Гобелен Проклятых Сердец. Хроники Сплетённых Душ

Ленария Теннис

Гобелен Проклятых Сердец. Хроники Сплетённых Душ

Глава 1. Прикосновение, которого не ждёшь

«Говорят, у смерти вкус пепла. Глупцы. У смерти нет вкуса — как и у меня».

Лира знала каждый звук этого корабля — он стал её миром за две недели пути до Лунной Гавани. Скрип переборок, вязкий, словно жалоба утопленника. Мерный стук сердца — нет, не её, а кандалов, бьющихся о ребристый металл пола в такт качке. Трюм «Серебряной Каравеллы» был пропитан солью, плесенью и страхом. Не её страхом — чужим. Она уже не боялась. Чего бояться пеплу?

Она сидела, прислонившись спиной к сырому дереву, и смотрела на свои руки. Изящные, с длинными пальцами, унизанными золотыми браслетами, — не украшениями, а магическими ограничителями. Кожа была серой, как небо перед грозой, и такой же холодной на вид. Лира поднесла ладонь к лицу и провела по щеке — жест, ставший ритуалом. Ничего. Ни тепла, ни шероховатости. Только давление, призрак ощущения.

Проклятие «Пепельной Кожи» отняло у неё мир пять лет назад. Оно укрыло тело саваном нечувствительности ко всему живому. Её касание несло боль любому, кого она любила, а ей не оставляло ничего. Ни ласки ветра, ни мурашек от холода, ни жара поцелуя. Только вечный голод. Голод, который она залила вином, колдовством и безнадёжной погоней за разрывом проклятия.

Раздались шаги.

Не матросские, не осторожные шарканья стражи. Тяжёлая, ритмичная поступь человека, привыкшего, что мир стелется под подошвы его сапог. Лира не подняла взгляда, но сердце предательски ускорило ритм. Она узнала эту походку. Командир Кайан «Железное Сердце», легендарный охотник на магов, её персональный тюремщик, спускался в трюм. В его присутствии воздух становился туже, словно перед ударом молнии.

Люк отворился, впуская столб тусклого света и острый запах озона — так пахла его антимагия. Сначала появились сапоги из чёрной кожи, потом — широкие плечи, обтянутые воронёной сталью доспеха, и, наконец, лицо. Слишком грубое, чтобы назвать его красивым, но именно эта грубость, высеченная годами войны и потерь, заставляла женщин Лиранской марки вздыхать. Чёткая линия челюсти, тонкий шрам, рассекающий левую бровь, и глаза — цвета закалённого железа, холодные, как могильная плита.

— Пеплорождённая, — произнёс он вместо приветствия. Голос низкий, с хрипотцой, словно перекатываются камни в горном потоке. — Ты всё ещё жива. Разочаровываешь.

— Разочарование — твой привычный спутник, Железное Сердце? — она наконец подняла взгляд. — Или только со мной тебе так не везёт?

Кайан усмехнулся краешком рта, но усмешка вышла ледяной. Он подошёл ближе, и металлические браслеты на его запястьях — символы Ордена Стальных Воронов — тихо звякнули. Лира заметила, как его пальцы машинально сжались в кулаки. Он ненавидел магию. Ненавидел её саму как воплощение этой магии. И всё же приходил. Каждый вечер приходил проверять оковы лично, хотя это была работа надзирателей.

— В Лунной Гавани тебя ждёт Костёр Очищения, — сказал он, опускаясь на корточки перед ней. — Инквизиторы уже готовят зрелище. Говорят, ты будешь гореть три дня, потому что Пустота в тебе будет сопротивляться святому пламени. Красиво.

— Ты пришёл поговорить о моей казни? — она склонила голову набок, и пепельные волосы скользнули по плечу. — Или просто хочешь ещё раз посмотреть на зверюшку в клетке перед тем, как сдать её палачам?

Он промолчал. Вместо ответа его рука метнулась вперёд — резко, как бросок гадюки — и схватила её за подбородок.

