ЗА ШКАФОМ

Я даже представил, как в моей квартире стоит массивный шкаф с резными дверцами, пахнущий старым деревом. На секунду он будто вписался в интерьер, а потом – растворился. Двадцать четыре метра – не место для прошлого. Я скомкал листок и бросил в урну.

В прихожей я задержался. Наклонился к аквариуму…

– Толь, я ушёл. Буду вечером.

Коридор встретил тусклым светом и гулким эхом шагов. Я замер – сверху доносился ритмичный стук, будто кто-то методично бил железным прутом по батарее. Звук царапал нервы, вызывая смутное беспокойство.

И вдруг источник шума появился передо мной.

Маленький мальчик в тёплом комбинезоне спускался по лестнице, волоча за собой санки. Те гремели по ступеням, как будто кто-то стучал арматурой по батареям, нарушая тишину.

– Здравствуйте, – сказал он, улыбаясь.

Его голос прозвучал неожиданно звонко.

Я кивнул, а он, не оглядываясь, побрел дальше вниз. Санки стучали по перилам, пока не скрылись за стенами подъезда.

Во дворе воздух оказался резче, чем я ожидал. Машины стояли под снегом, словно укрытые одеялами, и вяло дымили выхлопами. Пар клубился в холоде белыми облаками – на секунду напомнил дым из старой русской печи, только без деревенского тепла.

Я пошёл по утоптанной тропинке между домами. Под ногами снег хрустел так звонко, будто боялся проснуться окончательно. Небо на востоке светлело розовыми мазками, но солнце пока не показывалось – будто не спешило вступать в этот день.

Город лениво приходил в себя.

Панельные дома стояли ровными рядами, одинаковые до смешного. Светофоры привычно мигали жёлтым, пропуская редкие машины. Я шёл и смотрел на стены, на окна, на одинаковые балконы – будто пытался выцепить среди бетона хоть что-то живое, но находил только собственное отражение в мутных стеклопакетах.

Так начиналось утро. Обычное. Слишком знакомое. Слишком тихое. И всё-таки – моё.

5СМ.

Я шёл к школе, и чем ближе подходил, тем более плотным становился шум – будто внутри здания крутилось огромное колесо, наматывающее на себя голоса, шаги, смех. Этот шум всегда действовал на меня особенным образом: не было ни чувств ностальгии, ни воспоминаний – просто ощущение чужой жизни, в которой мне приходится появляться иногда.

У спортивной площадки трое подростков курили. Сигарета переходила из руки в руку, как трофей. Они старались делать вид, что им всё равно, но по глазам было видно – нервничают.

– Сигареткой угостите? – спросил один. Слишком дерзко для уверенного человека, слишком тихо для храброго.

Я достал пачку. Пока вытаскивал сигареты, поднял голову – и на втором этаже заметил учительницу, которая смотрела прямо сюда. На них. И на меня. Не обвиняя, просто… наблюдая. Как человек, который видел такое сотни раз и перестал удивляться.

– Две можно? – спросил парень.

– Бери.

Когда я снова взглянул на окно – оно уже пустовало. Только свет скользил по стеклу.

Звонок ударил резко, как будильник. Птицы сорвались с дерева. Пацаны заторопились, будто ничего и не было.

Я вошёл в школу. Коридор встретил шумом, но привычного запаха выпечки из столовой еще не было, школу еще только начинали будить неторопливые сонные ученики.

У стены сидел вахтёр – старик с газетой.

Когда я подошёл, он медленно оторвался от мелкого текста.

– Здравствуйте, – сказал я.

– Здравствуй, – ответил он спокойно, как будто видит меня впервые.

Я объяснил, что пришёл по заявке. Он просто указал газетой вглубь коридора и снова опустил глаза.

Тихий человек, который держится за эту школу так же крепко, как держит свою газету.

Я шёл мимо стен с облупившейся краской. Мне всё время казалось, что сейчас откуда-то выйдет учитель и спросит, почему я без сменки и где мой дневник. Странно – мне никогда никто такого не говорил, но образ сидел в голове. Наверное, от фильмов.

Кабинет информатики погрузился в почти звенящую тишину. Из коридора доносились голоса, смех и шаги, но здесь царила своя особая атмосфера покоя.

Я уже собирался закрыть дверь, решив, что никого нет, как вдруг:

– Ой… секундочку… я тут…

Что-то шевельнулось у окна.

