портрет и чувствовал, как монета в кармане нагревается всё сильнее, пульсирует в такт сердцу – или в такт чему-то другому, что исходило от этих чёрных глаз.

– Елена знала об этом? – спросил он тихо.

– Знала. – Княгиня закрыла лицо руками. – Я рассказала ей, когда она стала взрослой. Думала, что предупреждение убережёт. А оно привлекло. Она стала читать отцовские дневники, расспрашивать меня о снах, о монете. Я не придала значения, думала – девичье любопытство. А потом она встретила Оболенского…

– При чём здесь Оболенский?

– Он тоже из этой истории, Павел Кириллович. Его дед служил вместе с князем Алексеем, участвовал в заговоре против Павла. И у них в роду передавались какие-то бумаги, какие-то тайны. Я думаю… я почти уверена, что Оболенский знал о братстве. Знал о монетах. И Елену привлекло не столько его лицо, сколько его тайна.

Разин вспомнил визит князя, его бледность при виде монеты, его нервозность. Вспомнил мелькнувшие шесть пальцев – или показалось?

– Ваше сиятельство, – сказал он, вставая, – я должен увидеть комнату Елены. И забрать эти дневники, если позволите.

– Забирайте. – Княгиня махнула рукой. – Мне уже всё равно. Спасайте живых, если успеете. Потому что я чувствую – это только начало. Она вернулась. Та, с портрета. И она хочет новых снов. Новых душ.

Разин поклонился и вышел, унося шкатулку с дневниками и ощущение, что мир вокруг истончился, стал прозрачным, как папиросная бумага. Где-то за этой бумагой шевелилось нечто, что ждало своего часа. И улыбалось. Той самой улыбкой, что была на лице мёртвой княжны.

В комнате Елены, куда его проводила старая нянька, всё дышало молодостью, оборванной на взлёте. Книги на столе – Байрон, Гофман, странный французский трактат о сновидениях. На туалетном столике – засушенная роза, девичьи безделушки. И в ящике, под ворохом кружев, – ещё одна монета. Квадратная. С царапиной посвящённого.

И записка, наспех написанная карандашом:

"Он сказал, что отец ждёт меня там. Что она покажет мне дорогу. Я не боюсь, маменька. Я хочу увидеть тот сад, где папенька гуляет с ней. Простите меня".

Разин сжал записку в кулаке и посмотрел в окно. Над Невой, в сером небе, снова кружили чёрные птицы. Много птиц. Очень много.

Он знал теперь, куда идти. В прошлое. В тайны рода Трубецких. В сны, которые стали явью. И к ней – к той, что ждала его с портрета, улыбаясь улыбкой бездушной красоты.

– Что ж, графиня Шварц, – сказал он тихо. – Давайте знакомиться. Меня зовут Павел Кириллович Разин. И я не боюсь ваших снов.

Монета в кармане пульсировала жаром, будто смеялась.

Глава 4.

Дом на Лиговке встретил Разина привычной сыростью и запахом кофе, который с утра варил себе Лерхе, да так и не выпил, убежав по срочному вызову в Обуховскую больницу. На столе остыла чашка, рядом валялся номер «Северной пчелы» с обведённой карандашом заметкой: «Новое происшествие на Васильевском: купчиха вторая, госпожа Ртищева, найдена мёртвой с улыбкой на устах. Полиция безмолвствует. Не пора ли вспомнить о холере душевной?»

Разин отодвинул газету, поставил на стол шкатулку чёрного дерева и долго смотрел на неё, не решаясь открыть. Было в этой вещице что-то зловещее – перламутровые узоры на крышке складывались в причудливый рисунок, который, если вглядеться, напоминал сплетающихся змей или, может быть, корни деревьев, растущих вверх, к небу.

Он зажёг две свечи – третья, оплывшая, догорала в подсвечнике, и пламя её металось, отбрасывая на стены живые, дрожащие тени. Часы на камине пробили одиннадцать вечера. Город за окном затихал, лишь изредка доносился стук пролётки да пьяная песня где-то вдали.

Разин открыл шкатулку.

Дневников было шесть – толстых тетрадей в кожаных переплётах, пронумерованных римскими цифрами. Первый датировался 1812 годом, последний обрывался на 1825-м, за год до смерти князя. Разин взял самый старый, осторожно перелистнул.

