Дорога домой. Православные рассказы

— Красиво, — послушно повторил Кирилл, чувствуя, как у него перехватывает дыхание от страха и жалости. Ему хотелось кричать, звать на помощь, но он понимал, что сейчас нужно быть сильным. Для нее.

Он сел на пол прямо рядом с ней, взял её ледяные ладони в свои теплые ладони и стал греть их, дыша на пальцы.

— Вы держитесь, Анна Семеновна. Вы ведь сильная. Вы войну пережили. Луковицу эту… помните? Тетю Пашу? Вы же обещали мне, что весной солнце будет. Мы еще чай пить будем. С сушками. Помните?

Она смотрела на него своими блеклыми глазами, и в них постепенно, очень медленно, возвращалась жизнь. Тепло его рук словно передавалось ей.

— Помню, Кирилка… Все помню. Хороший ты какой… Господи, спаси тебя…

Они сидели так минут двадцать, которые показались Кириллу вечностью. Он грел её руки, говорил какую-то чепуху — про школу, про то, что скоро Новый год, про то, что отец обещал купить ему новые лыжи… Он говорил без умолку, только бы не дать этой тишине снова заполнить квартиру. А сам про себя — неумело, без слов, просто какими-то внутренними толчками души — просил: «Пожалуйста, пусть она живет. Пожалуйста. Помоги ей, Господи. Она ведь такая… она ведь радостная».

Наконец внизу, на лестнице, послышался тяжелый топот ног, хлопанье дверей и громкие голоса.

— Сюда! — закричал Кирилл, выбегая на площадку. — На четвертый! Квартира сорок восемь!

В подъезд ввалились двое врачей в синих куртках с чемоданчиками. За ними, тяжело дыша, поднимался… отец Кирилла.

— Кирилл! — отец подбежал к нему, схватил за плечи. — Мать сказала, ты сюда побежал… Что тут?

— Тут Анна Семеновна… Она на полу… Ей плохо, — Кирилл едва не плакал от облегчения.

Врачи быстро прошли в квартиру. Один из них, плотный мужчина с усталыми глазами, сразу опустился около старушки, доставая стетоскоп и аппарат для давления.

— Так, молодой человек, отойдите, не мешайте, — скомандовал он Кириллу. — Давление низкое… Переохлаждение… Инсульта вроде нет, но подозрение на пневмонию. Срочно в стационар.

Второй врач, женщина, быстро набирала что-то в шприц.

Отец прижал Кирилла к себе. Кирилл почувствовал, какая у отца широкая, надежная грудь и как сильно бьется его сердце.

— Ты молодец, сын, — тихо, на ухо сказал отец. — Вовремя пришел. Еще бы пару часов — и всё…

Анну Семеновну унесли на носилках. Кирилл с отцом помогали спускать её по темной лестнице — лифт так и не починили. Старушка лежала, укутанная в одеяла, из-под которых виднелся только кончик её бледного носа. Перед тем как её загрузили в желтую машину скорой помощи, она на секунду приоткрыла глаза, нашла взглядом Кирилла и слабо, едва заметно шевельнула пальцами.

Машина уехала, мигая синим маячком в морозной темноте двора.

Кирилл стоял на снегу без шапки — забыл в суматохе — и смотрел ей вслед.

Отец подошел сзади, набросил на его голову капюшон.

— Пойдем домой, герой. Замерз совсем. Мама там уже с ума сходит.

Они шли через двор молча. Снег под ногами звонко хрустел. Воздух был таким чистым и колючим, что казался осязаемым. Кирилл поднял голову. Небо над их «колодцем» очистилось от туч, и сквозь морозную дымку проступили крупные, яркие звезды. Они мерцали тихо и торжественно, словно праздничные свечи.

— Пап, — тихо сказал Кирилл. — А небо ведь красивое. Не просто темное. Оно… как перламутр.

Отец остановился, тоже поднял голову, долго смотрел вверх, засунув руки в карманы куртки.

— Да, — тихо согласился он. — Красивое. Давно я на звезды не смотрел. Всё под ноги гляжу… Пойдем, сын. Мама нас ждет.

Новый год они встретили тихо. Мать наготовила кучу всего, но за столом не было привычного телевизионного шума. Отец сам выключил телевизор, предложив просто послушать музыку. Они разговаривали. Оказалось, что у отца на работе всё не так уж плохо, просто он очень устал, а мама давно мечтает поехать летом на Ладогу, пожить в палатках.

