Мост между чужими снами

Юрий Гордеев

Мост между чужими снами

Часть I. Антропотомия тумана

Глава 1. Иллюзия нулевого километра

Капля сорвалась с козырька будки и разбилась о стекло. За ней вторая, третья — интервал ровно четыре секунды. Эмиль давно перестал сверять по ним пульс. Собственных часов у него не было с того дня, как он заступил на смену: время здесь измерялось не стрелками, а гулом шин по мокрому бетону и сухими щелчками счетчика осей.

Мост дышал. Не в переносном смысле — висячие конструкции вибрировали под тяжестью невидимых грузов, и дрожь через опоры проходила прямо в подошвы форменных ботинок. В первые недели она сводила с ума, скручивала желудок. Теперь стала его собственным сердцебиением: если мост замирал хоть на минуту, Эмилю казалось, что он глохнет.

Он поставил локти на приборную панель и по привычке провел ладонью по её краю, проверяя, не отсырел ли металл. Три года назад — если считать годами то, что здесь считалось годами, — он завел ритуал утреннего осмотра: кнопки кассы, тумблер обогревателя, крепление рации, задвижка вентиляции. Пять точек, пять касаний. Пока пальцы двигались по этому маршруту, голова оставалась пустой, и это было единственное время суток, когда она не болела.

За окном стояла белая мгла, съедавшая свет фар раньше, чем машины успевали притормозить у стоп-линии. Существовали ли за ней континенты, государства, берега? Он часто ловил себя на мысли, что за пределами двадцати метров видимости нет ничего вообще — только бетонная эстакада, подвешенная в нигде, и два направления движения. Туда и обратно.

Северный режим и Южный — так эти территории назывались в должностной инструкции на желтоватой, пахнущей формалином бумаге. Ни названий стран, ни имен лидеров. Просто компасные направления, лишенные географии.

Из тумана вынырнул тусклый глаз левой фары — правая не горела. Машина двигалась крадучись, будто нащупывая дорогу вслепую. Дворники со скрипом размазывали влагу по стеклу. Вдох-выдох. Резина по стеклу. Вдох-выдох.

Эмиль протянул руку в узкое окошко, и пальцы тут же обдало ледяным сквозняком. В ладонь упал кусок металла — тяжелый, с неразборчивым профилем какого-то давно стертого историей диктатора. На водителя он не смотрел: лица тех, кто пересекал нулевой километр в этот час, всегда сливались в одно тусклое пятно, лишенное возраста, пола и надежды.

Удар по клавише кассового аппарата, зеленая лампа моргнула, шлагбаум пополз вверх с натужным стоном гидроцилиндров. Машина растворилась во мгле, оставив запах несгоревшего топлива и — почему-то — запах сырой шерсти.

Эмиль потер виски пальцами, пахнущими окисленным железом. В методичке, найденной в столе на первую смену, утверждалось, что КПП стоит ровно на середине маршрута. Иллюзия нулевого километра. Как вычислить экватор того, что не имеет начала? Он напряг память, пытаясь вспомнить, как оказался в этой железной коробке два на два метра. Подписание контракта в комнате без окон. Человек в плохо сидящем костюме с неестественно ровными зубами. Царапанье перьевой ручки по плотной бумаге.

А что было до комнаты?

Сознание выдавало обрывки, не складывающиеся в картину: запах подгоревшего хлеба, чей-то смех, от которого перехватывало дыхание, острая боль за глазами каждый раз, когда он пытался пробить стену амнезии. Будто кто-то аккуратно вырезал кусок его личности, оставив только профессиональные рефлексы.

Он опустил взгляд на монету в лотке. Сплав был странным — темным, с зеленоватыми разводами, с вкраплениями чего-то острого. Не золото, не серебро. Смахнул её в приемник и прислушался: звон утонул в шуме следующего двигателя.

Они ехали без остановки, днем и ночью, хотя день здесь ничем не отличался от ночи — туман просто светлел до оттенка скисшего молока. Эмиль вносил номера в толстый журнал: буквы и цифры, не подчиняющиеся никакой системе. Иногда его накрывало острое дежавю — казалось, он уже фиксировал этот номер месяц назад. Или год? Сколько он уже сидит на этом стуле?

Счетчик осей показывал 14 567. Когда он принял пост, там был ноль. Или нет? Может, механизм просто прошел полный оборот и начал заново.

