Девочка из Советского Союза

Её мама, Алина бабка, запричитала тогда на всю хату:

— Помрэ дивчина! Пропадэ! Рятувати треба!

Наскоро снарядили телегу, повезли в район, в больницу. А там — знакомая санитарочка, худая, в застиранном халате, посмотрела строго и отрезала:

— Волосы надо сбрить. Под корень. Иначе не выживет.

Бабка ахнула, руками всплеснула:

— Та як же так? Такі коси! А може, мы их сховаем, зав'яжемо хусткою туго-натуго? Нихто и не буде знати!

Долго уговаривала, пока та, скрепя сердце, не махнула рукой: мол, ваша воля, но потом не пеняйте.

Мама болела долго и тяжело, с трудом, с молитвами, но выкарабкалась. Все эти дни семья жила как на иголках, и вот наступил день выписки. Привезли маму домой — чуть живую, бледную, слабую, как былинка. Положили на кровать, осторожно стали снимать косынку с головы. Сняли... И ахнули. Волосы, те самые красивые, густые волосы, поднялись шапкой, спутанные, грязные, а в них, гроздья, копошились вши. Целое полчище. Страх божий! Мать всплеснула руками, кинулась за керосином. И давай дочке голову мыть, тереть, вычёсывать, обрезать колтуны. Позже большая часть волос и вовсе вылезла, остались редкие прядки. Но прошло время, и отросли новые, ещё гуще, ещё чернее, ещё красивее прежнего. Вот такая история.

А ещё она рассказывала о войне. О том, как через село прошли немцы — чужие, серые, страшные в своей чужеродности. А следом за ними пришли румыны. И давай свою власть устанавливать, как свою волю навязывать. Открыли школу, согнали местных детишек и ну их румынскому языку учить. Из всего того урока мама запомнила на всю жизнь только счёт до десяти. «Уну, дой, трей, патру...» — повторяла она иногда, и в этих звуках, как в старой шкатулке, звенело эхо той поры.

А ещё запомнился учитель, который... ел траву. Обычный молочай, что рос у дороги. Срывал, жевал и причмокивал. Детвора, конечно, смеялась над ним, прячась за углами, но траву эту, потехи ради, исправно ему приносила. «Пане вчителю, ось, скуштуйте!» — и убегали, давясь хохотом.

Ох и тяжело же им было, ох и страшно — все те годы, что захватчики хозяйничали. Но зато какая же это была радость, когда их наконец прогнали!

В одно утро, чуть свет, заходит в село наша армия. Уставшие, запылённые, но свои, родные! А на окраине, прямо за огородами, поставили пушки.

Отец семейства, дедушка Алины, в тот же день — ни много ни мало — зарубил единственного петуха, последнего! «Наши наступают!» — решили. — «Будет праздник!» Сварили суп, сели обедать.

И тут — как ахнут пушки! Грохот по всей деревне раскатился, аж земля под ногами задрожала. Какой там петух, какой суп! Страшно-то как! Все — кто куда — бросились прятаться в подвал.

Посидели там, притихли. Минут тридцать, наверное. Тишина... Вылезли потихоньку, огляделись — тишина. Ну, думают, кончилось. Сели суп доедать.

И снова — как бабахнет! Да ещё и ещё, один залп, второй!

Женщины — мать, дочки, — сразу к подвалу. А мужчины заартачились:

— Нет уж! Никуда мы не побежим. Будем суп доедать. Это наша АРМИЯ, она нас защищает! Своих пушек бояться — стыда не оберёшься.

А потом стрельба стихла. Тишина. Такая звенящая, что уши закладывало.

Мама Алины вылезла из подвала, отряхнулась и — к соседям через дорогу. Жили там две сестры, Филя и Генефа, всегда ласковые, приветливые. И всегда звали на черешню: большой у них сад был, ягода к ягоде. Девчонка залезла на дерево, уселась поудобнее, тянется к самой спелой, тёмно-бордовой ветке, и тут — БАХ! — выстрел где-то совсем рядом, оглушительный! Ох, и летела она с той черешни вниз! Кубарем, через ветки, через листья, зацепившись подолом за сук. Приземлилась, сердце колотится где-то в горле, а сама цела. Только коленку ободрала да горсть ягод в кулаке зажала намертво.