Кирилл слушал их и улыбался. Ему казалось, что в их квартире поселился тот самый тихий, теплый свет, который он так долго видел в окне напротив.

А седьмого января, на Рождество Христово, они поехали в больницу.

Больница была старая, на окраине города. В палатах пахло хлоркой и вареной капустой.

Анна Семеновна лежала у окна. Она выглядела гораздо лучше — щеки чуть порозовели, на голове был чистый белый платочек, который ей привезла племянница, спешно приехавшая из деревни.

Когда Кирилл, отец и мать вошли в палату, она прямо-таки просияла.

— Батюшки мои! — всплеснула она руками. — Гости какие! Да всем семейством!

Отец неловко поставил на тумбочку тяжелый пакет с мандаринами и соком.

— Вот, Анна Семеновна… Наведаться решили. Как вы тут?

— Да слава Богу, слава Богу, милые мои! — она прямо светилась радостью. — Кормят хорошо, врачи такие вежливые, золотые просто люди. А уж окно у меня какое тут — смотрите!

Она указала рукой на больничное окно. За стеклом, на ветке старого клена, сидела целая стая красногрудых снегирей. Они казались спелыми, яркими яблоками на фоне белого январского снега.

— Какая красота, а? — восхищенно прошептала Анна Семеновна. — Я их с утра разглядываю. Настоящее рождественское чудо. Господь мне такую радость послал!

Мать Кирилла вдруг тихо шмыгнула носом, подошла к кровати, села на край и бережно взяла старушку за руку.

— Спасибо вам, Анна Семеновна, — тихо сказала она.

— За что же, деточка? — удивилась та.

— Да за всё… За Кирилла. За яблоки. За то, что вы есть.

Анна Семеновна ласково погладила её по руке своей сухой, узловатой ладонью.

— Ну что ты, что ты… Жить надо, радоваться. Бог-то ведь нас любит. Всех нас любит, глупеньких.

Кирилл стоял у окна, глядя на снегирей. Один из них, самый яркий, с густо-красной грудкой, вдруг повернул голову и посмотрел прямо на него круглым, блестящим глазом. А потом легко взмахнул крыльями и взлетел вверх, в прозрачное, пронзительно-синее январское небо.

Внутри у Кирилла было тихо и тепло. Он знал, что впереди еще долгая зима, сложные экзамены, холодные питерские ветры и серые будни. Но теперь он точно знал: серое — это тоже цвет. Красивый, благородный цвет. Цвет земли, которая просто отдыхает перед тем, как снова расцвести.

Конец

ДЕНЬ, КОГДА ИСЧЕЗ ИНТЕРНЕТ

Часть 1. Точка невозврата

Красный светодиод на боку роутера не горел. Он не мигал предупреждающим оранжевым, не подмигивал суетливо-зеленым. Он просто погас, став похожим на крошечный мертвый глаз из дешевой пластмассы.

Артем нажал кнопку сброса один раз, затем второй, подержал десять секунд, как учили в службе поддержки. Ничего не изменилось. Он выдернул черный шнур из розетки, подождал, глядя на свои бледные пальцы, и воткнул обратно. Роутер остался глух и нем.

— Да ладно, — выговорил Артем в пустоту тридцатиметровой съемной квартиры.

Собственный голос показался ему странно плоским и слишком громким. В этой квартире, затерянной на третьем этаже кирпичной пятиэтажки в Юрьеве-Польском, звуки вообще вели себя иначе, чем в Москве. Они не растворялись в гуле проспектов, а падали на старый рассохшийся паркет с отчетливым сухим стуком.

Артем взял со стола телефон. Пять полосок связи в верхнем углу экрана сменились сиротливым крестиком. «Нет сети». Он провел пальцем сверху вниз, обновил экран. Белый кружок ожидания покрутился секунды три и замер.

Он вышел на балкон. На улице стоял блеклый ноябрьский полдень. Город лежал тихий и неторопливый, укрытый тонким, как марля, первым снегом. Снег не таял, но и не ложился по-настоящему, а лишь подчеркивал черноту сырых ветвей и серый бетон тротуаров. Через дорогу, у ворот Михайло-Архангельского монастыря, стоял экскурсионный автобус. Несколько человек с фотоаппаратами растерянно топтались у закрытых ворот, глядя в свои экраны. Один из них, мужчина в яркой красной куртке, поднял телефон высоко над головой, словно пытался поймать невидимую птицу.

