— Очки откуда? — спросила она.
— Зрение село.
— Когда?
— После сорока.
— Тебе было тридцать девять.
— Когда я умер?
Эльза сжала половник.
— Когда погиб.
Глеб надел очки.
— Прости.
Она не поняла, за что именно он извиняется: за слово, за собственное лицо или за то, что продолжал жить где-то ещё. Матвей сидел у печи в сухих шерстяных носках. Эльза узнала их — они лежали в нижнем ящике комода. Глеб, значит, нашёл сам. Мальчик поднёс ладонь к дверце печи, потом быстро отдёрнул.
— Горячо.
— Печь для этого и нужна, — сказала Эльза.
— У нас была другая.
— Какая?
— Белая. Пап сам сложил. Она всё время дымила.
— Не всё время, — отозвался Глеб.
— Когда ветер с реки.
— Два раза за зиму.
— Мама говорила, что ты построил коптильню для людей.
Глеб снова улыбнулся. Теперь улыбка была знакомой. Эльза положила половник на стол.
— Не называй её так.
Матвей посмотрел на отца.
— Как?
— Мамой.
Глеб сказал это спокойно, без приказа. Мальчик сразу понял.
— А как?
Эльза сняла крышку с кастрюли. Пар ударил ей в лицо.
— Эльза.
Матвей повторил неслышно, одними губами. Имя ему не понравилось. Оно лежало во рту неудобно, как таблетка.
— Хорошо, — сказал он.
Эльза разлила суп по трём мискам. Мальчик сел на место Глеба. Не выбрал его после раздумья. Подошёл и сел сразу, будто делал это каждый день. Потом посмотрел на отца, понял ошибку и начал вставать.
— Сиди, — сказал Глеб.
— А ты?
— Здесь сяду.
Он устроился сбоку, на табурете у стены. Когда был жив, ненавидел этот табурет: слишком низкий, одна ножка короче других. Сейчас подложил под неё сложенный вчетверо клочок картона. Эльза хранила такой возле холодильника. Он нашёл картон, не спрашивая. Она поставила перед ним миску.
— Ложки там.
Глеб открыл верхний ящик. Ложки лежали в нижнем. Матвей тихо фыркнул.
— Чего? — спросил отец.
— Ничего.
— Говори.
— Ты сказал, что всё помнишь.
— Я помню наш дом.
— А этот не наш?
Глеб посмотрел на Эльзу.
— Почти наш.
Она достала ложки сама. Суп ели молча. Матвей сначала осторожно попробовал бульон, потом начал есть быстро, захлёбываясь и обжигаясь. Глеб положил ладонь на край его миски.
— Медленнее.
— Я медленно.
— Ты не дышишь.
Мальчик шумно вдохнул через нос и продолжил. Эльза отрезала хлеб. Положила перед ним два ломтя, через минуту добавила третий. Он ничего не сказал, только придвинул хлеб ближе. Глеб ел иначе, чем прежде. Держал ложку левой рукой.
— Ты был правшой, — сказала Эльза.
Он посмотрел на ложку.
— Был.
— Что случилось?
— Повредил два пальца. На станции.
— На той самой?
— На Северной.
Матвей поднял голову. Глеб едва заметно покачал ему головой. Эльза увидела.
— Что вы мне не договариваете?
— Многое, — ответил Глеб.
— Хорошее начало.
— Если рассказать всё сейчас, ты не поверишь ни одному слову.
— А сейчас я, по-твоему, верю?
— Сейчас ты нас кормишь.
Она хотела возразить, но промолчала. Матвей доел суп и провёл куском хлеба по дну миски. Собрал остатки бульона, съел. Потом осторожно спросил:
— Можно ещё?
Эльза налила ему вторую миску. Он проследил за каждым движением половника. Смотрел, как суп стекает с металла, как на поверхности вращается кружок моркови.
— Что? — спросила она.
— Ничего.