Лира замерла.

Она ждала привычной вспышки. Той агонии, что пронзала любого, кто осмеливался коснуться её обнажённой кожи. Её проклятие должно было отозваться жгучей болью, разрывающей нервные окончания, отправить Кайана в конвульсиях на пол. Но ничего не произошло. Только… давление. Только мозолистая грубость его пальцев, сжимающих челюсть. Только ощущение.

Она забыла, как это бывает.

Забыла, что прикосновение может быть твёрдым, требовательным. Что чужая кожа может источать жар, прожигающий через пепел. Это было как первый глоток воды после года в пустыне — настолько ошеломляюще, что из её горла вырвался судорожный вздох, почти стон. Зрачки расширились, поглощая радужку.

Кайан заметил это. Его бровь дрогнула.

— Больно? — спросил он с толикой садистского любопытства. Он ждал её страданий.

— Нет, — выдохнула она, прежде чем успела прикусить язык. Честность вырвалась наружу, не спросив разрешения. — Совсем не больно.

Он нахмурился. Антимагия Железного Сердца была редким даром — он подавлял любые заклинания в радиусе касания. Но чтобы нейтрализовать Проклятие Пепла, родовое, выжженное в самой душе? Такого не мог предсказать никто. Его пальцы чуть ослабили хватку, скользнули вдоль линии челюсти, словно изучая текстуру её проклятой кожи. Движение вышло почти интимным. Лира закусила губу, чтобы не податься вперёд, как кошка, ищущая ласки.

— Убери руку, — прошептала она, но голос предал, сорвавшись на мольбу.

— Боишься? — он наклонился ближе, так, что его дыхание коснулось её виска. От него пахло металлом, солью и чем-то терпким — мужским, опасным. — Или… хочешь ещё?

Мир вокруг сузился до этой точки контакта. Пяти лет одиночества, запертых в мраморном саркофаге тела. Пяти лет, когда любое прикосновение несло только боль другим, а ей — пустоту. И вот этот мужчина, её враг, её палач, держит её лицо в своей ладони, и она чувствует, как под его пальцами расцветает жизнь. Пульс забился в горле. В висках зашумела кровь. Пепел на коже, казалось, начал истончаться, осыпаясь невидимыми искрами.

Она должна была возненавидеть его за это. За то, что он украл у неё последний бастион — право на безразличие. Но вместо ненависти внутри разгорался темный, извращенный голод. Ей хотелось, чтобы он сжал сильнее, оставил синяки — любую метку, любой отпечаток, доказывающий, что она всё ещё существует в мире живых.

— Кайан… — его имя сорвалось с губ раньше, чем она осознала. Не «командир», не «Железное Сердце», а просто имя, как у обычного мужчины.

Его глаза потемнели. На скулах заиграли желваки. Впервые в этом взгляде мелькнуло что-то помимо холодного презрения — замешательство, смешанное с опасным, хищным интересом. Он смотрел на неё не как на ведьму, а как на загадку, которую хотелось разгадать, даже если для этого придётся сломать ей все кости.

Он резко отдёрнул руку, словно обжёгся. Лира едва не заскулила от потери контакта. Мир снова стал серым, звуки — отдалёнными, кожа — онемевшей.

— Проклятая магия, — выплюнул Кайан, поднимаясь. Он вытер пальцы о штаны, будто испачкался. — Твои штучки на меня не действуют, колдунья. Завтра ты будешь в цепях стоять перед Советом, а через три дня — превратишься в горстку того пепла, что носишь в себе.

Он солгал. Они оба это поняли. Никаких «штучек» не было — только голая, беспомощная реакция измученного тела. Кайан почти бежал, поднимаясь по трапу. Его шаги звучали громче обычного, сбивчивей.

