Счастье, которое мурчит на крыльце

Счастье, которое мурчит на крыльце

Игорь Куклинов

Моей любимой жене Ирине

© Игорь Куклинов, 2026

ISBN 978-5-0070-3333-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие,

в котором Икинджи объясняет,

зачем он всё это рассказывает

Меня зовут Икинджи. Можно просто Ики.

Если вы взяли в руки эту книгу, значит, вы либо любите котов, либо вам просто нечем заняться, либо — что вероятнее всего — вас привлёк запах. Не удивляйтесь, я знаю, что люди не очень хорошо чувствуют запахи, но поверьте: хорошие истории всегда пахнут. Моя пахнет мятой, верандой после дождя, мамиными пирогами и немного — шашлыком (это Капа виновата, она вечно приносит на себе запах приключений).

Я не сразу решил рассказать эту историю. Сначала я просто жил. Потом жил и думал. А потом понял, что если я не расскажу, то все эти дни, ночи, драки, мурчания, еноты, воробьи и бесконечные миски с едой так и останутся только моими. А мне показалось, что они заслуживают большего.

К тому же Бонифаций сказал, что старые коты обязаны передавать знания молодым. Я, конечно, не старый (ещё не старый), но после всего, что случилось, я чувствую себя… зрелым. Это когда внутри уже не котёнок, но ещё и не ворчливый дед, который лежит на лежанке и делает вид, что все дураки.

Я расскажу вам про нашу семью. Да, я знаю, что люди называют это «стаей» или «прайдом», но мы — семья. Самая разная семья: полосатая, чёрная, серая, рыжая, одноглазая, слепая, дикая и домашняя. Мы научились жить вместе, хотя иногда это было непросто. Особенно когда Сильвер приносит очередную птицу и кладёт её на крыльцо с видом «я крутой, оцените».

Я расскажу про маму и папу. Про то, как они нас кормят, лечат, гладят и терпят наши выходки. Про то, как мы их терпим (шучу, мы их обожаем, просто не всегда показываем).

Я расскажу про Сияха — моего бестолкового брата, который был королём двора и трусом одновременно. Про Блэка — старого мудреца, который молчал пятнадцать лет, а потом разговорился так, что мама плакала от счастья и удивления. Про Боню, который видит сердцем. Про Сильвера, который никого не подпускает, но всех защищает. Про Капу, которая гуляет сама по себе и пахнет шашлыком. Про Басю, которая пришла с улицы, орала, а потом стала тихой отшельницей. Про всех-всех-всех.

Если вы прочтёте эту книгу до конца, вы узнаете:

• как я чуть не женился и получил тряпкой по спине;

• как папа чуть не повесился на шторе;

• как мы воевали с енотами и писали письма через папины штаны;

• и как мы прощались с теми, кто ушёл в звёзды.

Но главное — вы поймёте одну простую вещь.

Счастье не надо искать где-то далеко. Оно не в новой игрушке, не в большой миске и даже не в самом тёплом месте на диване (хотя это близко). Счастье — это когда ты выходишь на крыльцо, садишься, жмуришься на солнце и знаешь: где-то там, за дверью, тебя любят. И мурчат в ответ.

Даже если ты всего лишь кот. Особенно если ты всего лишь кот. Ну что, готовы слушать? Тогда устраивайтесь поудобнее. Я начинаю. Ваш Икинджи, чёрный кот с белой полоской на пузике, любитель шариков и тёплых коленей.

Глава первая,

в которой я еще ничего не знаю о своем имени

Вы когда-нибудь задумывались о том, каково это — родиться котом? Нет, я не про то, чтобы просто мяукать и ловить мышей. Я про другое: про самое первое утро в твоей жизни, когда ты еще не знаешь, что ты — это ты, и что у тебя когда-нибудь появится имя.

Я, например, сначала и не знал, что я кот. Вернее, знал, конечно. Но думал, что я просто кот. Без имени. Без всего. Просто маленький пушистый комочек, который лежит под теплым маминым боком и чувствует, как в его живот вливается что-то очень вкусное и очень нужное.

Мама… Она была большой и пушистой. Для меня тогда весь мир помещался в ней. Черная, белая, рыжая — вся сразу. Пушистая, как облако, и пахла чем-то родным, чем-то таким, что невозможно забыть, даже если проживешь потом тысячу жизней. Рядом со мной, под ее животом, возились еще двое — брат и сестра. Мы толкались, пихали друг друга маленькими лапками, еще не умея выпускать когти, и каждый хотел добраться до молочка первым. Наверное, это и было счастье. Самое первое, самое понятное.