— Ты так смотришь, будто супа никогда не видел.
— Такого не видел.
— Картошку у вас отменили?
— Грибы.
— Что грибы?
— У нас их нельзя есть.
— Почему?
— После белой зимы нельзя.
Глеб перестал жевать.
— Матвей.
— Она всё равно узнает.
— Не сегодня.
Мальчик пожал плечами и подул на суп.
— Какая ещё белая зима? — спросила Эльза.
— Потом, — сказал Глеб.
— Вы пришли ко мне ночью, объявили, что ты мой погибший муж, он — мой несуществующий сын, а через трое суток надо ехать на станцию. И после этого предлагаете поговорить потом?
— Да.
— Наглость ты сохранил.
— Это не самое плохое, что можно сохранить.
Глеб произнёс это без улыбки, но Эльза вспомнила, как он говорил почти теми же словами. Однажды она ругала его за привычку оставлять мокрое полотенце на кровати. «Мог сохранить привычку выпивать, — ответил он. — Полотенце ещё не самое плохое». Она стояла возле кровати с этим полотенцем в руке и пыталась не рассмеяться. Воспоминание пришло целиком: свет из окна, голая спина Глеба, запах мыла, тёмное мокрое пятно на покрывале. Эльза вздрогнула. Глеб заметил.
— Что?
— Ничего.
— Ты вспомнила?
— Я и раньше это помнила.
— Что именно?
— Неважно.
Она унесла свою недоеденную миску к мойке. Матвей следил за ней. В его взгляде не было любопытства — скорее осторожность ребёнка, который пытается понять настроение взрослого по тому, как тот ставит посуду. Эльза поставила миску слишком громко. Мальчик опустил глаза. И тогда она поняла, что он знает этот звук. Не её — другую. Женщину с тем же лицом и теми же руками, которая, вероятно, точно так же гремела посудой, когда не хотела кричать. Эльзе стало тесно в собственном доме.
— Где она? — спросила она.
Глеб не переспросил. Матвей перестал есть.
— Та Эльза. Ваша.
За окном ветер швырнул снег в стекло. На несколько секунд оно стало белым. Глеб снял очки и положил их рядом с миской.
— Её нет.
— Где?
— Нигде.
Матвей смотрел в суп.
— Когда?
— Одиннадцать месяцев назад.
Эльза почувствовала облегчение. Оно пришло мгновенно, раньше жалости, и от этого стало стыдно. Там не было другой женщины, к которой им следовало вернуться. Никто не ждал Глеба. Никто не имел на Матвея больше прав. Она возненавидела себя за эту мысль.
— Что случилось?
— Потом, — сказал Глеб.
На этот раз она не спорила. Матвей положил ложку.
— Она заболела.
Глеб закрыл глаза.
— Я же просил.
— Она имеет право знать.
— Не сейчас.
— А когда? Когда мы опять исчезнем?
Глеб посмотрел на сына. Матвей сжался, словно ждал удара, хотя отец даже не повысил голоса. Потом мальчик повернулся к Эльзе.
— Она долго болела. Сначала забывала слова. Потом комнаты. Однажды спросила, почему я называю её мамой. Папа сказал, что это пройдёт. Не прошло.
Эльза не двигалась.
— В последний день она меня вспомнила, — продолжил Матвей. — Только меня. Папу уже нет.
— Хватит, — тихо сказал Глеб.
— Она сказала, чтобы я не сердился.
Мальчик вытер нос рукавом. Эльза протянула ему полотенце. Он взял.
— Я не сердился, — сказал Матвей. — Я просто не разговаривал с ней утром. Потому что она накануне выбросила мои рисунки. А вечером она умерла. Папа говорит, это неважно. А я думаю, она ждала, что я что-нибудь скажу.