Штора дернулась – сначала чуть-чуть, потом резче, будто кто-то там запутался в ней окончательно.

Я сделал шаг вперёд.

– Эм… вы за принтером? – раздалось оттуда, неловко и чуть смущённо.

Через секунду показалась рука. Потом – локоть. И ещё немного – часть головы.

Марина Сергеевна действительно увязла в шторе: ткань обмоталась вокруг её плеча и зацепилась за браслет.

Она попыталась высвободиться сама, но только сильнее натянула ткань – и стоящий рядом горшок опасно покачнулся.

– Сейчас, – сказал я, поймав фикус, прежде чем он рухнул.

– Ох… нет, правда, я уже… почти… – пробормотала она, но выглядело так, будто «почти» это последние пять минут.

Я аккуратно развернул ткань от её руки и освободил браслет. Штора наконец отпустила её, и она сделала шаг назад, выдыхая.

– Спасибо, – сказала она, отбрасывая прядь волос за ухо. – Не спрашивайте… Я просто решила полить цветок, а дальше всё пошло… не по плану.

Я взглянул на перекошенный фикус и чуть сбитую штору.

– Похоже, цветок пытался сбежать, – заметил я сухо.

Она тихо рассмеялась, смущённо.

– Иногда мне так и кажется.

Она кивнула на стол:

– Принтер… там. Он снова не печатает.

Когда я подошёл ближе, всё стало ясно без слов.

Из подающего лотка торчали два рваных куска бумаги. Внутри – ещё один, вдавленный так глубоко, что почти исчез. Ролик подачи зажевал его так плотно, будто хотел оставить себе.

– Мы пытались вытащить, – тихо сказала она, виновато опустив взгляд. – Я и несколько ребят из 9 «Б». Но ничего не вышло.

Я подсветил телефоном внутренности принтера.

– Да. Бумагу тянули неправильно – ролик заклинило, а датчик уровня застрял. Его надо разбирать полностью.

– Разбирать… – повторила она, будто это слово было чем-то торжественным.

– Я знала, что вы так скажете.

Она посмотрела на меня чуть дольше, чем просто «ожидание объяснения».

Мне стало немного не по себе – не неприятно, просто непривычно.

Я отсоединил кабели, аккуратно свернул провод.

– Дядь Юра на месте? – спросил я. – Лучше разобрать всё у него. Здесь сейчас урок будет, мне не развернуться.

– Да, он сегодня утром заходил в подсобку, – кивнула она. – Значит, должен быть там.

Потом добавила, чуть мягче:

– Вам помочь донести?

Я покачал головой.

– Нет, спасибо. Справлюсь.

Она кивнула, но взгляд стал… тише.

Взгляд человека, которому хотелось бы остаться рядом ещё немного.

– Если что-то понадобится, зовите меня, – сказала она. – Буду здесь. Или… в учительской.

Я взял принтер, закинул провод на руку.

Она проводила меня до двери – на этот раз обходя штору так аккуратно, будто боялась повторения.

– Удачи вам там, – сказала она, чуть улыбаясь. – Юрий Николаевич бурчит, но он добрый. Просто… У него свои порядки.

– Знаю, – ответил я.

Вышел в коридор. Шум школы обрушился снова – звонки, шаги, голоса.

За дверью ещё секунду стояла тишина.

А потом из кабинета прозвучало лёгкое, едва слышное:

– Осторожнее…

Я не обернулся.

Шёл по коридору к подсобке завхоза с тяжёлым пузатым принтером на руках. Корпус пожелтел от времени, местами потрескался, но упрямо пытался работать. Из-за туч на мгновение вырвался солнечный луч и ударил в глаза – пришлось немного зажмуриться. Через секунду свет исчез, и коридор снова остался под тусклым ламповым сиянием.

Поставил принтер на подоконник и постучал в дверь.

– Дядь Юр? – позвал я.

В глубине послышалось радио. Я приоткрыл дверь и шагнул внутрь.

– Есть кто-нибудь? – спросил чуть громче.

Из подсобки вышел Юрий Николаевич – невысокий, седой, в выцветшей спецовке. В руке – кружка с чаем, на пальцах – следы от сотен тысяч сигарет.

– Здравствуй… Ну что, опять авария? – прищурился он.

– Похоже на то, – сказал я и поставил принтер на стол.