«У всех легло», — понял Артем.

Внутри шевельнулось неприятное, щекочущее чувство — так бывает, когда на полной скорости в лифте внезапно гаснет свет. Его рабочий день должен был начаться двадцать минут назад. На удаленке в крупном агентстве секундная задержка ответа в рабочем чате приравнивалась к дезертирству. Артем представил, как сейчас на той стороне экрана — в теплых московских офисах, где, наверное, всё работает — беснуется его арт-директор Слава. «Тёма, где макеты? Тёма, почему молчишь? Тёма, у нас правки по креативам!»

А Тёма стоял на балконе в старом шерстяном свитере с вытянутыми локтями и смотрел, как по переулку медленно идет бродячий рыжий кот, оставляя на мокрой снежной пудре крошечные крестики следов.

Телефону в кармане было незачем вибрировать. Он лежал там тяжелым, холодным бруском бесполезного кремния и стекла.

Артем вернулся в комнату, сел на диван и положил руки на колени. Было ровно двенадцать часов дня. В это время он обычно уже успевал пролистать три новостные ленты, ответить на десяток писем, поругаться в комментариях под каким-нибудь постом об урбанистике и заказать доставку еды.

Сейчас делать было абсолютно нечего.

Тишина в квартире сгустилась, став почти осязаемой, как остывший кисель. Артем слышал, как за стеной у соседей негромко, методично бьет по кастрюле ложка — кто-то мешал суп. Чуть дальше, этажом ниже, глухо бубнил телевизор — видимо, старая аналоговая антенна еще справлялась с трансляцией.

Он попробовал почитать книгу, которую привез с собой и так и не открыл за три недели — какой-то модный роман в яркой обложке. Но глаза скользили по строчкам, не цепляясь за смысл. Мозг, привыкший к короткой, рваной информации из соцсетей, отказывался складывать длинные предложения в образы. На третьей странице Артем поймал себя на том, что пытается «кликнуть» пальцем на фамилию персонажа, чтобы посмотреть его профиль.

Он чертыхнулся, закрыл книгу и решил выйти на улицу. Надо было узнать, что произошло. В конце концов, в городе должен быть хоть какой-то работающий узел связи.

Часть 2. Живые голоса

На улице было шумно — непривычно, шумно по-особому. Обычно сонный Юрьев-Польский в этот час казался вымершим: редкие прохожие спешили по делам, уткнувшись в воротники и экраны. Теперь же люди стояли группами прямо на тротуарах.

У дверей продуктового магазина «Ромашка» собралась небольшая толпа. Артем подошел ближе, замедляя шаг.

— Да я вам говорю, это на подстанции кабель перебило! — горячился мужчина в засаленной кожаной куртке, судя по запаху — местный таксист. — Трактор у моста ров копал под газовую трубу, ну и рванул оптику. Теперь пока из Владимира бригаду дождешься, пока спаяют…

— Какую оптику, Михалыч? — отмахнулась от него женщина в пуховике с капюшоном из искусственного меха. — У меня и мобильной связи нет! Вообще никакой. Телефоны мертвые. Это спутник упал. Или американцы серверы отключили. Я сыну в Нижний дозвониться не могу, у него сегодня экзамен!

— Да ладно тебе, Галя, панику наводить, — вмешался третий, пожилой мужчина в старомодном кепи. — Придешь домой, письма напишешь. Как в старые добрые времена. Помнишь, конверт за восемь копеек?

Люди замолчали, примеряя на себя эту мысль. В этой тишине было что-то детское, растерянное. Без привычной брони из наушников и спешащих шагов они казались беззащитными. Они смотрели друг другу в лица — не скользили взглядом мимо, а именно всматривались, словно искали поддержки.

Артем протиснулся к дверям магазина. На стекле висел клочок бумаги, вырванный из школьной тетради в клетку. На нем синей шариковой ручкой было размашисто написано: «БЕЗНАЛА НЕТ. ТОЛЬКО НАЛИЧНЫЕ».

Внутри магазина было темно — горела лишь одна дежурная лампа над кассой. Продавщица Люба, крупная женщина с высокими начесанными волосами, методично щелкала деревянными костяшками старых конторских счет. Артем даже замер на секунду — он думал, что такие счеты остались только в музеях или у бабушек в сундуках. Оказалось, нет. Они лежали под кассовым аппаратом, дожидаясь своего часа.