Он поднялся, обошел стул и присел на корточки у нижней панели кассового аппарата. Там, под откидной крышкой, находился металлический контейнер для монет — раз в час полагалось проверять, не заклинило ли створку сброса. Крышка поддалась с обычным сухим щелчком. Внутри лежала горка тусклых слитков, слипшихся друг с другом, будто спекшихся от жара. Он раздвинул их пальцем, пересчитал по кругу — привычка, оставшаяся от первых недель, когда он ещё верил, что цифры в журнале должны совпадать с количеством монет в контейнере. Они никогда не совпадали. Иногда монет оказывалось больше, чем машин за смену, иногда меньше, хотя лоток он не открывал сам. Эмиль захлопнул крышку и вернулся на стул.

Пространство будки сжималось: железные стены, прикрученный к полу стул, обогреватель, выжигающий кислород без реального тепла. И рация — черная коробка с антенной, единственная нить к миру, где люди, возможно, ещё разговаривают друг с другом.

Рука потянулась к тангенте и замерла в миллиметре от кнопки. Что он скажет диспетчеру? «Здесь ничего не происходит»? Это было бы ложью. Происходило всё и одновременно ничего.

Очередной силуэт замер у желтой линии. Эмиль снова выставил руку наружу. На этот раз пальцы водителя задели его кожу — сухие, как пергамент. Взгляд сборщика скользнул по запястью, вверх по рукаву выцветшего пиджака, к лицу.

Глаза незнакомца зияли пустотой. В них не отражался свет дежурной лампы. В них вообще не было глубины.

— Сколько? — голос прозвучал так, будто связки рассохлись от долгого молчания. Треск рвущейся бумаги, не речь.

— Один талер, — ответил Эмиль формулой, заученной наизусть. Никто уже не помнил, что это за валюта и почему она так называется.

Водитель молча опустил в его ладонь бесформенный оплавленный слиток. Эмиль нажал зеленую кнопку, шлагбаум освободил путь.

Зачем они едут туда? Он смотрел вслед исчезающим красным габаритам. Северный режим — территория абсолютной диктатуры, судя по обрывкам радиопередач, полным паники. Южный — зона тотального коллапса. Но транспорт шел в обе стороны с одинаковой обреченностью. Механическое переливание крови из одной мертвой системы в другую.

Не успел он отложить ручку, как под колесами следующей машины хрустнула жестяная банка, брошенная кем-то на полосу движения ещё до его смены. Звук был настолько обычным, настолько земным, что Эмиль на секунду вздрогнул — как от чего-то неуместного здесь, где даже мусор должен был быть частью декорации. Он проводил взглядом задние фонари, растворившиеся в тумане, и заставил себя вернуться к делу: подровнял стопку бланков, поправил лоток так, чтобы монеты не перекатывались при следующем ударе шлагбаума о фиксатор.

Он сдвинул журнал, открыл верхний ящик стола. Под стопкой бланков лежала общая тетрадь в потрескавшейся дерматиновой обложке — наследие Феликса Оберже, человека, сидевшего на этом стуле до него. Эмиль ненавидел эту тетрадь и одновременно тянулся к ней. Каждый раз, вчитываясь в мелкий дерганый почерк Феликса, он ощущал, как в собственном сознании появляется новая трещина.

«Они не перемещаются в пространстве, — гласила первая строчка на пятой странице, изученной до последней запятой. — Они перемещаются во времени. Но время здесь закольцовано. Я фиксирую синий седан с вмятиной на левом крыле трижды за смену. За рулем один и тот же старик. Но каждый раз у него седеет ещё одна прядь на виске».

Эмиль задвинул ящик. Рано. Не сейчас. Нужно держаться за рутину — она каркас, не дающий рассудку сорваться в пропасть. Щеколды, кнопки, фиксация номеров, проверка слитков. Ритуалы отгоняют безумие.

Туман за стеклом начал менять текстуру: из влажной взвеси уплотнялся во что-то тяжелое, почти осязаемое, будто слепое существо ворочалось вокруг опор моста, прижимаясь холодным брюхом к окнам будки.

Из рации ударил треск статики. Сквозь шипение эфира пробился женский голос — Сильвия Данциг, диспетчер, чьего лица он никогда не видел.

— Третий пост, как видимость?

Он снял микрофон с рычага, кнопка передачи клацнула неестественно громко.

— Нулевая.

Пауза на частоте затянулась. Сквозь помехи было слышно её прерывистое дыхание и слабый отзвук какого-то далекого стука.