– Куртку кидай на стул. Тут порядок условный, – махнул он рукой, в которой держал сушку, в сторону стула.

Я снял куртку, пожал ему руку.

– Как оно? – спросил он.

– Работаю, – ответил я.

Он наклонился к принтеру, посмотрел на корпус, затем на меня.

– Это у тебя компьютер, что ли?– Скорее, его «печатный придаток», – сказал я. – Бумагу отдавать не хотел.

Юрий фыркнул, поставил кружку рядом.

– Чай будешь?

– Не, спасибо.

Я открутил корпус, подсветил телефоном. Внутри вал был забит рваными кусками бумаги – потянули лист назад, он порвался, намотался на ролик и заклинил датчик.

– Вот так, – объяснил я. – Тянули силой. Ролик клинанул, датчик заблокировался, дальше всё – глухо.

Дядь Юра наблюдал внимательно, но без вмешательства – как человек, который видел подобное много раз, но всё равно любит смотреть, как другой работает руками.

Я вытащил куски бумаги, прочистил механизм, прикрутил корпус назад. Мы подключили принтер – зелёный индикатор загорелся ровно.

– Простая бумага, – сказал я. – А сломала технику.

Юрий Николаевич медленно отломил кусочек сушки, жуя и глядя в окно.

– Сколько жизней у нас ломается из-за этой простой бумаги… – произнёс он. Это не был вопрос – просто тихая философия.

Я ничего не ответил. Иногда лучше просто промолчать, явно он хотел рассказать какую-то историю, связанную с чем-то несправедливым.

Я начал надевать куртку. Он посмотрел на меня чуть мягче, чем обычно, – будто ещё пару слов хотел сказать и ждал мою реакцию.

– Давно вы здесь работаете? – поинтересовался я, понимая, что он хотел бы продолжить разговор, но не мог подобрать подходящую тему. Я решил помочь ему, и он явно этому обрадовался.

– Почти сорок пять лет, – сказал он, словно проверяя цифру на вкус. – После училища сюда пришёл. Тут с женой и познакомился. Свадьбу в столовой играли… Вот так.

Глаза его на секунду стали моложе – будто он видел не стеллажи и инструменты, а те годы.

Он почесал бороду и, немного оживившись, добавил:

– А знаешь, как мы вообще сошлись? – Он усмехнулся. – Она тогда в медпункте работала. И… – Он поднял палец, делая вид, что раскрывает страшный секрет, – она сама лампочки выкручивала, специально. Чтобы я приходил менять. Представляешь? Говорила: «Ой, перегорела», а по голосу слышно – не перегорела она, она её выкрутила. – Красавица была… Да и голова на плечах, – улыбнулся он. – Ну, я и бегал. Так и закрутилось.

Он сделал глоток чая и уже спокойнее добавил, как будто между делом, но с прицельным уколом:

А твоя молодая учительница… Хорошая девка. Глаза живые. Может, она эту машинку тоже не просто так ломает. Чтобы ты приходил чаще. А чего? Мне ли не знать – техника страдает первой, когда людям хочется внимания.

Он тихо рассмеялся. Я не стал ничего говорить – просто чуть улыбнулся.

– Ну всё, – сказал он, вернув кружку на место. – Иди, а то она тебя уже там заждалась. А я тут радио дослушаю.

Коридор жил своей шумной, неугомонной жизнью – той самой, что бывает только в школьных стенах в разгар учебного дня. Из открытых дверей кабинетов то и дело появлялись старшеклассники. Одни оживлённо перебрасывались шутками, смеясь так громко, что эхо разносило их голоса по всему этажу.

Другие молча шагали вперёд, судорожно сжимая в руках тетради, словно те могли стать спасительным талисманом перед грядущей контрольной. Учителя, едва успевая за стремительным потоком учеников, на ходу напоминали о важности предстоящих работ.

Их голоса тонули в общем гуле, но всё же пробивались сквозь него – настойчивые, требовательные, полные заботы. С нижних этажей доносился детский смех – звонкий, беззаботный, по‑настоящему искренний. В нём не было ни тени усталости, ни намёка на осторожность, присущую старшим. Это был смех тех, кто ещё не знает тягот взрослой жизни, кто живёт моментом и радуется каждому мгновению.