— Люб, ну запиши в тетрадку-то, — просила стоявшая впереди женщина, прижимая к груди буханку серого хлеба и пакет молока. — До зарплаты три дня осталось, наличных ни копейки, всё на карте. Ты же меня знаешь, я на почте работаю.

Люба вздохнула, поправила фартук и достала из-под прилавка толстую общую тетрадь в синей обложке.

— Знаю, Маш, как не знать. Твоя мать еще с моей в депо работала. Давай сюда хлеб… Записываю: Мария Егорова, сто двенадцать рублей. Распишись вот тут.

Артем почувствовал, как в груди шевельнулось странное тепло. Этот простой, почти первобытный акт доверия — записать долг в тетрадку под честное слово — показался ему сейчас более прочным и надежным, чем все блокчейны и платежные системы мира вместе взятые.

— А у вас есть кофе? — спросил он, когда подошла его очередь.

— Растворимый только, в банке. И наличные нужны, молодой человек, — Люба посмотрела на него поверх очков. — Карты-то ваши теперь просто пластик.

Артем полез в карман. Среди чеков и старых ключей он нашарил смятую пятисотрублевую купюру — случайно осталась после поездки на такси еще в Москве.

— Вот, держите.

— О, наконец-то, — обрадовалась Люба, разглаживая купюру и убирая её в отдельный кармашек кассы. — А то весь день одна мелочь да долговые расписки, скоро мне коробку из-под обуви заводить придётся вместо кассы. Сейчас сдачу отсчитаю, мелочи у меня хватает. Ты откуда сам-то будешь? Не местный вроде. Из Москвы?

— Из Москвы, — кивнул Артем. — Приехал пожить в тишине.

— Ну вот и живи, — улыбнулась Люба, протягивая ему тяжелую стеклянную банку и горсть медных монет. — Тишины теперь у нас завались. Ешь — не хочу.

Часть 3. Вечерний свет

К вечеру город окончательно погрузился во тьму. Фонари на улицах не горели — видимо, автоматика, завязанная на единую городскую сеть, тоже дала сбой. Только в окнах домов горели теплые, неровные огоньки. Где-то светили свечи, где-то — старые керосиновые лампы, отыскавшиеся на чердаках.

Артем сидел у окна в своей квартире. Темнота за стеклом казалась бархатной и глубокой. Без электрического смога большого города небо над Юрьевым прояснилось, и на нем высыпали такие яркие, колючие звезды, каких Артем не видел с самого детства, когда гостил у бабушки в деревне под Рязанью.

Ему было не по себе. Внутри росла глухая, тягучая тревога. Он поймал себя на том, что каждые пять минут протягивает руку к телефону, берет его, нажимает кнопку разблокировки, видит темный экран и кладет обратно. Это было похоже на фантомный зуд в ампутированной конечности. Он не знал, чем занять свои мысли. Все его проекты, дедлайны, умные статьи и переписки в социальных сетях вдруг превратились в ничто, растаяли, как пар на морозе. Остался только он — Артем, тридцати двух лет, в пустой квартире чужого маленького города, наедине со своими мыслями.

А мысли были невеселыми.

Он вспомнил маму. Она умерла полтора года назад в больнице, в Подмосковье. Артем тогда горел на новой работе — запускал крупный стартап, спал по четыре часа в сутки, постоянно висел на созвонах. Когда мама звонила ему из больничной палаты, он часто раздраженно бросал в трубку: «Мам, прости, я на совещании, я перезвоню». И забывал. Или перезванивал через два дня, когда она уже спала после процедур.

Последнее её сообщение на телефоне, которое он так и не удалил, состояло из трех слов: «Тёмочка, как дела?»

Он ответил ей тогда коротким смайликом — поднятым вверх большим пальцем. Ему казалось, что так быстрее, современнее. А через три дня мамы не стало.

Сейчас, в этой густой, звенящей тишине юрьевской квартиры, этот желтый смайлик горел в его памяти как клеймо. Артем закрыл лицо ладонями. Ему вдруг стало так невыносимо, остро одиноко, что захотелось закричать. Вся его успешная, упакованная в красивые сторис жизнь показалась ему карточным домиком, который разлетелся от легкого дуновения ветра.

В дверь негромко, но настойчиво постучали.