Лира осталась в полумраке, прижимая дрожащие пальцы к тому месту на подбородке, где только что была его ладонь. Она ничего не чувствовала — иллюзия ушла вместе с ним. Но память о прикосновении уже вгрызалась в мозг, как заноза, обещая превратиться в навязчивую идею. Он может касаться меня. Только он. Мой палач — и моё единственное лекарство.

Она не знала, смеяться или плакать.

Шторм пришёл без предупреждения.

Океан Эфемера редко баловал путников спокойствием, но то, что обрушилось на «Серебряную Каравеллу» через час после заката, не было природным явлением. Лира поняла это по запаху. Сквозь вонь трюмной воды и собственного страха просочился аромат гниющей плоти и озона — такой концентрированный, что закружилась голова. Это была магия Пожирателя. Древняя, хтоническая, голодная.

Корабль содрогнулся, словно получил удар тараном. Балки застонали, где-то наверху раздались крики, полные ужаса, и тут же захлебнулись в чавкающем звуке. Щупальца. Или когти. Или нечто, чему нет названия. Лира вскочила на ноги, насколько позволяли кандалы, и вжалась в переборку. Браслеты-ограничители впились в запястья, блокируя ток магии. Она была беспомощна, как новорождённый щенок.

Вода хлынула в трюм с яростью живого существа. Ледяные потоки сбили с ног, ударили о стену. Лира захлебнулась солёной горечью, попыталась нащупать магию внутри — Пустоту, её дар и проклятье, — но золотые оковы жгли каналы, не давая колдовать. Кандалы тянули на дно.

— Дьявол тебя раздери! — прорычал знакомый голос.

Сквозь пелену воды она увидела, как в трюм рухнул Кайан. Не спустился — упал, проломив остатки палубы. Его доспех был залит чёрной, дымящейся слизью, левый рукав разорван, по руке текла кровь. Но глаза горели сталью. В руке он сжимал свой клинок-антимаг — «Песнь Тишины», лезвие которого гасило любые чары одним прикосновением.

Он увидел её, тонущую, скованную, и в его взгляде промелькнуло что-то похожее на панику. Или Лире просто хотелось так думать.

Кайан в три гребка оказался рядом. Его рука вцепилась в цепь её кандалов. От его ладони по металлу побежали искры — антимагия вступила в конфликт с зачарованным сплавом. Раздался звон, и один из браслетов лопнул. Магия Пустоты мгновенно хлынула в освобождённый канал, раздирая внутренности острой болью. Лира закричала — вернее, выпустила поток пузырей.

— Не сметь колдовать! — рявкнул он ей в лицо, хотя под водой его голос звучал глухо, как сквозь вату. — Убьёшь нас обоих!

Но было поздно. Высвобожденная капля Пустоты отреагировала на присутствие Пожирателя. Тьма внутри Лиры узнала родственную тьму снаружи — и потянулась к ней, как любовник к любовнице. Чёрные щупальца, проникшие сквозь брешь в борту, дрогнули, переключив внимание с обломков на живой источник. Они метнулись к ней, обвивая лодыжки, талию, шею — не грубо, а почти ласково, с мерзкой интимностью, от которой желудок скрутило спазмом.

Кайан взмахнул «Песнью Тишины». Лезвие рассекло одно щупальце, второе, но на их месте вырастали новые. Он рычал, его аура вспыхивала серебром — антимагия окутывала его сияющим коконом, но в воде была не так эффективна. Тварь Пожирателя была древнее его дара.

— Режь цепь! — прохрипела Лира, когда голова оказалась на поверхности. — Второй браслет! Я смогу отогнать её!

— Чтобы ты сожгла корабль своей Пустотой? — прорычал он, но всё же перехватил меч и точным ударом перерубил звено, соединявшее её ножные кандалы. — Только попробуй ударить в спину, колдунья, и я лично вырежу тебе сердце.

— Оно и так пепел, — огрызнулась она.