Каждый раз, когда Аля с сёстрами и мамой приезжали в родное село, их путь лежал к одной и той же калитке. К Фильке и Генефе. К двум стареньким сестрам, что жили в хате под соломенной крышей и всегда, всегда звали на черешню.

Они входили в сад, и мама, улыбнувшись какой-то своей, сокровенной мысли, подводила их к старому дереву с раскидистыми ветвями, усыпанными тёмно-бордовыми ягодами.

— Вот с этого самого, — говорила она тихо, и глаза её становились дальними-дальними. — С этого дерева я и летела тогда кубарем, когда выстрел грянул.

И девчонки смотрели на дерево с благоговейным ужасом, представляя, как их молоденькая мама, тогда ещё просто девчонка, испуганной птицей срывается вниз, в густую траву, но в кулачке намертво зажата горсть черешни. Для них это была не просто история — это была легенда, вплетённая в корни этого дерева.

Две сестры, Филя и Генефа, прожили вместе всю свою долгую жизнь. Вдвоём. В беленькой хатке под соломой, с глиняным полом, который они подметали веником из чабреца, и пахло в доме не стариной, а почему-то покоем и вечностью. Давно уже нет на свете тех сестёр, а хата — стоит. Стоит, словно не замечая бега времени. Ей уже больше ста лет, а она всё такая же, припавшая к земле, укрытая старой, золотой соломой.

Алина была тогда совсем крохой, но то, что случилось однажды, врезалось в память ярко, как цветное стёклышко в серой пыли дороги. Стройка века! Так, наверное, назвали бы это сейчас, а тогда для всей деревни это было событие, праздник, зрелище.

Все жители вышли помогать. Подвода, огромная, как живой дом, доверху гружёная золотистой, пахучей соломой, перетянутой верёвками, подкатила к воротам. Мужик, кряжистый, с обветренным лицом, распахнул ворота и, причмокивая, завёл лошадь во двор. Неподалёку от старой хаты под соломой должно было родиться что-то новое — дом под железной крышей, большой, светлый.

А пока во дворе, на расчищенном месте, образовался огромный круг. В центр его ссыпали глину, перемешивали с соломой, поливали водой. И вот тут начиналось самое волшебство. В центр круга, задрав штанины выше колен, заходил босой мужик. Он брал за уздцы лошадь и начинал водить её по кругу. Лошадь шла мерно, тяжело переступая копытами, и под её ногами рождалось месиво — тягучая, живая глина, перемешанная с соломой. А вокруг, по краям круга, стояли бабы в ярких платках. Они ловко, будто в танце, набирали эту тёплую, скользкую массу и укладывали её в прямоугольные деревянные формы. Так, прямо на глазах у изумлённой детворы, рождались саманные кирпичи — тяжёлые, грубые, но такие настоящие, пахнущие землёй и потом.

Для маленькой Алины это было чудо. Настоящее, живое, не выдуманное волшебство. Она стояла, раскрыв рот, и смотрела, как на пустом месте, стараниями мужика с лошадью и баб с формами, создаётся материал для нового дома. А сестры Алины бегали и старались тоже участвовать в таком великом деле, несмотря на то, что у них были нарядные платья.

Это зрелище она запомнила на всю жизнь.

Дом построили. Большой, светлый, с высокими окнами, которые, казалось, вбирали в себя всё солнце. Вот только старушки, Филя и Генефа, так и не переехали в него. Не смогли. Не смогли бросить свою родную, выбеленную временем хатку под соломенной крышей, с её низкими потолками и тёплым глиняным полом. Так и остались доживать в ней, а новый дом стоял рядом, сиротливо поблёскивая железной крышей.