Почерк поначалу был твёрдым, уверенным – почерк военного, привыкшего приказывать. Но чем дальше, тем строки становились нервнее, буквы мельче, поля испещрены рисунками: странные символы, звёзды, глаза. Много глаз.

Он начал читать.

Из дневника князя Дмитрия Ивановича Трубецкого. Тетрадь I. 1812 год, август.

«Мы стояли под Бородином. Ночь перед битвой – страшная ночь. Костры горят так ярко, будто сама преисподняя высветила нам путь. Солдаты молятся, кто-то поёт, кто-то плачет. А я не могу молиться. Я думаю о Лизоньке, о маленькой Лене, которую, может быть, никогда не увижу. И о том, что снилось мне третью ночь подряд.

Снился сад. Невиданной красоты сад, где цветы светятся изнутри, а деревья шепчут на непонятном языке. И женщина в белом. Она идёт ко мне меж стволов, и я знаю, что, если дотронусь до неё – останусь там навсегда. Просыпаюсь в холодном поту. Полковой лекарь говорит – нервы, война, кровь. А я знаю – это не нервы. Это зов. Откуда? Не понимаю».

Тетрадь II. 1813 год, март.

«Ранен под Лейпцигом. Пуля вошла в плечо, кость не задета, но лихорадка мучает страшно. И в лихорадке этой снова Она. Теперь я вижу лицо – прекрасное, но без зрачков. Чёрные глаза, как бездонные колодцы. Она говорит: «Ты нашёл меня, рыцарь мой спящий. Я ждала тебя двенадцать лет».

Кто она? Почему я вижу её? Доктора говорят – бред. Но бред ли? Вчера, когда сознание прояснилось, я набросал её лицо углём на бумаге. Пришёл сосед по лазарету, поручик С., взглянул и перекрестился. «Откуда, – говорит, – ты знаешь графиню Шварц?» Я спросил, кто это. Он ответил: «При дворе покойного императора Павла была. Слыл колдуньей. После смерти государя исчезла. Мой дядя рассказывал, что она умела входить в чужие сны и показывать будущее. Но это сказки, конечно».

Сказки ли?»

Тетрадь III. 1814 год, Париж.

«Русские войска в Париже. Город шумный, весёлый, но мне не до веселья. Я ищу. Сам не знаю чего. Книжные лавки, масонские ложи, стариков, помнящих революцию. Нашёл одного – бывшего аббата, из тех, что бежали от гильотины. Он продал мне старую книгу на латыни. «Somniorum Arcana» – «Тайны сновидений». Автор – некий Германнус фон Шварц, 1750 год.

Шварц. Та же фамилия.

Книга написана сухим, схоластическим языком, но в ней есть главы, от которых волосы встают дыбом. О том, как входить в чужие сны. О том, как создавать общие сновидения. И о монетах. Квадратных медных монетах, которые служат ключами. Их чеканят из особого сплава, в который добавляют ртуть и серебро, и заряжают в определённые фазы луны. Если двое засыпают, сжимая такие монеты, они встречаются во сне.

Но есть и предупреждение: тот, кто слишком долго остаётся в чужих снах, рискует забыть дорогу назад. И тогда тело спит, а душа блуждает вечно.

Я должен узнать больше».

Разин отложил тетрадь, потёр виски. Голова гудела от напряжения, свечи оплыли, ночь за окном стала совсем чёрной. Он взглянул на монету, лежавшую на столе – та слабо мерцала в свете огня, будто дышала.

Он взял следующую тетрадь.

Тетрадь IV. 1816 год, Петербург.

«Я нашёл их. Братство Золотого Сна существует до сих пор. Они собираются на Васильевском острове, в доме отставного сенатора М., который тоже знавал покойного императора. Меня привели туда через цепочку знакомств – масонская ложа, рекомендации, пароли.

Их ритуалы странны. Они не молятся ни Богу, ни дьяволу. Они собираются в круг, ложатся на пол и засыпают. Все вместе. А потом, проснувшись, рассказывают один и тот же сон. Будто видели одно и то же место. Сад. Тот самый сад из моих снов.

Я спросил старшего, кто она, женщина в белом. Он долго молчал, потом сказал: «Это Хозяйка. Она открыла врата. Мы ходим в Её сад уже пятнадцать лет. Но никто из нас не смеет приблизиться к Ней. А ты, князь, будь осторожен. Она выбрала тебя. Мы видим это»

Выбрала? За что? Зачем?»