— Значит, скоро пойдут плотным потоком, — наконец сказала Сильвия. Голос звучал глухо, без обычной иронии. — Держись там. И умоляю — не смотри им в глаза.

Эфир умер, оставив ровное шипение. Эмиль вернул микрофон на базу.

«Не смотри им в глаза». Легко сказать из теплой диспетчерской, где бы она ни находилась. Как не смотреть, если всё замерзшее естество ищет хоть искру осмысленной жизни в этом конвейере теней?

Он поднялся, шагнул к стеклу, прижался к нему лбом. Поверхность была влажной от его собственного дыхания. Рукавом он прочертил мутный полукруг.

Там, в серой массе, снова зарождалось движение. Сгусток вылепился в громоздкий седан — двигатель клокотал глухо, аритмично, словно захлебываясь сыростью. Машина ползла к черте так медленно, что движение казалось иллюзией. Эмиль следил за стеклоочистителями: их ход дробил реальность на одинаковые отрезки.

Взмах — резина стирает пленку, секунда просвета. Взмах — стекло снова затягивает конденсатом.

Внутри кабинки время окончательно потеряло линейность. Оно не текло, а загустевало, наслаивалось на приборной панели, на корешке журнала, на воротнике куртки. Если закрыть глаза, он не смог бы сказать, сколько простоял здесь — минуту, час, несколько лет.

Капот замер у желтой линии. Окно водительской двери опустилось со скрежетом несмазанного механизма, впустив запах озона и перегоревшего масла.

Сборщик заставил себя протянуть руку к проему. Инструкция Сильвии пульсировала в подкорке. Не смотри.

Из темноты салона медленно выдвинулась чужая кисть — длинные, неестественно бледные пальцы с выступающими суставами, без единой дрожи, с абсолютной, пугающей статикой манекена.

Монета скользнула в ладонь — обжигающе ледяная, слишком тяжелая для своего размера, пористая, изъеденная коррозией. Эмиль сжал кулак, чувствуя, как острый край впивается в подушечку пальца.

Он шагнул к кассовому аппарату, палец завис над зеленой клавишей. Седан не трогался. Мотор булькал, дворники методично скребли по стеклу. Взмах, пауза, взмах. Эмиль спиной почувствовал направленный на него взгляд — тяжелый, вытягивающий остатки воли. Эстакада, казалось, перестала вибрировать, затаив дыхание вместе с ним.

Искушение поднять глаза стало почти непреодолимым. Шея напряглась, зрачки дрогнули, готовые оторваться от пульта и метнуться к темному квадрату окна.

«Они не отражают свет», — всплыла кривая строчка из дневника предшественника.

Эмиль вдавил клавишу. Пневматика содрогнулась, полосатая стрела неохотно поползла вверх. Прошло ещё три бесконечных секунды, прежде чем сцепление лязгнуло и машина покатилась вперед. Красные огни мигнули и растворились в пелене, будто их выключили рубильником.

Он остался один на один с гудящим пространством. Разжал кулак, бросил монету в лоток — звук удара показался плоским, фальшивым. Взял ручку, придвинул журнал. В графе «Номерной знак» зияла пустота — у седана не было табличек, ни спереди, ни сзади.

Рука сама вывела в пустой клетке серию цифр: 1-9-8-4. Эмиль моргнул, глядя на синие чернила. Не номер. Комбинация вынырнула из части мозга, заблокированной с первого дня контракта. Год? Код от двери? Часть телефонного номера? Четыре символа смотрели на него со страницы, как чужаки, проникшие в охраняемый периметр разума.

Он поспешно зачеркнул их жирной линией, прорвавшей бумагу. Чернила расплылись пятном, похожим на гематому.

Снаружи снова заморосило. Капли разбивались о стекло, смывая протертый полукруг. Эмиль поднялся, открыл вентиляционную задвижку на полщелчка — впустить немного холода, чтобы не заснуть, — и снова закрыл её, когда сквозняк начал резать глаза. Сел на стул, застегнул воротник под самое горло и уставился на стоп-линию.

Он машинально потянулся к правому карману куртки, где, как обычно, лежал огрызок карандаша — единственный предмет, перешедший к нему вместе с должностью, не считая тетради Оберже. Покрутил его между пальцами, не находя применения, и вернул на место. Там, за пределом видимости, гул эстакады рождал новую вибрацию. Конвейер не знал пауз. Нулевая точка становилась единственным законом этого места — местом, где даже собственные мысли, кажется, больше не принадлежали тому, кто их мыслит.