Пролетели годы. Много лет спустя Алина приехала сюда уже не девочкой, а взрослой женщиной — с мужем, с сестрой Кристиной и со своей взрослой дочерью. Повод был радостный: двоюродные братья собирали гостей, младший женил сына.

Среди шумного застолья и суеты Алине с Кристиной вдруг остро, до боли в груди, захотелось одного — сбежать в детство. Туда, где их всегда ждали. В гости к тётям Филе и Генефе. Они знали, что тётушек давно уже нет на этом свете, но ноги сами просились на ту тропинку.

Богдан, двоюродный племянник, вызвался проводить старших родственниц.

Они шли по знакомой, почти забытой тропинке, и с каждым шагом сердце Алины сжималось от сладкого предчувствия и горечи одновременно. Трава здесь пахла так же, как тридцать лет назад, и ветер шумел той же листвой.

Первой не выдержала Кристина, когда они подошли к маленькой времянке, где когда-то, в летние дни, Генефа варила свой знаменитый суп.

— Смотрите, — голос сестры дрогнул, — печь... она ещё стоит. Не разрушилась. — Кристина провела рукой по старой кладке. — Здесь Генефа угощала нас, трёх маленьких сестрёнок. Помните тот суп?

Богдан, глядя на эту картину, тихо улыбнулся:

— Так она и нас, пацанов, этим супом кормила. Бывало, прибежим с речки голодные, а она уже стоит у печки и поварёшкой машет.

Алина переглянулась с сестрой. Выходит, что не одно поколение выросло на супе тёти Генефы. Это открытие обожгло теплом и какой-то очень светлой грустью.

А хата стояла. Беленькая, чистенькая, будто её только вчера подбелили к Пасхе заботливой тетиной рукой. Они вошли внутрь, и в тот же миг время исчезло. Воздух плотно, нежно обволок их тем самым, единственным и ни с чем не сравнимым запахом. Здесь пахло сухими травами, собранными, казалось, ещё в прошлом веке, старыми пожелтевшими фотографиями в рамках, остывшими углями печи, и чем-то неуловимым, зыбким, что невозможно описать словами. Это пахло детством. И на одно мгновение Алине показалось, что сейчас из-за занавески выйдет Генефа, всплеснёт руками и скажет: «Ой, девчата, пришли! А я вас супом кормить буду».

Берегут это место в селе. Теперь это не просто старая хата, а достояние, живая память, вросшая в землю Подолья. И пока она стоит, жива и та девочка, что летела кубарем с черешни, и те две сестры, что не бросили свой дом, и та лошадь, что месила глину для самана. Всё это живёт здесь, в запахе, в белых стенах, в тишине, разлитой над старой хатой под соломой.

Глава 11. Три сестры

Светит месяц, светит ясный,

Светит полная луна.

Три подружки, три соседки

Выступать пришли сюда.

Дарья, Марья, Акулина...

Звонкие детские голоса лились из прихожей, заглушая шипение сковородок на кухне. Пахло праздником и мамиными пирогами. В честь Восьмого марта в квартире давали большой концерт.

Сцена располагалась в дверном проёме между кухней и прихожей. Тяжёлые бордовые портьеры, обычно мирно висевшие здесь, сегодня превратились в самый настоящий театральный занавес. Законы жанра были непреложны: после каждого номера занавес нужно было обязательно задёргивать, чтобы зритель (в лице мамы, папы и, возможно, кота) томился в сладком ожидании чуда.

Тремя самодеятельными артистками были сёстры: серьёзная Ирина, выдумщица Кристина и маленькая Алина. Мама хлопотала на кухне, а девчонки готовились сами. Мамины платья, большие и струящиеся, висели на них мешковато, но юные портнихи нашли выход. Подолы справа и слева они привязали нитками к запястьям. Стоило поднять руки — и ткань послушно взлетала вверх, открывая ноги, чтобы не запутаться и не рухнуть прямо посреди ответственного номера.

Головы венчали кокошники. О, это была особая гордость! В ход шли ученические тетради (бумага для основы), а поверх них привязывались ажурные накидки, которые в обычной жизни бережно укрывали диванные подушки. Это придавало образам сказочность и величие.