Тетрадь IV, продолжение. 1817 год.

«Я вхожу в сад почти каждую ночь. Лизонька думает, что я сплю спокойно, а я путешествую. Сад огромен, он простирается бесконечно, и в нём есть всё: горы, реки, города, которых нет на земле. И Она ждёт меня у входа.

Мы гуляем, говорим. Она знает всё о моей жизни, о моих мыслях. Она говорит, что любила меня всегда, ещё до моего рождения. Что мы были связаны в прошлых жизнях. Что я должен остаться с ней навсегда.

Я спрашиваю: «А как же Лиза, дочь?» Она улыбается. «Они придут потом. Все придут. Сад ждёт всех».

Страшно ли мне? Да. Но это страх, в котором есть сладость. Как перед падением в пропасть».

Тетрадь V. 1820 год.

«Сегодня Она показала мне нечто. Мы поднялись на холм в центре сада, и я увидел внизу бесконечные ряды спящих. Тысячи, десятки тысяч людей. Они лежали на земле и спали. А между ними ходили другие – тонкие, прозрачные, с длинными руками. И собирали что-то, исходящее от спящих, – светящиеся нити.

«Что они делают?» – спросил я.

«Собирают сны, – ответила Она. – Каждый сон – это энергия. Мы питаемся ею. Без неё сад исчезнет».

«А люди?»

«Люди не замечают. Они просыпаются и думают, что просто видели сон. Им же лучше. А мы получаем силу».

Я хотел возмутиться, но вдруг понял: я сам здесь. Я тоже часть этого. Я тоже питаю сад своими снами. И мне это нравится».

Тетрадь V, декабрь.

«Сегодня Она сказала, что скоро мне придётся выбрать. Остаться с ней навсегда или уйти и забыть дорогу в сад. Третьего не дано.

Я спросил: «А если я уйду, что будет с Лизой и Леной?»

«Они придут позже, – повторила Она. – Я позову их, когда придёт время».

Я понял, что она не шутит. Что она действительно может позвать. И тогда…

Нет. Не могу об этом думать».

Тетрадь VI. 1823 год.

«Я пытаюсь не спать. Пью кофе ведрами, травы, которые даёт знахарка. Но сон всё равно приходит. Сад зовёт меня. Я слабею.

Лизонька в тревоге, думает, что я болен. А я болен – болен садом. Я не могу без Неё. Она стала моей жизнью, моим воздухом.

Сегодня во сне Она взяла меня за руку и сказала: «Ты готов. Завтра ты не проснёшься».

Я проснулся в ужасе и поклялся себе не спать. Но сейчас, когда пишу эти строки, веки тяжелеют. Я чувствую Её дыхание. Она рядом. Ждёт.

Прощай, Лизонька. Прости, маленькая Лена. Я люблю вас. Но там вечный сад. И я хочу в него».

Дальше шли пустые страницы. Последняя запись обрывалась на полуслове, будто князь заснул, дописывая фразу.

Разин сидел неподвижно, чувствуя, как холод пробирается под сюртук. Свечи догорели почти до основания, пламя металось, тени на стенах плясали безумный танец.

Он взглянул на монету. Та пульсировала сильно, ритмично, как сердце.

– Она позовёт их, когда придёт время, – прошептал Разин. – И позвала. Сначала Елену. Потом купчиху. А следующей…

Он не договорил. В дверь постучали – три коротких удара, пауза, ещё один. Лерхе.

Разин впустил доктора и ахнул – тот был бледен как смерть, очки съехали набок, руки дрожали.

– Павел Кириллович! – выпалил он с порога. – В больнице… я видел… она пришла!

– Кто пришёл?

– Женщина! В белом! Я задремал в ординаторской и увидел сон – сад, невиданной красоты, и она идёт ко мне! Я проснулся в холодном поту, а на подушке… вот это!

Он разжал кулак. На ладони лежало чёрное воронье перо.

Разин взял перо, повертел в пальцах. Оно было тёплым, живым, будто только что вырвано из крыла.

– Она расширяет круг, – сказал он тихо. – Ей мало Трубецких. Ей нужны все. Карл Иванович, вы верите в чудеса?

– Я медик! – воскликнул Лерхе. – Я верю в науку! Но то, что я видел во сне… это было реальнее, чем вы сейчас!