Глеб сидел, наклонив голову. Его левая рука лежала на столе ладонью вверх. Два пальца действительно сгибались не до конца. Эльза вспомнила последние слова, сказанные своему Глебу. Не уходи без сухих рукавиц. Обычная фраза. Раздражённая. Она даже не посмотрела на него, когда он закрывал дверь. Человек думает, что главное скажет позже. Вечером, после работы, когда перестанет болеть голова, когда чай заварится. А потом от всей совместной жизни остаётся просьба взять сухие рукавицы. Эльза села напротив Матвея.
Не прикоснулась к нему. Просто села. Мальчик вытер нос полотенцем, сложил его и положил возле миски. Некоторое время они молчали втроём. Дом потрескивал от мороза. За окном шёл снег. Крупные хлопья падали медленно и ровно, видимые в жёлтом свете лампы. Матвей повернул голову к окну.
— Здесь он другой.
— Кто? — спросила Эльза.
— Снег.
— Снег везде снег.
— Нет.
Он подошёл к окну и прижался лбом к стеклу.
— У нас он падает быстро. Прямо вниз. А здесь кружится.
Эльза встала рядом, оставив между ними полшага. За стеклом снег действительно кружился. Ветер подхватывал хлопья возле крыши, поднимал, отпускал и снова ловил. Некоторые долго висели на одном месте, будто не могли решить, куда им падать. Матвей дышал на стекло. Пятно запотевало, потом мороз начинал затягивать его по краям тонкими белыми иглами.
— Можно открыть?
— Замёрзнешь.
— На минуту.
Эльза сняла крючок и приоткрыла форточку. В кухню вошёл холод. Пламя лампы вытянулось. Матвей подставил ладонь. Одна снежинка легла на кожу и сразу исчезла. Он улыбнулся. Не ей и не отцу — исчезнувшей капле. Эльза закрыла форточку. Матвей продолжал держать ладонь перед лицом, словно на ней осталось что-то, чего она не видела.
— Красиво, — сказал он.
Обычное слово. Тихое, почти ненужное. Но Эльзе пришлось отвернуться. На столе ожила рация. Глеб накрыл её ладонью прежде, чем Тархов успел заговорить.
— Выключи, — сказал он.
— Это моя рация.
— Если ответишь, он придёт.
— Он и так придёт.
Будто услышав её, за окном далеко заурчал двигатель снегохода. Матвей опустил руку. Глеб встал. Эльза взяла ружьё. Снегоход приближался. ---
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
Девочка из апреля
Тархов приехал один. Остановил снегоход за калиткой и не стал глушить мотор. Фара освещала двор, снег летел через её белый луч и казался пеплом. Эльза смотрела из-за занавески.
— Останьтесь здесь.
— Он знает, — сказал Глеб.
— Знать и видеть — разные вещи.
— Для него уже нет.
Матвей сидел на полу возле печки. Эльза дала ему старое одеяло. Он завернулся в него по плечи, оставив снаружи только голову.
— Не выходи, — сказала она.
— Я не маленький.
— Вот и докажи.
Он нахмурился, но кивнул. Глеб подошёл к двери.
— Я пойду с тобой.
— Нет.
— Эльза.
— Если он увидит тебя, назад уже ничего не вернёшь.
Глеб посмотрел на неё поверх очков.
— Назад уже ничего не вернуть.
Она открыла дверь и вышла на крыльцо. Тархов стоял у калитки. Высокий воротник закрывал половину лица. На плечах и шапке лежал снег. Он не двигался, пока Эльза не спустилась со ступеней. Тархов был широкоплечим, тяжёлым мужчиной с короткими седыми волосами и однажды сломанным носом. Мороз выбелил его ресницы. Обычно неподвижное лицо сейчас словно держалось на одном усилии: челюсти сжаты, возле рта легли две глубокие складки, а под правым глазом едва заметно пульсировала жилка.
— Одна? — спросил он.
— Ты видишь кого-нибудь ещё?
Тархов посмотрел на окна.
— Вижу три тени.
Эльза не обернулась.
— Лампа коптит.