Глава 2. Жестяные монеты для Харона

Гул эстакады сменил тональность, перейдя в низкое, утробное ворчание. В паузах между машинами наступала не тишина, а особое акустическое давление, от которого хотелось кричать — лишь бы разрушить его. Эмиль отвел взгляд от мутного окна. Передышка в потоке давала мозгу время подкинуть самые тревожные образы, и он знал это по опыту, поэтому решил занять руки прежде, чем воображение возьмет верх.

Он поднялся, обошел стол и для порядка сверил показания счетчика осей с записью в журнале — цифры, как обычно, не совпадали ровно на две единицы, и он, как обычно, не стал вычеркивать разницу. Вернулся на место, потянулся к ящику стола. Роликовый механизм скрипнул. Под стопкой чистых деклараций лежала она — тетрадь Феликса Оберже, дерматиновая обложка потрескалась по краям, обнажая серый картон. Эмиль долго смотрел на неё, прежде чем коснуться, будто давал себе последний шанс передумать.

От страниц пахло дешевым табаком, сыростью и застоявшимся страхом — совсем не той стерильной затхлостью, что стояла в самой будке. Первая страница была исписана убористым почерком, буквы наползали на поля, будто автору не хватало места для мыслей. Нажим ручки был такой силы, что бумага пошла волнами.

«Они платят не за проезд, — гласила первая строчка синими, местами выцветшими чернилами. — Пошлина — фикция, ритуал для тех, кто сидит по эту сторону шлагбаума. Я изучил сплавы. Взвешивал каждый кусок на самодельных весах».

Эмиль перевел взгляд на лоток кассового аппарата, где лежали четыре бесформенных куска металла, оставленных последними водителями. Взял один — холодный, тяжелый, с обкусанными краями, зеленоватыми разводами.

«Никакой экономики больше нет, — продолжал текст Феликса. — Север и Юг — две мертвые зоны, отправляющие друг другу пустые оболочки. А монеты... я уверен, это не деньги. Это якоря. Утяжелители для душ, чтобы те не растворились в мгле над парапетом».

Горло пересохло. Эмиль перевернул страницу — она была исчерчена геометрическими фигурами, треугольниками, формулами, смысл которых ускользал. В углу мелким шрифтом: «Масса неизменна. Они оставляют часть своей тяжести здесь. Мы — фильтры. Забираем их груз, чтобы они могли двигаться дальше».

Лампа под потолком мигнула, на секунду в будке стало абсолютно темно. В этой тьме он отчетливо услышал, как снаружи, у основания опоры, что-то тяжело вздохнуло — слишком органичный звук для бетона и стали. Свет вернулся, желтый, болезненный. Эмиль затаил дыхание, вслушиваясь. Только гудение проводов и плеск невидимой реки внизу. Ни света фар, ни движения у стоп-линии.

Он снова уткнулся в тетрадь.

«На пятнадцатый день я перестал отправлять отчеты. Диспетчер молчит. Сильвия делает вид, что все в порядке, но я слышу по интонациям — она тоже напугана. Вчера попытался распилить одну из монет ножовкой по металлу. Полотно сломалось после первого движения. Внутри нет кристаллической решетки. Это спрессованная боль».

Эмиль захлопнул тетрадь. Слова предшественника слишком точно ложились на его собственные, ещё не осознанные страхи. Он посмотрел на руки: пальцы, постоянно контактирующие с платой водителей, приобрели сероватый оттенок, не смывавшийся ни мылом, ни щеткой.

Что случилось с Феликсом? Инструкция обязывала сдать пост сменщику, передать ключи и журнал. Но когда Эмиль прибыл, будка была пуста, дверь закрыта изнутри, ключ торчал в замке. Никаких следов борьбы. Только эта тетрадь под кипой бланков — бомба замедленного действия для следующего надзирателя.

Воздух стал невыносимо спертым. Обогреватель исправно сжигал остатки кислорода. Эмиль потянулся к вентиляционной задвижке — металл поддался с трудом, впустив струю ледяного холода, пахнущего озоном.

Он глубоко вдохнул. Нужно сосредоточиться на фактах. Факт первый: он работает здесь, у него есть контракт. Факт второй: машины продолжают ехать. Факт третий: монеты.

Он снова взял слиток, оставленный человеком без глаз. Если Феликс прав и это не платежное средство — что он собирает в инкассаторский мешок каждую неделю? Кто тот невидимый курьер, забирающий груз из сейфа под полом, пока сборщик спит в откидном кресле? Он провел ногтем по зеленоватому налету — под коррозией блеснуло что-то темное. Неужели Оберже пытался вскрыть монеты именно поэтому — искал доказательства своей теории?