Артем вздрогнул. Звук был реальным, физическим. Он отнял руки от лица, поднялся и пошел в прихожую, на ощупь обходя углы мебели.

— Кто там?

— Сосед снизу, Павел Петрович, — донесся из-за двери тихий, простуженный голос. — Артем, сынок, ты дома?

Артем повернул защелку. На пороге стоял пожилой мужчина в накинутом на плечи старом драповом пальто. В руке он держал граненый стакан, накрытый куском картона, и незажженную свечу.

— Извини, сынок, что беспокою, — Павел Петрович неловко переступил с ноги на ногу. — У тебя спичек не найдется? Мои все отсырели, на балконе лежали. А плиту газовую разжечь не могу, автоподжиг ведь от розетки работает…

— Да, конечно, сейчас, — Артем засуетился, обрадовавшись этому простому делу. Он нашарил на полке в прихожей коробок спичек, купленный когда-то для свечей, чиркнул.

Желтый огонек выхватил из темноты лицо соседа — покрытое глубокими морщинами, с седыми пушистыми бровями и добрыми, какими-то очень усталыми глазами.

— Вот, держите, — Артем поднес спичку к фитилю свечи Павла Петровича. Огонек послушно переполз на воск, задрожал, отбрасывая длинные тени на стены подъезда.

— Ох, спасибо, милый, — выдохнул старик. — Спаси тебя Господь. А то сижу в темноте, как сыч. Радиоприемник мой старый, «ВЭФ», батарейки сдохли, новые в сельмаге не купишь теперь. Ты-то как тут? Не замерз?

— Да нет, тепло вроде, — Артем прислонился к косяку. Ему ужасно не хотелось, чтобы сосед уходил. Эта маленькая свечка между ними сейчас казалась единственным источником тепла во всей вселенной. — Павел Петрович… А может, чаю? У меня плита тоже газовая, я спичками разжег. И кофе есть. Растворимый, правда.

Старик посмотрел на него, и его морщины вокруг глаз разгладились в теплой улыбке.

— А давай, сынок. Давай чаю. У меня вот и сухарики есть, с изюмом. Сам сушил.

Часть 4. Разговор в темноте

Они сидели на кухне Артема. Маленькая восковая свеча стояла в блюдце посреди стола, её пламя тихонько вздрагивало от сквозняка, шедшего от окна. Чайник на плите уютно ворчал, выпуская струйку пара.

Павел Петрович пил чай медленно, прикусывая сухарик и аккуратно ловя ладонью крошки.

— Я ведь, Артем, в этом доме со дня его постройки живу, — неторопливо рассказывал он. — Сорок лет уже. Раньше-то тут весело было. Двор зеленый, детишек полно. Вечером мужики в домино играли под липами, женщины на скамейках судачили. Все друг друга знали. Если у кого соль кончилась или, не дай Бог, беда какая — стучи в любую дверь, помогут. А сейчас…

Старик вздохнул, помешал ложечкой в чашке.

— Сейчас зайдешь в подъезд — все двери железные, замки в три оборота. Люди мимо идут, в эти свои коробочки светящиеся смотрят, даже не поздороваются. Будто и нет никого рядом. Каждый в своей норке заперся. Одиночество это, сынок. Самое страшное одиночество — когда людей вокруг полно, а поговорить не с кем.

Артем слушал, и каждое слово Павла Петровича отзывалось в нем глухими ударами.

— А у вас… дети есть? — тихо спросил он.

— Дочка есть, Маша, — лицо старика на мгновение осветилось какой-то далекой, нежной грустью. — В Питере живет. Замужем, двое внуков у меня там — Антошка и Аленка. Только редко звонят. Всё некогда им, понимаешь? Работа, учеба… Маша мне в прошлом году телефон этот купила, сенсорный. Говорит: «Папа, мы тебе туда фотки присылать будем, в Ватсап». Ну, присылают иногда. Посмотрю — вроде и рад, а вроде… как картинка из журнала. Голоса-то не слышно. Души не чувствуется.

Павел Петрович поднял глаза на Артема.

— Вот сейчас связь эта пропала… Я сначала испугался. Думаю, как же там они без меня? А потом подумал: может, оно и к лучшему? Молитва-то, она ведь без проводов работает. Я за них вчера весь вечер молился, перед иконой стоял. И так мне хорошо, спокойно на душе стало. Будто рядом они все, здесь, на кухне сидят.

