Знак зодиака: Рыбы

— Ну, рассказывай, — сказал Горин без предисловий, разглядывая его. — Во сколько вышли, как нашли, что видели. Всё по порядку.

— Да что видели-то, — Митрич шмыгнул носом, переминаясь с ноги на ногу. Глаза у него были красные, воспалённые — не то от недосыпа, не то от выпитого, не то от солёного ветра, а скорее всего, от всего вместе. Но говорил он трезво, внятно, и руки, державшие шапку, не дрожали. — Вышли затемно, как всегда. Я Серёгу в третьем часу разбудил, у него моторка на приколе у лодочной станции. Туман стоял — зверь, я такого лет двадцать не видел, с восемьдесят пятого года, когда ещё на сейнере в море ходил. Мы лодку спускали почти на ощупь, фонарь не брал — луч упирается в эту белую стену и назад в глаза бьёт. Я говорю Серёге: «Не к добру такой туман, не будет клёва, поворачиваем, Митрич, не дури». А он упёрся: «В такую погоду, — говорит, — самая рыба идёт, она туман любит, подходит к берегу кормиться». Ну, вышли. Сеть поставили, метров сто от берега, на глубине. Сидим, курим, молчим. Чайки орут, как резаные, но высоко, не видно их. Я ещё подумал: «Чего они орут, дуры, в такую рань? Обычно чайки на рассвете просыпаются, а тут ещё темень». А потом слышим — плеск.

— Какой плеск? Опиши подробнее, — Горин достал сигарету, протянул Митричу, тот взял, кивнув, закурил, прикрывая огонёк ладонью.

— Не такой, как от рыбы. Рыба, когда плещется, — звук резкий, хлёсткий. А тут — будто кто-то большой идёт, плавно так, мощно. Как если бы дельфин выпрыгнул и обратно ушёл, но у нас дельфинов в заливе нет, они южнее держатся. Я на воду посветил — ничего. Только круги пошли, широкие, расходящиеся, и пена, как от винта. Но тихо всё, моторов не слышно. Вообще тишина была — жуткая, мёртвая, только чайки орали. И тут — тишина. Чайки разом замолкли. Я аж вздрогнул. Серёга говорит: «Слышь, Митрич, а ведь тихо стало». А у меня, не поверите, Артём Сергеевич, волосы на загривке дыбом встали. Я мужик не робкий, вы знаете, я и в море тонул, и в переделках бывал, а тут — страх какой-то животный, иррациональный. Я Серёге говорю: «Всё, хорош, уходим, не нравится мне здесь». Стали сеть выбирать, а она пустая, ни одной рыбёшки, даже мелочи не запуталось. А мы вчера в том же месте сети ставили — полный улов взяли. И вот тут отлив начал падать резко, быстрее обычного, я такого отлива не видел никогда — вода как из ванны уходит, с хлюпаньем. И на песке — она. Лежит, как на витрине. Руки по швам, волосы разложены, платье это… Мы сначала подумали — манекен. Розыгрыш. Потом ближе подошли — а это человек. Живая. То есть… неживая. Но как живая.

— Во сколько это было?

— Часы у меня встали, — Митрич виновато развёл руками. — У меня старый «Полёт», ещё отцовский, он от влаги останавливается. Но ещё до рассвета, это точно. Может, в пятом часу, может, в начале пятого. Я время плохо чувствую, когда на воде.

— А почему ты сказал «как на витрине»? — зацепился Горин. — Что именно ты имел в виду?

— Ну… — старик замялся, покосился на фургон, куда уже загружали тело. — Она красивая была. Слишком красивая для мёртвой. Мёртвые, они… другие. Они уже не здесь. А она была как живая, только не дышала. И песок вокруг неё — как блин, ровный, ничьих следов. А вода вокруг стояла, лужицы, а на ней — ни капли. Сухая вся. Платье сухое, волосы сухие. Как такое может быть, если её море выбросило? Море не сушит, оно мочит. Это любой дурак знает.

Горин записал его слова в блокнот, хотя понимал, что эти детали не войдут в официальный протокол. Потому что они противоречили здравому смыслу, законам физики, всему, чему его учили. Тело, выброшенное морем, не может быть сухим. На нём не может быть старинного шёлкового платья без единого повреждения. И чешуя в складках одежды не может светиться в темноте, излучая собственный, ни на что не похожий, живой свет. Но всё это было. И с этим предстояло работать — ему, Артёму Горину, капитану полиции, скептику и прагматику, человеку, который не верил ни в бога, ни в чёрта, ни в гороскопы.

Он отпустил Митрича, велел Ковальчуку заканчивать с осмотром и готовить документы для возбуждения дела, а сам сел в машину. Прежде чем повернуть ключ зажигания, он достал из внутреннего кармана куртки удостоверение, раскрыл его и долго смотрел на фотографию. Уставший мужчина с короткой стрижкой, лёгкой небритостью и взглядом, в котором читался цинизм пополам с усталостью. Под фотографией — фамилия, имя, отчество, звание. Всё чётко, ясно, определено. Он закрыл удостоверение, сунул обратно и достал пакетик с чешуйками. Семь штук. Семь серебристых, переливающихся овалов. Семь — число, которое его мать назвала бы магическим. «Семь — число Рыб, Артёмка. Семь нот, семь цветов радуги, семь дней недели. Ты, как Рыбы, должен чувствовать эти вибрации». Он резко убрал пакетик, завёл двигатель, и «Нива», кашлянув, поползла сквозь туман обратно в город.

В зеркале заднего вида Песчаная коса исчезла почти мгновенно, растворилась в белой мгле, и только жёлтое пятно фонаря ещё несколько секунд висело в воздухе, словно чей-то пристальный, немигающий глаз, провожающий его. Артём Горин ехал медленно, думая о том, что завтра утром ему предстоит получить результаты вскрытия, и он очень боялся — не как мальчишка, а как профессионал — что они ничего не объяснят. Или, что гораздо хуже, объяснят всё совершенно неправильным, невозможным, иррациональным образом, который поставит под сомнение все его жизненные устои. Когда он подъезжал к отделению, туман начал рассеиваться так же внезапно, как и появился. Сначала проступили контуры домов, потом — мокрые, чёрные стволы тополей, потом — полоска серого, низкого неба над заливом. Город просыпался: хлопали двери подъездов, где-то залаяла собака, и первый, ещё робкий луч солнца пробился сквозь облака, упав на мокрый асфальт, заиграл в лужах. Мир снова становился обычным, понятным, подчинённым законам физики, химии, логики. Но в кармане куртки Артёма Горина лежал маленький пластиковый пакетик, в котором семь серебристых чешуек пульсировали своим таинственным, живым светом, не желая подчиняться никаким законам, кроме тех, что были написаны задолго до появления человека — в тёмной, холодной, безмолвной глубине, куда никогда не проникал солнечный свет и где обитают создания, не нуждающиеся в именах.