— Лампы не отбрасывают детских теней.
— Тогда зачем спрашиваешь?
Он снял рукавицы. Пальцы дрожали. Эльза прежде не видела, чтобы у Тархова дрожали руки — даже в тот день, когда из реки достали Лиду.
— Они внутри?
— Кто?
— Не заставляй меня произносить.
— Боишься, исчезнут?
Тархов посмотрел ей в глаза.
— Она дома.
Эльза сразу поняла.
— Лида?
Он кивнул. Снегоход работал на холостых оборотах. Из выхлопной трубы вырывались серые облачка, на лету становившиеся белыми.
— Какая она? — спросила Эльза.
— Мокрая.
— Что?
— Когда появилась, с неё текла вода. Куртка, волосы, сапоги — всё мокрое. В доме лужа осталась. Вода пахнет рекой.
Тархов говорил ровно, но при каждом слове тёр большой палец об указательный, будто пытался отмыть что-то невидимое.
— Она думает, что сегодня двадцать восьмое апреля, — продолжил он. — Спрашивает, почему выпал снег. Просит позвать мать.
— Марина в Красноярске.
— Я знаю.
— Ты ей звонил?
— Нет.
— Почему?
— А что я скажу? Приезжай, наша мёртвая дочь вернулась и сидит на кухне?
Эльза посмотрела на дом. За занавеской шевельнулась тень.
— Ты сам пришёл сказать мне?
— Я пришёл забрать тех, кто у тебя.
— Куда?
— Пока ко мне.
— Зачем?
Тархов помолчал.
— Лида сказала, что их нельзя пускать на станцию.
— Откуда она знает про станцию?
— Не говорит. Или не помнит.
— А может, ты не хочешь спрашивать.
Он поднял голову.
— У тебя там Глеб?
Эльза не ответила.
— Он выглядит старше?
Сердце ударило сильнее. Тархов увидел ответ по её лицу.
— Лида выглядит точно так же, — сказал он. — Девять лет. Ссадина на подбородке. Красная варежка. Та самая.
— И что ты собираешься делать?
— Сначала понять, что произошло.
— Заперев их всех у себя?
— Защитив.
— От кого?
— От нас, если потребуется.
В другое время эта фраза показалась бы угрозой. Сейчас в ней была только усталость. Тархов сделал шаг к крыльцу. Эльза подняла ружьё. Он остановился.
— Я не дам тебе войти.
— Ты не знаешь, кого впустила.
— А ты знаешь?
— Нет.
— Тогда мы в одинаковом положении.
— Нет, Эльза. — Голос его стал жёстче. — Я хотя бы не притворяюсь, что это чудо.
Из дома донёсся кашель Матвея. Тархов закрыл глаза. Всего на секунду. Но Эльза заметила, как изменилось его лицо. Он услышал ребёнка — и вспомнил собственную дочь.
— Он болен? — спросил Тархов.
— Замёрз.
— Лида тоже не может согреться. Я посадил её возле печи, дал горячего молока. Она пьёт, а губы всё равно синие.
Эльза опустила ствол.
— Позови Зою Сергеевну.
— Фельдшер не помнит Лиду.
— Она видела её тело.
— Теперь говорит, что никакой дочери у меня не было.
Они стояли друг напротив друга в свете фары.
— Когда забыла? — спросила Эльза.
— Через десять минут после её появления. Сначала узнала. Заплакала. Потом вышла на крыльцо, вернулась и спросила, кто эта девочка.
— А остальные?
— Моторин помнит, что у меня была дочь, но не помнит имени. Семён уверен, что Лида уехала с матерью. У всех по-разному.
— Ты помнишь.
— Пока.
Последнее слово он произнёс тише. В доме открылась дверь. Глеб вышел на крыльцо. Тархов отступил. Не резко. Всего на один шаг. Но Эльза вспомнила, как этот человек шёл по тонкому весеннему льду, когда все вокруг кричали ему вернуться. Тогда он не отступал. Глеб остановился возле Эльзы. Они с Тарховым смотрели друг на друга.