Старшие сёстры были неугомонными выдумщицами, и каждая их затея захватывала Алину целиком. Она была как губка: всё, что знали и умели Ира с Кристиной, навсегда оставалось в её сердце.

Глава 12. На грани сна

С какого же возраста дети помнят себя? С какого мгновения память начинает фотографировать жизнь?

Алина помнила себя совсем крохой, уложенной в деревянную кроватку. У кроватки были высокие бортики с перегородками из гладких деревянных палочек. На стене напротив висел коврик. Не простой, а с целым миром: на нём был выткан снежный лес, сани, мужичок с кнутом, погоняющий лошадь, а за санями, растянувшись по сугробам, бежали волки — два больших и три маленьких волчонка.

— Это папа, — Алина тыкала пухлым пальчиком в большого волка. — Это мама, — палец перебегал на волчицу. — Это Ира, это Кристина... а это я, — торжествующе заканчивала она, указывая на самого маленького волчонка, который, высунув язык, пытался догнать упряжку.

Кристина, укладывая её спать, пела. Чаще всего песня была грустная и красивая, не детская совсем:

Там, вдали за рекой,

Загорались огни,

В небе ясном

Заря догорала,

Сотня юных бойцов

Из будённовских войск

На разведку

В поля поскакала...

Слова эти вплавились в Алину на всю жизнь, навсегда связавшись с духом её сестры.

Помнила Алина и другие песни, которые доносились из красивого ящика под названием радиола «Минск-58».

Она появилась в доме в начале шестидесятых — тяжёлая, основательная, в полированном деревянном корпусе цвета тёмного ореха. Восемнадцать килограммов добротной ламповой техники, которая должна была служить вечно. И служила.

Алина часто подходила к ней, когда в комнате никого не было. Садилась на корточки и разглядывала. Слева — ряд белых пластмассовых клавиш. Она представляла, что это зубы этого ящика. Они туго нажимались, с мягким, увесистым щелчком, и каждая зажигала свою жизнь: «ДВ» — дальний мир, «СВ» — погода и новости, «КВ» — таинственный шум эфира, где можно было поймать голоса из-за бугра, «УКВ» — почти местное, понятное, с лёгким шипением.

А над клавишами — круглые ручки-регуляторы с хромированными ободками, которые поблёскивали, если падал свет из окна. Ими можно было крутить бесконечно, ловя нужную волну, вылавливая из шума музыку.

Сверху — крышка. Тяжёлая, полированная, с аккуратным кантом. Под ней прятался проигрыватель. Поднимаешь её — и внутри пахло старым деревом, тёплой пылью и чуть-чуть — ламповым жаром. Диск, покрытый зелёным сукном, ждал, когда поставят пластинку. А по бокам, за тканью цвета топлёного молока, дремали три динамика — один широкополосный и два высокочастотных, чтобы звук лился широко и объёмно, заполняя всю комнату.

Когда ставили пластинку, игла касалась дорожки с тихим шорохом. И из динамиков выходил голос — тёплый, ламповый, чуть-чуть с хрипотцой, какой бывает только у старых радиол. Голос Магомаева, или Эдиты Пьехи, или просто джаз, плывущий сквозь треск и шипение.

Алине нравилась Майя Кристалинская:

Топ, топ, топает малыш.

С мамой по дорожке — милый стриж!

Маленькие ножки не спешат,

Только знай себе твердят:

«Топ, топ, очень нелегки

В неизвестность первые шаги.

А в саду дорожка так длинна —

Прямо к небу тянется она».

Топ, топ... Топ, топ...

Очень нелегки

Топ, топ... Топ, топ...

Первые шаги.

А ещё любила слушать Людмилу Зыкину. Эти песни — в сердце на всю жизнь.

«Оренбургский пуховый платок»

В этот вьюжный неласковый вечер,

Когда снежная мгла вдоль дорог,

Ты накинь, дорогая, на плечи

Оренбургский пуховый платок.