Снаружи раздался новый звук. Не гул мотора, не шелест шин — ритмичный, шаркающий звук шагов. Кто-то шел пешком по эстакаде со стороны Южного направления. Пешком. Это строжайше запрещалось всеми параграфами инструкции. На мосту не должно быть пешеходов.

Эмиль подался вперед, прижался лбом к стеклу. В пелене проступал силуэт — высокий, сутулый, двигавшийся ломаной походкой, будто преодолевая невидимое сопротивление. В одной руке он сжимал длинный предмет, похожий на трость.

Силуэт приближался с мучительной медлительностью. Каждый шаг сопровождался глухим ударом трости о бетон, звук разносился эхом, отражаясь от невидимых опор, создавая иллюзию, будто к будке стягивается толпа. Но датчики веса на полотне молчали. Панель не фиксировала нагрузки. Человек из тумана не имел массы.

Эмиль задвинул тетрадь в ящик и щелкнул замком, ключ машинально опустил в нагрудный карман. Сердце билось ровно, без паники — дереализация притупляла страх. Происходящее казалось вязким кошмаром, который нужно просто переждать до звонка будильника. Вот только будильников здесь не было.

Мужчина остановился в трех метрах от стоп-линии. Взвесь расступилась, позволяя разглядеть детали: безупречно скроенный темный плащ, идеальная линия плеч, воротник, поднятый от сырости. Лицо скрывалось под полями шляпы, с которых равномерно капала влага. В правой руке — трость с массивным набалдашником из темного дерева.

Никаких машин позади него не было. Эмиль бросил взгляд на монитор камер — экраны транслировали однородный серый шум с редкими полосами помех.

Незнакомец не спешил подходить к окошку. Стоял неподвижно, изучая шлагбаум, будто видел такое устройство впервые. Потом медленно поднял голову — из-под шляпы блеснули стекла круглых очков в тонкой оправе. Глаз за ними видно не было, только тусклый отсвет дежурной лампы.

Сборщик нащупал под столешницей тревожную кнопку. Холодный пластик привычно лег под палец, но нажимать он не спешил. Кому подавать сигнал? Сильвии, боящейся собственной тени? Или мифической службе безопасности, чьи патрули он ни разу не видел за все дежурство?

Человек в плаще сделал ещё шаг, оказался у самого окна. От него не пахло бензином или сыростью — только сухим ароматом старой бумаги и графита. Он не потянулся к лотку. Поднял руку в черной перчатке и дважды, деликатно, постучал костяшками по бронированному стеклу.

Тук. Тук.

Звук прозвучал в замкнутом пространстве громче выстрела. Эмиль почувствовал холодок вдоль спины. Нажал педаль переговорного устройства — динамик снаружи ожил с тихим шипением.

— Пешеходное движение по эстакаде запрещено, — голос прозвучал хрипло, чуждо. Пришлось откашляться. — Вернитесь в транспортное средство или покиньте зону контроля.

Мужчина чуть склонил голову набок, будто прислушивался к тембру голоса, а не к смыслу слов. Тонкие бледные губы дрогнули в едва заметной полуулыбке.

— Транспортные средства — это условность, господин Вейн, — произнес он мягким, вкрадчивым баритоном без всяких эмоций. — Как и запреты. Как и сама эта линия, которую вы так старательно охраняете.

Эмиль замер. Откуда этот человек знает его фамилию? В контракте был пункт о неразглашении личных данных, а на форме — только порядковый номер смены.

— Ваша пошлина, — сухо повторил он, удерживая профессиональный тон. — Без транспорта вы не можете пересечь границу сектора.

— Границу? — мужчина тихо рассмеялся, шелестом сухих листьев. — Вы все еще верите в географию? Трогательно. Феликс тоже долго цеплялся за карты. До самого конца пытался высчитать координаты по звездам, которых здесь не видно.

Пальцы Эмиля судорожно сжались на краю стола. Упоминание Оберже ударило под дых, разрушая фасад отстраненности. Этот человек знал предшественника.

— Кто вы такой? — вопрос вырвался прежде, чем он успел прикусить язык. Прямой вопрос клиенту — нарушение протокола, но остановиться было уже нельзя.