— Андрей, — сказал Глеб.
Тархов побледнел.
— Ты меня знаешь?
— Знал.
— Где?
— Здесь. И не здесь.
— Не говори загадками.
— В нашем мире мы работали вместе на Северной станции.
— Она закрылась, когда мне было двадцать два.
— У нас — нет.
— И что мы там делали?
— Пытались остановить то, что происходит сейчас.
Тархов взглянул на Эльзу.
— Удобная история.
— Я не прошу верить.
— А чего просишь?
— Не мешать нам добраться туда.
— Лида сказала, если вы запустите установку, всё вернётся обратно.
— Да.
— Она снова утонет?
Глеб долго не отвечал. Эльза услышала, как ветер трёт сухие ветки берёзы о крышу сарая.
— Она не утонет снова, — сказал Глеб. — Она просто перестанет быть здесь.
Тархов подошёл вплотную.
— Для тебя есть разница?
— Для неё — есть.
— Девять лет небытия научили её рассуждать о разнице?
— Она не была в небытии. Она жила в другой возможности.
Тархов коротко усмехнулся.
— Возможности не просят горячего молока.
Из дома снова кашлянул Матвей. Глеб обернулся. Всего лишь поворот головы, но Тархов увидел в нём то, что должен был увидеть: отцовский страх. Настоящий, некрасивый, мгновенный.
— Это твой сын? — спросил он.
— Да.
— И ты хочешь отправить его обратно?
Глеб не ответил.
— Вот и я не хочу, — сказал Тархов.
Он надел рукавицы.
— До рассвета я никого не трону. Потом соберу людей. На станцию вы не поедете.
— Не делай этого, Андрей.
— Ты меня не знаешь.
— Знаю достаточно.
Тархов открыл калитку.
— Тогда должен понимать.
Он сел на снегоход и уехал. Эльза и Глеб стояли на крыльце, пока звук двигателя не растворился среди домов.
— Он перекроет дорогу, — сказал Глеб.
— Перекроет.
— Нужно уходить сейчас.
— Матвей не выдержит.
— Если останемся, утром будет хуже.
Эльза посмотрела в тёмное окно. За стеклом мальчик сидел возле печи, завернувшись в её старое одеяло. Не двигался. Просто ждал, когда взрослые решат, что с ним делать.
— До утра, — сказала она. — Я обещала.
— Кому?
— Ему.
Глеб посмотрел на неё.
— Ты всегда выполняешь обещания.
— Не всегда.
— Не всегда успеваешь. Это другое.
Эльза хотела ответить, но из дома донёсся грохот. Они бросились внутрь. Матвей стоял возле открытого шкафа. На полу лежали крупа, жестяные банки и разбитая чашка.
— Я не трогал, — сказал он.
На его лице был испуг. Не из-за чашки. За банкой с гречкой лежала плитка шоколада. Эльза точно помнила, как прятала её туда неделю назад. Матвей тоже помнил. Он медленно протянул руку, достал шоколад и посмотрел на Эльзу.
— Это мой, — сказал он.
На синей обёртке чёрным маркером было написано:
«МАТВЕЮ. ПОСЛЕ УЖИНА».
Почерк принадлежал Эльзе. ---
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ
Как падает снег
Матвей проснулся в половине четвёртого. Эльза не спала. Она лежала на диване, не снимая свитера и брюк. Ружьё стояло рядом. Глеб устроился на полу у печи, подложив под голову куртку. Мальчику отдали кровать. В доме было тихо. Генератор так и не заработал, часы остановились в час семнадцать. Время теперь существовало только на телефоне и наручных часах Глеба. Матвей сел на кровати.
— Воды хочешь? — спросила Эльза.
Он вздрогнул.
— Я думал, ты спишь.
— Я тоже.