Я его вечерами вязала

Для тебя, моя добрая мать.

Я готова тебе, дорогая,

Не платок — даже сердце отдать.

«Течёт река Волга»

Издалека долго течёт река Волга,

Течёт река Волга, конца и края нет.

Среди хлебов спелых, среди снегов белых

Течёт моя Волга, а мне семнадцать лет.

Сказала мать: бывает всё, сынок.

Быть может, ты устанешь от дорог.

Когда придёшь домой в конце пути,

Свои ладони в Волгу опусти.

И сейчас, когда Алине на глаза попадались строки этих песен, у неё сжималось сердце и подступал ком к горлу. Наверное, с возрастом все становятся сентиментальными.

Эта радиола до сих пор стоит у кого-то на антресолях или в музее, как экспонат, с табличкой на корпусе. А Алине всё кажется: если нажать белую клавишу — загорится зелёный глазок и польётся тот самый голос. Из детства.

Глава 13. Шкода

Ещё одним ярким воспоминанием, тёплым и живым, было рождение котят. Маленькие, слепые, они пищали в коробке. Сёстрам казалось, что те непременно умрут с голоду. Схватив котёнка, они тыкали его крошечной мордочкой в блюдце с молоком, пока тот не начинал фыркать и задыхаться. Кристина, в которой уже тогда просыпалась будущая рукодельница, выдвинула гениальную идею:

— А давайте сошьём им штанишки!

Идея была встречена на ура. Правда, до штанишек дело так и не дошло — котята подросли, прозрели и начали пить молоко самостоятельно.

Но как бы благотворно ни было влияние старших, внутренняя Алина-шкода родилась вместе с ней. Мама часто вспоминала историю о том, как легко можно сглазить собственное будущее.

На хуторе за рекой жила женщина, держала коров и носила молоко в посёлок. Мама часто покупала у неё, и они подолгу разговаривали, делясь материнскими радостями и горестями. Алина тогда ещё была в мамином животе.

— Ох, мои девчонки такие непоседы, — жаловалась молочница, — везде влезут, вечно что-то натворят.

— А у меня дочки, — с гордостью отвечала мама, поглаживая круглый живот, — послушные. Ничего плохого не сделают.

Ох, не в добрый час она это сказала.

Родилась Алина — и началось...

Совсем маленькая, ещё в школу не ходила, а стоило ножницам попасть ей в руки — всё, пиши пропало. Резалось всё. Сначала пал красивый мамин цветастый платок. Потом надувной клеёнчатый мяч, который весело лопнул под лезвиями. А однажды, оставшись одна в комнате, она отстригла себе чёлку. Не абы как, а почти под корень. Выстригла и, довольная, спрятала русые прядки за шкаф, искренне веря, что мама ничего не заметит. Смешная. А когда всё было раскрыто, ходила и всем показывала: «Смотрите, а у меня ёжик!» — и проводила ладонью по волосам.

Но больше всего её манила папина бритва. «Харьков», тяжёлая, опасная, мужская. Она часами наблюдала, как отец бреется, а потом сдувает с неё мелкие щетинки. И однажды этот миг настал: Алина осталась одна, а бритва — вот она, в руках. О последствиях она не думала, её завораживал сам процесс, тайна, скрытая в хромированном металле.

Она сняла плавающие ножи — точно так, как это делал папа. Но этого показалось мало. В ход пошла маленькая отвёртка. Бритва развалилась на составные части. И тут её взгляд упал на блестящую, тугую пружинку. Желание растянуть её было сильнее доводов разума. Алина потянула... Пружинка послушно вытянулась, но обратно сжиматься отказалась наотрез. Как Алина ни старалась, как ни сжимала её в вспотевших ладошках — та осталась длинной и бесполезной. Пришлось спешно запихнуть все детали под диван и сделать вид, что ничего не было.

Отец искал бритву долго. Искал сердито, с недоумением. Алине пришлось сознаваться. Она ревела, выкладывая перед ним кучу железок, но сквозь слёзы было видно, что ревела она не столько от страха, сколько от обиды за ту самую непослушную пружинку.