Всё это – привычный школьный гам, хаос звуков, из которых складывается повседневная жизнь учебного заведения. Но для меня он никогда не был родным. Каждый раз, погружаясь в этот шум, я ощущал себя чужаком в этом мире, где всё казалось таким знакомым и в то же время неизвестным для меня. Я медленно пробирался сквозь бурлящий поток учеников, изо всех сил удерживая старый принтер.

Он оказался куда тяжелее, чем можно было предположить по внешнему виду: пожелтевший от времени пластик, поцарапанный корпус и огромный инвентарный номер, нанесенный белой краской, – техника с характером, пережившая не одно поколение школьников. Ученики невольно расступались передо мной. Не из уважения – просто из осторожности. Никто не хотел случайно попасть под руку или оказаться на пути этого громоздкого ящика. Когда я наконец добрался до кабинета информатики, контраст с коридором стал очевиден. Здесь царила иная атмосфера – более спокойная, сосредоточенная. Несколько ребят уже сидели за партами, тихо переговариваясь и ожидая начала урока.

Они сидели расслабленно, их взгляды были равнодушными. Принтер, установленный на своё привычное место, занял пространство с такой уверенностью, будто никогда и не покидал его. Он словно заявил свои права на этот уголок кабинета, напоминая о своей незыблемой роли в учебном процессе. Я принялся подключать кабели. Спустя мгновение индикатор на корпусе мигнул, а сам аппарат издал приглушённый гул – будто нехотя возвращался к жизни после долгого сна. Машина оживала, готовясь вновь служить людям. По взглядам учеников я без труда понял: доверия к принтеру у них было едва ли больше, чем ко мне. В их глазах читалось сомнение – не столько в моих способностях, сколько в способности этой старой техники выполнять свои функции. Вдруг с передней парты поднялся высокий рыжий парень. На его лице застыла раздражённая ухмылка, а в глазах сверкала искра недовольства. – Когда наконец этот хлам уберут? – бросил он, глядя на принтер с явным презрением. Его взгляд был прямым и вызывающим, словно он ожидал, что я тут же подхвачу его шутку и с радостью вынесу этот «хлам» из кабинета.

В его манере чувствовалась уверенность человека, привыкшего к тому, что его мнение всегда учитывается. – Он ещё работает, – ответил я спокойно, стараясь не выдать внутреннего раздражения. Внутри у меня всё слегка сжалось, но не из‑за принтера. Это было нечто большее – ощущение неуверенности, которое всегда настигало меня в моменты открытого противостояния. В этот момент с задней парты, не отрываясь от экрана телефона, раздался голос: – Тут всё старьё. Абсолютно всё. Эти слова уже не относились к принтеру – они были о школе в целом.

О её стенах, покрытых трещинами времени, о скрипучих партах, о технике, которую давно следовало заменить. Здесь предпочитают чинить, а не избавляться, привыкли мириться с недостатками, проще говоря, здесь не принято что-то менять, если что-то устарело и перестало функционировать должным образом. Я промолчал. Что тут можно было сказать? Да, техника старая, стены облупленные, парты скрипят – но всё это до сих пор держится, работает. Пока. В этом была своя философия, свой негласный закон: если что-то работает, пусть даже с трудом, его не трогают. Если оно служит, пусть даже не идеально, его оставляют. Это было частью школьной жизни – той самой, которую я пытался понять, но так и не смог до конца принять.

Внезапно раздался звонок – резкий, дребезжащий, словно старый будильник, который вот-вот сломается. Ученики мгновенно заняли свои места, а в класс вошла учительница информатики. Она двигалась с особой грацией – спокойно, уверенно, без лишней суеты. Её шаги были размеренными, а движения – точными. Подойдя к столу, она сначала внимательно осмотрела принтер, затем взглянула на клочки бумаги, наконец перевела взгляд на меня. В её глазах не было ни раздражения, ни нетерпения – только спокойное внимание, словно она пыталась прочесть что-то важное в моём лице. – Всё в порядке? – спросила она коротко, но с той особой интонацией, которая говорила больше, чем слова. – Работает, – ответил я, нажимая кнопку тестовой печати.

Бумага вышла ровно, без замятий, без лишних шумов. Это был маленький триумф – подтверждение того, что старая техника ещё способна послужить. Учительница взяла лист, внимательно изучила его и тихо произнесла: – Техника с тобой ведёт себя безупречно. Её слова прозвучали без тени игры, но с искренней теплотой. В них было что-то большее, чем простая похвала – словно она действительно замечала меня, а не только человека, который починил ее принтер. На мгновение её взгляд задержался на мне дольше, чем требовалось. Совсем чуть-чуть – но достаточно, чтобы я это почувствовал.