Она налила воду из чайника. Мальчик пил маленькими глотками, держа кружку обеими руками.
— Тёплая, — сказал он.
— В чайнике стояла.
— Вода тёплая.
— Я поняла.
— У нас она пахла железом.
Эльза села на край дивана.
— После белой зимы?
Матвей кивнул.
— Что это было?
— Сначала снег не растаял летом. Потом люди начали забывать дороги. Папа говорил, станция что-то делает со временем.
— Твой отец много говорит.
— Когда тебя нет.
Он произнёс это без упрёка. Глеб спал возле печи, повернувшись лицом к стене. Во сне он поджал больную левую руку к груди. Так же спал её муж после тяжёлой работы. Эльза отвела взгляд.
— Ты помнишь другую меня? — спросила она.
Матвей посмотрел в кружку.
— Да.
— Хорошо помнишь?
— Иногда.
— Что значит иногда?
— Лицо помню. Голос тоже. А потом вдруг не помню, какого цвета у неё были глаза. Хотя я на неё смотрел каждый день.
— У меня серые.
— У неё тоже.
— Значит, помнишь.
— Сейчас помню.
Он провёл пальцем по сколу на кружке.
— Эта чашка была папина.
— И здесь папина.
Матвей поднял голову.
— Правда?
— Он пил из неё чай, пока не отбил ручку. Потом сказал, что так удобнее держать.
— А у нас сказал, что ручка мешала ставить чашку возле рации.
Эльза невольно улыбнулась.
— Врал.
— Я знаю.
Они снова замолчали. За окном снег перестал кружиться и падал почти прямо. Крупные хлопья проходили сквозь свет лампы и исчезали внизу. Матвей придвинулся ближе к окну.
— Можно выйти?
— Сейчас?
— Ненадолго.
— Минус сорок.
— Я оденусь.
— Ночью в лес никто не ходит.
— Не в лес. На крыльцо.
— Зачем?
Он пожал плечами. Эльза хотела отказать. Это было бы разумно. Ребёнок простыл, дорога впереди тяжёлая, а тепло в доме уходило даже через закрытые двери. Но потом поняла: он хочет посмотреть на снег. Не на разлом, не на станцию и не на чужой мир. Просто на снег, который падает иначе.
— Одевайся.
Они вышли вдвоём. Воздух сразу сжал ноздри. Доски крыльца побелели от инея. Посёлок лежал в темноте, только в доме Тархова горели все окна. Матвей встал под козырьком.
— Дальше не ходи, — сказала Эльза.
Он сделал один шаг во двор. Запрокинул голову и открыл рот. Эльза смотрела, как снежинки ложатся ему на ресницы, волосы, щёки. Одна попала на язык. Матвей закрыл рот, задумался и сказал:
— Холодная.
— Какой ей ещё быть?
— Не знаю.
Он снова поднял лицо. Десятилетний мальчик. Слишком серьёзный, слишком худой. Ребёнок, которого она никогда не носила, не рожала, не учила ходить. Но её тело уже знало, что нужно поправить ему шарф. Эльза протянула руку. Остановилась. Матвей заметил это движение и замер. Не приблизился, не помог ей. Ждал. Она подтянула шарф к его подбородку. Пальцы коснулись тёплой кожи возле уха. Мальчик закрыл глаза. Всего на мгновение. Эльза отступила.
— Всё. В дом.
Матвей не спорил. У двери он обернулся.
— Она тоже так делала.
Эльза почувствовала укол ревности — быстрый, нелепый.
— Кто?
— Мама.
Он произнёс это слово не как обращение. Как имя умершей женщины.
— Когда думала, что я не вижу, — добавил Матвей. — Поправляла одежду. А если я смотрел, говорила: «Сам можешь».
Эльза открыла дверь.
— Сам можешь.
Матвей улыбнулся. На этот раз — ей. Утром исчез Антон Галин. Эльза узнала об этом случайно. В семь часов рация заговорила голосом его матери.