С последним лопнувшим ограничителем её сила взревела. Пустота — не отсутствие, а антипод бытия — хлынула из ладоней чёрными дымными жгутами. Лира вскинула руки, и заклинание сорвалось с кончиков пальцев, прожигая в щупальцах дыры, обращая их в ничто. Тварь завизжала на частоте, заставившей лопнуть несколько досок. Но этого было мало. Монстр был снаружи, он обвивал весь корабль. Мачта рухнула, пробивая палубу.

— Нужно уходить! — Кайан схватил Лиру за шиворот и потащил к пролому в борту. Снаружи бушевал океан и извивалась гигантская туша — клубок щупалец, зубов и бездонных глаз. — Прыгай!

— Я не умею плавать! — призналась она прежде, чем он швырнул её в ледяную воду.

Шок от холода был почти таким же сильным, как шок от его прикосновения. Но этот холод она хотя бы могла ощутить. Волны накрыли с головой, потянули вниз. Рядом упал Кайан, всё ещё сжимая меч. Его силуэт в бурлящей воде казался размытым — только горящие стальные глаза служили ориентиром.

А потом щупальце обвило его поперёк груди и рвануло в чёрную бездну.

Лира замерла. Она могла уплыть. Могла позволить Пустоте создать вокруг неё пузырь и утащить в глубины, прочь от чудовища, прочь от Инквизиции, прочь от человека, который вёз её на смерть. Это был шанс. Свобода.

Но её подбородок всё ещё помнил жар его пальцев.

Проклиная всё на свете, она нырнула.

Вода была чернее ночи. Лира вытянула руку, концентрируя Пустоту в подобие клинка, и обрубила щупальце у самого основания. Тварь взревела. Кайан, освобождённый, развернулся — и их взгляды встретились в подводном сумраке. В его глазах читалось яростное непонимание: зачем ты спасла меня? Она и сама не знала ответа.

Корабль за их спинами разломился пополам, уходя на дно с тошнотворным стоном. Обломок мачты всплыл рядом, и Кайан ухватился за него, одновременно перехватывая Лиру поперёк талии — грубо, сильно, так, что у неё перехватило дыхание. И снова это чувство. Прикосновение его обнажённой руки к мокрой ткани её платья, сквозь которую проступало тепло его тела. Мир сузился до точки контакта, и Лира едва не забыла, что они посреди кораблекрушения.

— Держись, — прорычал он, прижимая её к бревну. — Только умри мне тут.

— Ты… только что… спас меня? — выдавила она, стуча зубами. От холода или от близости — непонятно.

— Я не спасал тебя. Я сохраняю казнь для Инквизиции, — отрезал он. Но его рука не разжалась. Она лежала на её талии тяжёлым, обжигающим якорем, и он не убирал её, даже когда волны немного утихли.

Их несло в открытое море. Туша Пожирателя, потеряв интерес, погрузилась в пучину. Шторм стихал. Над головой проступали равнодушные звёзды. Вдалеке темнела полоска земли — скалы Проклятого Архипелага, места, куда не ступала нога цивилизованного человека. Их обоих выбросит туда к рассвету, избитых, без провизии, связанных единственным обломком мачты и внезапной, пугающей нуждой друг в друге.

Лира закрыла глаза, позволяя сознанию плыть. Она чувствовала его сердцебиение через спину — размеренное, стальное, не желающее сдаваться. Чувствовала, как его пальцы едва заметно поглаживают ткань на её боку — возможно, неосознанно, просто чтобы убедиться, что она жива. А может, и нет.

Она не знала, что пугало её больше: чудовище, оставшееся за кормой, или этот мужчина, держащий её над бездной и обещающий три дня мучительной смерти. Или то, что его прикосновение стало единственной нитью, связывающей её с миром.

Где-то глубоко внутри, в колодце Пустоты, зародилась первая нота Резонанса. Уза, рождённая вынужденной близостью и спасённой жизнью, начала плести свои первые, невидимые нити.

Палач и ведьма. Железо и пепел. Как долго они продержатся, прежде чем уничтожат друг друга? Или прежде чем станут чем-то, чему нет названия?