В этом взгляде было что-то неуловимое, что-то, что заставило моё сердце биться чуть быстрее. Затем она резко повернулась к классу, и её голос мгновенно стал строгим, учительским – тем самым, который все знали и уважали. Я направился к двери, унося с собой ощущение этой короткой, едва заметной паузы, оставшейся между нами. Она словно повисла в воздухе, став частью моего внутреннего мира. Выйдя в коридор, я почувствовал, как становится прохладнее. Голод внезапно напомнил о себе – пустым, глухим ощущением, которое невозможно было игнорировать. На секунду я задумался: не зайти ли в столовую? Дальше по плану у меня была городская библиотека, и перекусить действительно не помешало бы. Возле столовой царил настоящий хаос. Повара суетливо носились по кухне, выкладывая на подносы свежие пирожки, наполняя стаканы густым компотом. Аромат ванили и горячего теста был настолько сильным, что пробудил во мне далёкие воспоминания – те самые, которые почти не принадлежали мне, но всё же жили где-то глубоко в подсознании. Они были словно эхо из другого мира, из времени, когда всё казалось проще и радостнее. Я постоял у порога, вдыхая эти манящие запахи, но заставил себя уйти. Не хотелось задерживаться. Да и по пути была неплохая кофейня. Оказавшись на школьном крыльце, меня сразу окутал прохладный зимний воздух, наполняя лёгкие свежестью. Ветра не было, и снег падал огромными хлопьями, медленно кружась в воздухе. На мгновение он словно застывал, как на фотографии, а затем снова продолжал свой неспешный путь к земле. Я сделал шаг в сторону автобусной остановки, чувствуя, как холод проникает сквозь одежду, но не вызывая дискомфорта. Позади мелькали макушки деревьев. И лишь на самом верху, вдалеке, можно было разглядеть очертания школы, которая, казалось, смотрела мне вслед и не собиралась уходить, пока я не уйду.

Я вошёл в кофейню, как обычно – чтобы взять кофе и на минуту забыть о своих делах. Место казалось тихим, почти пустым. Лишь в углу сидел какой-то парень с ноутбуком, что-то бурчал в телефон и делал глотки из большой кружки. Типичный фрилансер, подумал я.

Солнечный свет мягко стелился по столикам, воздух пах свежей выпечкой и зерновым эспрессо – уютная, знакомая атмосфера. Я уже потянулся к меню, как вдруг…

– Да ты меня послушай! Я всё про вас знаю!

Голос за прилавком прозвучал так резко, что я вздрогнул. Вслед за ним – грохот упавшей металлической посуды.

Бариста – девушка, лет тридцати, не больше – стояла, сжимая в одной руке телефон, а другой бестолково тыча в кнопки кофемашины. По её лицу катились слёзы, но она продолжала кричать в трубку, не обращая внимания на окружающих.

– Я же сказала, чтобы ты… – её голос дрожал, она вытерла ладонью слёзы, затем схватила стакан и с силой поставила его на стол.

Я замер. Все в кофейне замерли. Даже парень в углу оторвался от ноутбука.

В этот момент дверь распахнулась, и вошёл мужчина в дорогом пальто. Он даже не заметил напряжения в воздухе – просто подошёл к стойке и, не глядя на девушку, заказал:

– Девушка, будьте любезны, один латте большой с коричкой.

Голос у него был спокойный, но в нём чувствовалась привычка командовать.

Девушка вздрогнула, шмыгнула носом и, всё ещё прижимая телефон к уху, начала готовить напиток. Но её движения были резкими, нервными.

– А коричку, корицу забыли? – уже не так уверенно сказал мужчина, когда она поставила перед ним стакан.

– Коричку?! – она резко обернулась к нему, глаза красные от слёз.

– На тебе коричку, сука, на!

Она схватила банку с корицей и начала сыпать её в стакан – не щепотку, как положено, а горстями, пока специя не посыпалась на стойку. Потом, не выдержав, швырнула банку в стену. Банка ударилась, крышка отлетела, и коричный порошок взметнулся в воздух, оседая золотистой пылью в солнечном луче.

Девушка вдруг закрыла лицо руками и, медленно сползая по стене, опустилась на пол. Её плечи тряслись от рыданий.