— Первый кордон, ответьте. Эльза, ты слышишь?
Галина говорила быстро и зло, как всегда, когда чего-то боялась. Эльза вышла в сени, чтобы Глеб и Матвей не слышали.
— Слышу.
— Ты ночью к моему дому не подходила?
— Нет.
— Окно открыто. В дальней комнате.
— Закрой.
— Я закрыла. Там вещи чужие.
Эльза прислонилась к стене.
— Какие вещи?
— Мужские. Куртка, ботинки, фотографии какие-то. На фотографиях я и парень. Молодой. Похож на Виктора.
Виктор был покойным мужем Галины.
— Это Антон, — сказала Эльза.
Рация зашипела.
— Кто?
— Твой сын.
На другом конце стало тихо.
— Эльза, ты чего?
— Антон. Тридцать два года. Работает в Сургуте на буровой. В прошлом месяце присылал тебе деньги на крышу.
Галина нервно рассмеялась.
— Какие деньги? У меня детей не было.
Эльза закрыла глаза. Она отчётливо помнила Антона. Длинного нескладного подростка с прыщами на лбу. Он три раза проваливал экзамен на водительские права. Однажды уснул в лодке и уплыл на девять километров вниз по реке. На похоронах Глеба стоял за сараем и плакал, потому что стеснялся делать это при взрослых.
— Посмотри в телефоне, — сказала Эльза. — Найди его номер.
— Да нет у меня никакого…
Галина замолчала.
— Что?
— Фотография меняется.
— Какая фотография?
— Где мы у реки. Он там был. Сейчас лицо… Эльза, что с лицом?
В рации послышался стук. Потом Галина закричала. Связь оборвалась. Эльза вошла в кухню. Глеб уже не спал. Он сидел за столом, надев очки, и смотрел на фотографию, найденную в доме. Матвей стоял у окна.
— Кто исчез? — спросил Глеб.
Эльза остановилась.
— Откуда знаешь?
— Потому что так начинается.
— Антон Галин.
Глеб снял очки и потёр переносицу.
— Я его не знаю.
— В вашем мире его не было?
— Возможно.
— Что значит возможно?
— Наши воспоминания тоже меняются.
Матвей повернулся от окна.
— Это из-за нас?
Никто не ответил.
— Он умер? — спросил мальчик.
— Не знаю, — сказала Эльза.
— Его можно вернуть?
Глеб опустил голову.
— Если закрыть разлом.
— А мы?
— Матвей.
— Что будет с нами?
— Мы не знаем.
— Ты знаешь.
Глеб встал.
— Пойдём собираться.
— Скажи.
— Сейчас не время.
— Ты всегда так говоришь, когда не хочешь сказать правду.
Мальчик смотрел на отца, но постепенно его взгляд переместился на Эльзу. Она поняла, чего он ждёт. Другого ответа. Материнского. Такого, который не обязательно правдив, зато позволяет ещё немного не бояться. Эльза не умела давать такие ответы.
— Пока ты здесь, — сказала она, — ты должен есть, тепло одеваться и делать то, что тебе говорят.
— А потом?
— До потом ещё надо дожить.
Матвей кивнул. Ответ почему-то устроил его больше, чем обещание. Глеб вышел проверять снегоход. Эльза начала собирать продукты в дорогу: сухари, тушёнку, сахар, чай, спички. Матвей молча помогал. Подавал банки, держал мешок, складывал вещи слишком аккуратно, оставляя между ними одинаковые промежутки. Эльза заметила это.
— Не на выставку. Плотнее клади.
Он переложил. Потом взял плитку шоколада со своим именем.
— Это тоже?
— Тоже.
— Можно сейчас кусочек?
— После завтрака.
Он вздохнул. Так знакомо, что Эльза на мгновение увидела не гостя из невозможного мира, а просто ребёнка, которому не дают сладкое до еды. Матвей положил шоколад в рюкзак.