Берег встретил их не лаской — равнодушием.

Мелкая галька впивалась в спину, мокрая ткань платья липла к телу, а во рту стоял привкус соли и крови. Лира лежала на спине, раскинув руки, и смотрела в небо — серое, предрассветное, подёрнутое дымкой. Грудь вздымалась и опускалась глубокими, жадными толчками. Она дышала. Она чувствовала, как холодный воздух проникает в лёгкие, как колет кожу ветер, как солёная вода щиплет царапины на ногах. Всё это было больно — и всё это было прекрасно.

Магия больше не спала.

Золотые браслеты-ограничители валялись на дне океана вместе с обломками «Серебряной Каравеллы». Лира поднесла к лицу дрожащие руки и уставилась на них, как на чужую собственность. Запястья пересекали багровые рубцы — следы оков, въевшиеся в серую, пепельную кожу. Вокруг этих отметин Пустота уже вибрировала, невидимая, но осязаемая, как гул перед землетрясением. Пальцы подрагивали от переизбытка силы, от долгожданной, пьянящей свободы.

Она снова могла колдовать.

Пять лет подавления. Пять лет беспомощности. И теперь эта мощь текла по венам вместе с кровью, требовала выхода, шептала о возмездии.

— Встать, — раздался голос. Стальной. Безжалостный.

Лира моргнула и перевела взгляд. Кайан стоял в двух шагах от неё. Мокрый, израненный, с распоротым рукавом, сквозь который виднелся косой порез на предплечье. Но поза оставалась боевой — ноги на ширине плеч, плечи развёрнуты, подбородок вздёрнут. В правой руке он сжимал «Песнь Тишины» — клинок, который она уже успела возненавидеть. Лезвие было направлено прямо ей в горло.

В ту же секунду мир снова сжался.

Антимагия ударила, словно кулаком под дых. Пустота внутри Лиры захлебнулась, забилась, как птица о прутья клетки. Дрожь в пальцах прекратилась — не от успокоения, а от насильственного паралича. Проклятие Пепла вновь накрыло кожу глухой онемелой плёнкой. Она снова стала пустой.

— Я сказал, встать, — повторил Кайан, и кончик клинка коснулся её горла. Холод металла обжёг так, что по телу пробежала судорога. — Ты всё ещё моя пленница. Кораблекрушение ничего не меняет.

Лира медленно села, опираясь на локти. Её взгляд скользнул по лезвию, по его руке, по лицу — и задержался на глазах. В них больше не было того странного, замешанного интереса, что мелькнул в трюме. Только лёд. Только приказ.

Она могла бы подчиниться. Могла бы сыграть сломленную.

Но Пустота внутри неё — даже подавленная, даже скованная — узнала голод в его взгляде. Тот самый голод, что заставил его прийти в трюм. Тот самый, что заставил его касаться её лица. И тогда Лира поняла: он боится. Боится не её магии — а того, что она с ней делает. Того, что под его антимагией он — просто мужчина, а она — просто женщина, и между ними нет брони.

Она сделала выбор.

— Ты прав, — прошептала она, и её губы изогнулись в подобии улыбки. — Я твоя пленница.

А затем Лира рванулась вперёд — не от клинка, а на него, — и обеими ладонями схватилась за лезвие «Песни Тишины».

Мир взорвался болью.

Острая сталь вошла в плоть, рассекая кожу на ладонях, как пергамент. Кровь — алая, живая, горячая — хлынула мгновенно, заливая пальцы, стекая по запястьям, капая на серую гальку тяжёлыми рубиновыми каплями. Боль была ослепительной, чистой, почти оргазмической в своей интенсивности. После пяти лет пепельного бесчувствия эта агония ощущалась как благословение. Лира закричала — но это был не крик страдания. Это был смех. Хриплый, безумный, торжествующий.

Кайан замер.