Артем опустил голову.

— А я… я маме не звонил, когда она в больнице лежала, — глухо сказал он. Слова давались с трудом, словно он выталкивал из себя тяжелые камни. — Всё некогда было. Работа, проекты… Смайлики посылал вместо слов. А теперь её нет. И я даже не знаю, простила она меня или нет.

Павел Петрович помолчал. Он не стал говорить дежурных утешительных слов, не стал читать нотации. Он просто протянул свою сухую, покрытую пигментными пятнами руку и мягко положил её на плечо Артема. Рука была теплой и удивительно тяжелой.

— Простила, сынок. Материнское сердце — оно ведь как земля: всё примет, всё простит и травой зеленой покроет. Ты не плачь. То, что ты сейчас об этом думаешь, это ведь тоже молитва. Твоя душа проснулась, понимаешь? Болеть начала. А когда душа болит — значит, живая она. Значит, Бог в ней хозяйничает.

Артем сглотнул горький ком, подступивший к горлу. Он не заметил, как по его щеке покатилась одинокая горячая слеза, оставив влажный след в неверном свете свечи. Ему не было стыдно перед этим старым человеком. Наоборот, впервые за много лет он почувствовал себя на своем месте. Здесь, на этой темной кухне, с чужим дедом, под тиканье настенных часов.

Часть 5. Аналоговое утро

На второй день без интернета город начал жить по другим законам.

Артем проснулся рано, оттого что в окно светило яркое, по-зимнему холодное солнце. Он вышел на балкон. На улице было непривычно людно для такого раннего часа.

Дворники неторопливо скребли лопатами свежий снег. Около колодца во дворе — старого, деревянного, который все считали просто декоративным элементом — стояли три женщины с ведрами. Водопровод в некоторых домах тоже отключился из-за остановки насосов на станции, и люди вспомнили про этот старый источник. Они стояли, разговаривали, смеялись. Звук крутящегося ворота и всплеск воды в ведрах разносились по двору чисто и звонко.

Артем оделся и вышел на улицу. Ему хотелось двигаться, чувствовать этот новый, проснувшийся мир.

У ворот Георгиевского собора — древнего, белокаменного храма тринадцатого века, украшенного причудливой резьбой — стоял настоятель, отец Димитрий. Он был в старом подряснике, подпоясанном широким кожаным ремнем, и широкой деревянной лопатой счищал снег с паперти.

Артем остановился у ограды, разглядывая каменных зверей и птиц на стенах собора. Он жил здесь три недели, но ни разу не подходил так близко. Обычно он пробегал мимо, уткнувшись в экран телефона, где читал новости о мировом искусстве, не замечая чуда, которое стояло прямо у него под носом.

— Доброе утро, молодой человек! — крикнул отец Димитрий, заметив его. Он воткнул лопату в сугроб и вытер пот со лба широким рукавом. — Что, тоже без связи маетесь?

— Доброе утро, — Артем подошел ближе. — Да нет... уже не маюсь. Даже как-то легче стало. Вчера вот с соседом своим познакомился, Павлом Петровичем. Чаю попили, поговорили. Давно так на душе спокойно не было.

— А, Петрович, — отец Димитрий кивнул, будто речь шла о старом знакомом, и неудивительно: в маленьком приходе все наперечет. — Хороший человек, только тоскует сильно после жены. Ну, рад за тебя, сынок.

Священник внимательно посмотрел на него умными, добрыми глазами.

— Вот и я о том же, — улыбнулся он. — Мы ведь как думали? Что проводами весь мир связали, и теперь мы все вместе, рядом. А оказалось — провода-то есть, а близости нет. Люди разучились в глаза друг другу смотреть. Всё через стекло, через экраны… А тут Господь раз — и выдернул вилку из розетки. Ну-ка, говорит, посмотрите друг на друга. Живые вы или как?

— А люди живые, — тихо сказал Артем, вспомнив вчерашний разговор с Павлом Петровичем.

— Живые, сынок, живые, — отец Димитрий вздохнул, глядя на купола собора. — Только заспались немного. Душа-то — она ведь как ребенок: если ей внимания не уделять, она забивается в угол и молчит. А тут её растолкали. Ты вот что… помоги-ка мне снег дочистить, а? А то спина разболелась, а прихожане скоро на службу потянутся. Сегодня ведь суббота.