В кофейне воцарилась мёртвая тишина.

Парень в углу чихнул от коричной пыли и смущённо пробормотал: «Извините».

Никто не двинулся к ней. Никто не спросил: «Что случилось?» Все просто смотрели, как будто наблюдали за спектаклем, в котором не хотели участвовать.

Я стоял, чувствуя, как неловкость сменяется стыдом. Мне хотелось уйти, но ещё больше – понять, что довело её до такого состояния.

Может, её бросили.

Может, умер кто-то.

А может, она просто устала – от людей, от работы, от этой бесконечной рутины, где каждый день одно и то же: кофе, улыбки клиентам, пустые «спасибо», а вечером – холодная квартира и осознание, что завтра всё сначала.

И сегодня чаша переполнилась.

Я вышел последним. Перед тем как закрыть дверь, перевернул табличку на «Закрыто».

Из-за стойки доносились тихие всхлипы.

Я надеялся, что теперь её хотя бы оставят в покое.

Отойдя от кофейни на некоторое расстояние и закурив, я почувствовал, как аромат корицы наполнил всю улицу. Казалось, что этот пряный запах пропитал воздух вокруг.

Я взглянул на часы и понял, что времени на перекус уже не осталось. Пора было отправляться в библиотеку. Когда я подходил ко входу в это книжное царство, которое, как мне кажется, не так часто посещают, я почувствовал что-то из прошлого, какую-то мимолетную ностальгию. В детстве, когда я учился в школе, мне нравилось приходить на больших переменах в школьную библиотеку.

Но это место было другим. Здание было довольно скромным и построено в начале 80-х годов.

При входе меня встретила широкая лестница, которая как бы приглашала подняться наверх, где хранятся знания всего человечества. Поднимаясь по лестнице, я встретил библиотекаря и сразу же спросил её о компьютере в архиве, который сломался. Она была рада услышать, что я пришёл починить его, и попросила подождать пару минут, после чего она проведёт меня в архив.

Я рассматривал мозаику на стене, на которой были изображены люди с открытыми книгами, над которыми возвышались научные достижения прошлого века. У одного из людей, изображённых на мозаике, видимо, из-за времени или из-за того, что её задели, откололась половина лица.

Но нашлись люди, которые восстановили мозаику, точнее, просто закрасили недостающую часть. Я услышал стук каблуков и обернулся.

– Ну что, идём? – спросила библиотекарь.

Я ещё раз взглянул на мозаику, затем оторвался от перил, к которым прислонился, и пошёл за ней.

В слабо освещенном коридоре, где, казалось, время остановилось уже несколько десятилетий назад, мы приближались к таинственному кабинету. Библиотекарь открыла передо мной дверь, и я переступил порог.

В помещении царил полумрак. Вдоль стен выстроились железные ящики, а несколько столов дополняли обстановку. В углу и на ящиках росли какие-то кустарники или цветы – я не был специалистом в растениях, но одно было очевидно: кабинет утопал в зелени. Природа словно оживила это место, пустив корни в, казалось бы, не предназначенном для неё пространстве.

– Вот, – указала она на компьютер.

Я снял куртку и шапку и, оглядевшись, уточнил.

– Так это и есть архив библиотеки?

– Да, – ответила она, складывая папки на столе. – Ну, мы называем его «архив», здесь просто хранятся старые документы, а на этом компьютере мы печатали бирки с адресами и формы.

– То есть у вас стоит компьютер, который выполняет одну задачу – печать какой-то формы и бирки? – уточнил я.

– Ну да, – удивленно ответила мне библиотекарь.

Я смотрел на неё и не знал, что сказать. Передо мной была женщина лет шестидесяти, а может, и старше, которая уже давно должна была уйти на пенсию. Но она продолжала приходить сюда и клеить бирки, а возможно, и заниматься ещё чем-то.

В этот момент в кабинет вошла девушка.

– Ой, Надежда Валентиновна, – громко произнесла она, – как у вас вкусно пахнет! Что это, корица?

– А весь коридор пахнет, – ответила Надежда Валентиновна, – наверно, у кого-то новый парфюм.

И только я один знал, откуда этот запах, но не подал виду, что я в курсе.

Я подошел к старенькому компьютеру и попытался его включить, и, что самое интересное, он даже включился. Но так и не смог загрузить операционную систему.