На долю секунды его лицо утратило железную невозмутимость. Глаза расширились — не от ужаса, нет, от потрясения. Он видел, как её кровь течёт по его клинку, слышал этот смех, чувствовал, как она тянет лезвие на себя, насаживая ладони глубже, и не понимал. Сумасшедшая. Она сумасшедшая. Но его рука, сжимавшая рукоять, не шевельнулась. Он не убрал меч.

— Что… ты делаешь? — выдохнул он.

Лира подняла на него взгляд — дикий, сияющий, полный тёмного экстаза, — и оскалилась. Её зубы были в крови — она прикусила губу, сама того не заметив.

— Я чувствую, — прошептала она, и её голос вибрировал от наслаждения. — Я снова чувствую. Спасибо тебе, Железное Сердце.

А затем она разжала пальцы и отдёрнула руки от лезвия. Кровь хлынула с новой силой, заливая её колени, камень под ней, пену прибоя. Но Лира уже не смотрела на раны. Она выставила перед собой окровавленные ладони, растопырила пальцы, и её улыбка стала шире, безумнее, опаснее.

— Ты подавляешь Пустоту, — сказала она, и в её голосе зазвучали низкие, потусторонние ноты. — Но кровь не магия. Кровь — это жизнь. А жизнь сильнее твоей антимагии, охотник.

Капли крови на её ладонях задрожали, запульсировали, словно обрели собственное сердцебиение. Они начали подниматься в воздух, вытягиваясь в тонкие алые нити, закручиваясь в спирали. Магия крови — древняя, запретная, та, что не подчинялась законам обычных чар. Её не могла заблокировать даже «Песнь Тишины». Потому что кровь была не заклинанием. Кровь была жертвой.

— Опусти меч, — приказала Лира. Алые нити в воздухе затанцевали, нацеливаясь на него. — Или я покажу тебе, как выглядит человек, из которого выпили всю влагу.

Кайан смотрел на неё, и в его стальных глазах боролись ярость и восхищение. Он всё ещё держал клинок у её горла, но теперь это казалось жалкой формальностью. Её кровь капала с лезвия на землю — и каждая капля была потенциальным оружием. Он знал толк в магии крови. Знал, что она требует чудовищной платы. И знал, что она эффективна.

— Ты блефуешь, — проговорил он, но в голосе не было уверенности. — Ты истощена. После стольких лет без колдовства ты не вытянешь и простейшего проклятия.

— Проверь, — прошептала она и развела окровавленные ладони шире.

Воздух между ними зазвенел. Алые нити натянулись, готовые сорваться в полёт. На кончиках её пальцев заплясали багровые искры. Зрачки Лиры расширились, поглощая радужку, делая глаза похожими на бездонные колодцы. Она вкладывала в это заклинание всё, что у неё было — всю боль, всю ярость, весь голод последних лет. Кровь пульсировала в такт сердцу, и сердце билось слишком быстро, слишком громко, на износ.

— Ты не убьёшь меня, — сказал Кайан тихо. — Я нужен тебе. Без меня ты не выберешься с этого острова.

— А ты — без меня, — парировала она. — Тварь Пожирателя всё ещё где-то там. И только моя Пустота может её отогнать.

Они замерли в патовой позиции: он — с мечом у её горла, она — с кровавыми нитями, нацеленными в его сердце. Двое врагов на пустынном берегу, связанные взаимной нуждой и взаимной ненавистью. И чем-то ещё, чему Лира боялась дать имя.

А затем её тело предало её.

Магия крови была слишком сильна для истощённого сосуда. Пальцы дрогнули, искры погасли, и алые нити осыпались безвольным дождём, смешиваясь с галькой. Лира пошатнулась. Глаза закатились, и она рухнула на бок, как сломанная кукла, всё ещё выставив перед собой окровавленные ладони — то ли в защитном жесте, то ли в мольбе.

Тишина.