Очередь дошла и до будильника. Ну как можно было устоять перед тикающим ящичком Пандоры? Алина была свято уверена, что раз она разобрала бритву, то уж часы-то соберёт обратно запросто. Она аккуратно раскрутила его на винтики, колёсики и шестерёнки, выложив ровным рядком на полу.

Ругали её, конечно. Крепко ругали. Но сквозь мамин сердитый голос и папины вздохи уже тогда пробивалось другое чувство — удивление и тайная гордость. В доме рос не просто ребёнок, а почемучка, исследователь, маленький, но очень любознательный человек.

Глава 14. Субботнее сражение

Старшая сестра Ирина любила порядок. Но это было сказано слишком мягко. Ирина не просто любила порядок — она была его верховной хранительницей и самым строгим надзирателем. Там, где другие дети могли бы пройти мимо горящей лампочки средь бела дня, Ирина не проходила. Она выключала. Всегда. За всеми.

Шторы в комнатах должны быть задёрнуты ровно настолько, чтобы солнечный свет не выжёг обои, но и не настолько, чтобы в комнате воцарился склеповый мрак. Баланс этот знала только она.

Но самым суровым испытанием для младших сестёр была суббота.

Утро субботы. За окном ещё сонное солнце, выходной день, когда можно валяться в кровати до бесконечности, пока пузо не замёрзнет, и переворачивать подушку прохладной стороной... Как вдруг — шорох. Шаги. Голос, не терпящий возражений:

— Подъём! Уборка!

Кристина, средняя, вздыхала, но вставала. Она уже привыкла. Но Алина... Алина была сделана из другого теста. Из теста сопротивления.

— Не хочу-у-у, — мычала она, зарываясь лицом в подушку и натягивая одеяло до макушки. Тело её превращалось в бесформенный, но тяжёлый мешок с картошкой.

И тогда начиналось сражение.

Ирина с Кристиной подходили с двух сторон, как заправские охотницы.

— Давай, вставай, соня! — командовала Ирина, хватая Алину за руки.

— Ну Алина, ну пожалуйста, — вторила Кристина, хватая за ноги.

— Не-е-ет! — визжала Алина, цепляясь за матрас.

Их было двое, и они были старше. Силы были неравны. Тяжёлый куль, в который превратилась младшая сестра, с титаническими усилиями отрывали от кровати и волокли в сторону кухни. Алина болталась в их руках, как тряпичная кукла, но не сдавалась.

В коридоре, когда хватка ослабевала на какую-то долю секунды, она вырывалась.

— А ну стой! — кричали сёстры, но Алина, босая, в длинной ночнушке, уже неслась обратно в спальню и с разбегу ныряла под одеяло. Сердце колотилось от восторга и адреналина.

— Всё? — переглядывались старшие. — Опять?

И погоня начиналась заново. Из спальни в коридор, из коридора на кухню. Бегали вокруг стола, как вокруг тотема. Алина, чувствуя, что её вот-вот снова схватят, вскакивала на стол с ногами и замирала, как партизан на дереве.

— Слезай! — требовала Ирина, уперев руки в бока.

— Не слезу! — заявляла Алина, топчась по клеёнке.

И вот в этом моменте, когда сон окончательно улетучивался из всех голов, когда злость смешивалась со смехом, когда погоня превращалась в игру, — в этом моменте было самое настоящее счастье. Гомон, визг, топот босых пяток и мамин голос из спальни: «Девчонки, ну что вы опять там раскричались?» — всё это было субботой. Всё это было детством.

Воспитательный момент, конечно, наступал. Но в исполнении Ирины и Кристины он тоже был творческим. Пока Алина, наконец, умытая и причёсанная, пила чай, старшие садились за стол и рисовали стенгазету. На ватмане появлялась карикатура: длинный стол, а на нём, как обезьянка на пальме, сидит растрёпанная Алина с высунутым языком. Подпись гласила: «Дикая обезьянка не желает слезать!»