Незнакомец неторопливо стянул перчатку с правой руки. Тонкие пальцы, идеально чистая кожа. Он сунул руку во внутренний карман и извлек небольшой предмет — не кусок коррозийного металла, а идеально круглую монету, сверкающую так ярко, будто её только что отчеканили.

Положил её в лоток.

— Я тот, кто проводит инвентаризацию, Эмиль. Оберже оставил здесь слишком много мусора. Нам нужно очистить помещение.

Эмиль смотрел на блестящий диск. На аверсе — не профиль диктатора, не герб исчезнувшей империи, а циферблат без стрелок: гладкий круг с двенадцатью засечками. Подкатила тошнота. Вибрация моста сменила ритм, превратившись в сбивчивую пульсацию, резонирующую с его собственным паническим сердцебиением.

Человек в плаще не стал дожидаться, пока поднимется шлагбаум. Он не требовал проезда. Чуть заметно кивнул — то ли своим мыслям, то ли невидимому собеседнику за спиной Эмиля — и сделал плавный шаг назад, из тусклого квадрата света.

Туман поглотил его фигуру быстро. Сначала растворились полы плаща, затем линия плеч, последним исчез блеск очков. Ни звука шагов, ни стука трости — белая масса просто сомкнулась там, где он стоял. Хаотичная пульсация бетонных перекрытий оборвалась. Мост снова задышал в привычном ритме.

Эмиль остался один. Тошнота отступила, оставив липкую испарину на позвоночнике. Он перевел взгляд на лоток.

Диск лежал на сером пластике, отражая свет лампы. Эмиль заставил себя коснуться металла — поверхность оказалась абсолютно нейтральной, без температуры, будто исключенной из законов термодинамики. Идеально гладкие края без единой зазубрины. Оберже собирал коррозийный лом, утяжелители для теней. Эта вещь принадлежала другому порядку. Плата за инвентаризацию. Аванс за предстоящую зачистку.

Он огляделся, будто ожидая найти хоть какое-то физическое доказательство того, что визитер вообще существовал. На бетоне снаружи не осталось следов — ни отпечатков подошв, ни вмятины от трости. Эмиль на секунду прижал ладонь к стеклу там, где недавно маячил силуэт, — стекло было ледяным, как и всегда, ничем не отличалось от соседних участков.

Пальцы метнулись к рации. Нажатие на тангенту вышло судорожным. Треск статики ударил по перепонкам.

— Диспетчерская, — голос надломился, пришлось сглотнуть и повторить громче: — Сильвия. Ты на связи?

Долгое шипение мертвого эфира. Потом сухой щелчок тумблера.

— Я всегда на связи, Третий, — её тон звучал глухо, лишенный оттенков, но пропитанный такой усталостью, что Эмилю на секунду стало трудно дышать. — У тебя паническая атака?

— Я не уверен, что здесь еще есть чему паниковать.

— Верное наблюдение. Страх требует надежды на спасение. Когда спасаться не от чего и некуда, остается физиология. Учащенный пульс, спазм сосудов. Это пройдет.

Эмиль прижался лбом к стеклу, глядя в мглу над парапетом.

— Ты когда-нибудь спишь? — спросил он, сам не понимая, зачем повел разговор в эту сторону. Возможно, гладкая поверхность монеты без стрелок запустила этот вопрос — ему нужно было зацепиться хоть за какую-то человеческую слабость.

Сильвия издала звук, отдаленно похожий на смешок — трение сухих связок, без ничего живого внутри.

— Сон? Привилегия тех, кто подчиняется суточным ритмам. У кого есть завтра. Ты закрываешь глаза в одной версии реальности, открываешь в другой, обновленной. Сознание архивирует дневной опыт. А что архивировать нам?

— Но бессонница сводит с ума. Делает мысли вязкими.

— Ты используешь медицинский термин для экзистенциальной ловушки, — в голосе прорезалась холодная дидактика, будто лекция пустой аудитории. — Мы не страдаем от нарушения сна. Мы лишены самого механизма отключения.

Легкое потрескивание в эфире.

— Поначалу я пыталась обмануть тело, — продолжила Сильвия тише, почти интимно. — Ложилась на кушетку в аппаратной, натягивала колючий плед на голову, зажмуривалась так, что болели глазные яблоки. Час, два, сутки — темнота под веками оставалась пустой. Сновидения строятся из визуального мусора, впечатлений, желаний. А мой визуальный ряд — панель с диодами и серый бетон на мониторах. Что мне может присниться? Бесконечная лента номеров, которые ты диктуешь?