Кайан стоял над ней, всё ещё сжимая «Песнь Тишины». Кровь капала с лезвия на землю — её кровь. Он смотрел на упавшую колдунью, и на его лице медленно, как трещина на льду, расползалась усмешка.

А затем он засмеялся.

Смех был негромким, низким, рокочущим — не злым, нет, скорее изумлённым. Он смеялся над ней, над собой, над всей этой абсурдной ситуацией. Две недели он вёз её на казнь. Теперь они выброшены на Проклятый Архипелаг, без еды, без корабля, без шансов на спасение. И она, его пленница, только что пыталась угрожать ему магией крови, а вместо этого рухнула без сознания, едва не убив себя саму.

— Глупая, гордая, невозможная женщина, — проговорил он, отсмеявшись, и в его голосе прозвучало что-то, чего он сам не ожидал. Нежность? Восхищение? Что-то тёмное и опасное.

Он убрал меч в ножны.

Лира лежала на боку, поджав колени к груди. Мокрая, серая кожа, разметавшиеся пепельные волосы, кровь на ладонях, всё ещё сочащаяся сквозь пальцы. Она была в сознании — он видел это по дрожанию ресниц, по тому, как её губы пытались сложиться в ответную усмешку. Глупая. Гордая. Невозможная.

— Ты… смеёшься… надо мной? — выдохнула она, не открывая глаз. Голос был слабым, но в нём всё ещё звенел вызов.

— Именно так, Пеплорождённая, — ответил он, опускаясь на корточки рядом с ней. — Ты только что едва не превратила свои руки в решето, использовала запретную магию, которая выпила из тебя последние силы, и ради чего? Чтобы доказать мне, что ты опасна? Я и так это знал. Именно поэтому я вёз тебя в кандалах.

— Иди к демонам… — прошептала она.

— С удовольствием, но сначала найду убежище, — он оглядел берег. Взгляд зацепился за тёмный провал в скалах метрах в ста от линии прибоя. Пещера или грот — не важно. Главное, что там можно укрыться от ветра и возможного возвращения твари.

Он наклонился и без церемоний подхватил Лиру на руки. Одну руку пропустил под колени, вторую — под плечи. Она была легче, чем он ожидал, — словно птица с перебитыми крыльями. Или словно пепел, готовый рассыпаться от дуновения. Голова девушки безвольно запрокинулась, пепельные волосы коснулись его предплечья. Кайан ожидал вспышки Пепла — но проклятие молчало. Антимагия всё ещё работала, гасила его, защищала от контакта. Или дело было не в антимагии? Он вспомнил трюм, своё прикосновение к её лицу, и то, как она судорожно вздохнула. Она не кричала от боли. Она…

Он оборвал мысль.

— Ты волочёшь меня… как мешок с картошкой, — пробормотала Лира, не открывая глаз. Её голова перекатывалась в такт его шагам.

— Мешки с картошкой не пытаются меня убить, — отозвался он, шагая к скалам. — Обычно.

— Ты… всё ещё можешь касаться меня, — её голос стал тише, интимнее. — Моя кровь на твоих руках. И тебе не больно.

Он опустил взгляд. Её кровь действительно пропитала его рукав, смешалась с его собственной кровью из пореза на предплечье. Два багровых потока, тёплых, живых, сплетающихся в один. Кайан почувствовал странный укол где-то под рёбрами — не боль, нет, что-то иное. Отголосок Резонанса. Зарождающаяся Уза, которой не должно было быть, уже вибрировала в ответ на их смешавшуюся кровь.

— Спи, колдунья, — сказал он грубее, чем хотел. — Твои фокусы подождут до утра.

— Я не сплю, — прошептала она. — Я слушаю твоё сердцебиение. Оно… громкое. И неровное.

Кайан стиснул зубы и ускорил шаг. Вход в пещеру приближался — чёрная, влажная пасть в скальной породе, пахнущая водорослями и вековой тьмой. Тени сгущались вокруг них, и в этих тенях что-то шевелилось — возможно, просто воображение, а возможно, нет.