– Значит, нам придётся поверить в не-науку. – Разин усадил доктора на стул, налил ему воды. – Рассказывайте подробно. Каждый миг, каждое ощущение. И не смейте сегодня ложиться спать. Будем пить кофе и читать дневники. Вместе.

Он протянул Лерхе последнюю тетрадь князя Трубецкого. Доктор взял её дрожащими руками и принялся читать, то и дело поправляя очки и вздрагивая всем телом.

А Разин смотрел в окно. Там, за чёрной гладью Невы, на Васильевском острове, горел одинокий огонёк. В доме отставного сенатора М., где собиралось Братство Золотого Сна, кто-то не спал в этот час.

Или спал. И видел сад.

– Завтра, – сказал Разин вслух. – Завтра мы пойдём туда.

Монета на столе пульсировала в ответ, и в пульсации этой чудился смех – тихий, женский, бесконечно далёкий и бесконечно близкий.

Глава 5.

История знакомства Павла Кирилловича Разина с Карлом Ивановичем Лерхе началась в проливной дождь, в мертвецкой Обуховской больницы, и могла бы показаться постороннему насмешкой судьбы – если бы судьба вообще имела чувство юмора.

Был ноябрь 1827 года. Третий год Разин оплакивал Катеньку, третий год пил кофе литрами и не спал ночами, третий год искал в чужих преступлениях ответ на вопрос, который мучил его сильнее всякой утраты: почему люди делают друг другу больно?

Дело, которое привело его в Обуховскую больницу, было дрянным, мелким, почти смехотворным – купеческий сын зарезал любовницу в пьяной драке, сам едва не отправился следом и теперь валялся в больничной палате под охраной жандарма. Разину нужно было снять показания, но лекарь, дежуривший в тот день, наотрез отказался пускать «полицейскую ищейку» к умирающему.

– Больной в беспамятстве, – рявкнул лекарь, толстый, красно-рыжий немец с манерами мясника. – Если вы войдёте, и он отдаст Богу душу, кто отвечать будет? Вы? Нет, я! Идите вон, сударь, и приходите, когда очухается.

Разин, промокший до нитки, злой и замёрзший, уже готов был разразиться тирадой, но тут из-за спины лекаря раздался тихий, немного заискивающий голос:

– Герр коллежский асессор, если позволите… я могу проводить вас. Умирающий, может, и не заговорит, но мёртвые иногда рассказывают больше живых.

Разин обернулся. Перед ним стоял маленький, кругленький человечек в очках, с рыжеватыми бакенбардами и такими испуганными глазами, будто он сам только что увидел привидение. Очки всё время сползали с его носа, и он то и дело поправлял их нервным движением.

– Вы кто? – спросил Разин.

– Лерхе. Карл Иванович Лерхе, ординатор. Я здесь недавно, второй месяц. А это герр Шульц, старший лекарь, он добрый, просто устал очень, у нас холерные больные в другом крыле, он третьи сутки не спит…

– Лерхе! – взревел Шульц. – Вы что себе позволяете? Я сказал – нельзя!

– Герр Шульц, – Лерхе вдруг выпрямился, и в голосе его появилась неожиданная твёрдость, – у нас в Пруссии, откуда я родом, полицию уважали. И если герру асессору нужно осмотреть тело, я имею право его проводить. Как дежурный врач.

Шульц побагровел, открыл рот, но Лерхе уже взял Разина под локоть и потащил вглубь коридора, бормоча на ходу:

– Быстрее, пожалуйста, пока он не опомнился, он добрый, но вспыльчивый, у него жена больная, вот он и срывается…

Так Разин впервые попал в мертвецкую Обуховской больницы. Место было страшное: каменный пол, стоки для крови, цинковые столы, на одном из которых лежало прикрытое простынёй тело. Лерхе подвёл его к столу, откинул простыню.

– Вот она. Убиенная. Мещанка Степанида Коровина, тридцати двух лет. Ножевое ранение в область сердца, смерть наступила мгновенно.

Разин смотрел на лицо женщины. Обычное лицо, некрасивое, даже грубоватое, с мозолистыми руками прачки. И вдруг его словно током ударило: он увидел, как Катенька лежит в гробу – такая же бледная, такая же чужая.

– Что с вами? – испуганно спросил Лерхе. – Вам дурно? Сядьте!