А потом у меня открылись глаза. И мир стал огромным и страшным.

Имени у меня не было. Кот и кот. Черный — потому что я был черным. Люди, которые иногда появлялись рядом с нашим сараем, говорили:

«Черный котик! Хорошенький! Иди сюда, погладим!»

Я думал, что Черный котик — это и есть мое имя. Почему нет? Они звали — я откликался. Они иногда давали еду. Кусочек колбасы, рыбью голову, что-то непонятное, но вкусное из пакетиков. Я брал. Я был вежливым котом. И голодным.

Мы жили у моря. Наше жилье было под сараем, а может, под беседкой. Я так и не понял, как это называется. Но мы там сидели и ждали. Все время ждали. Ждали, когда придут люди и принесут еду.

Люди… Они такие большие и непонятные. Как горы, которые ходят. Они бывают добрые, а бывают страшные. Мама говорила: «Есть хорошие люди те, которые гладят и кормят. Но, есть плохие, которые не любят котов и кошек. Вон, посмотри на того мальчика, что бросил камень в дядю Бари. Таких надо бояться. Они могут убить».

Я запомнил. И боялся.

Дядя Бари потом долго лежал. Ему попало камнем в лапу, и он не мог ходить. Одна кошка принесла ему мышь, и он съел ее, бедный. Но такие страшные дни случались редко. Чаще всего люди приходили, чтобы нас покормить. Особенно тетечки. У нас было несколько знакомых тетечек, которые приносили консервы, косточки с мясом, иногда даже специальный корм из пакетиков.

Когда мы видели их, мы выбегали все разом и кричали:

— Кушать! Кушать! Хотим кушать!

Они смеялись, высыпали еду на землю и гладили нас. Это было приятно. Когда большая теплая рука гладит тебя по голове, по спине, чешет за ухом — это почти как мамин язычок, который тебя ласково вылизывает. Почти как счастье.

А потом мама исчезла.

Просто взяла и исчезла. И сестренка исчезла. И братик. Я остался один среди чужих котов. Мы жили вместе, но каждый сам по себе. Каждый думал только о еде. Где достать? Где поесть? Целыми днями мы только и делали, что ждали и смотрели на тропинку, откуда приходили люди.

Большой рыжий кот был у нас главным. Он никого не подпускал к еде, пока сам не наедался. Он бил нас лапой — сильно, когтями. Шипел: «Убирайтесь, это мое!» Но нам все равно что-то перепадало. Крохи, объедки. Но мы были рады и этому.

Я спал много. Когда спишь, не так хочется есть.

В тот день, который перевернул всю мою жизнь, мы сидели и ждали, как обычно. Я несколько раз выбегал на площадку перед морем, где гуляли люди. И вдруг я увидел их.

Ту самую парочку.

Я их хорошо запомнил. Особенно женщину. Она часто доставала из пакетиков что-то вкусное и кидала нам. Рядом с ней всегда был мужчина — большой, молчаливый. Еды он не давал, просто смотрел. Может, охранял ее? А может, просто смотрел. Но я чувствовал — он не злой.

Мы все обрадовались и побежали к ним. Но в этот раз они прошли мимо. Даже не посмотрели. Сели на скамейку лицом к морю, спиной к нам. И стали разговаривать.

Я обиделся. Честно. Прямо здесь, под скамейкой, я почувствовал, как в груди что-то сжалось. Они же хорошие. Почему не смотрят? Почему не гладят?

Они говорили на своем языке. Только и слышно было: «Бу-бу-бу… ка-тю…» Какие-то странные звуки. Я к тому времени уже знал несколько слов: «кис-кис», «кушать», «брысь». Но учить их язык я не собирался. Зачем коту человеческий язык? Мы и так друг друга понимаем. Или не понимаем?..

И тут мужчина достал кусок курицы.

У меня внутри что-то щелкнуло. Он отломил кусочек, положил в рот и так вкусно зачмокал, что я забыл обо всем на свете. И вдруг я сделал то, чего сам от себя не ожидал. Я разбежался — и прыгнул.

Прямо к нему на колени.

— Ох, ничего себе! — воскликнул мужчина. — Смотри, это же наш Сиях!

Я ничего не понял. Но слово «Сиях» застряло у меня в голове. Потом я узнал, что это значит «Черный». Но тогда я просто сидел и балдел от собственной смелости.

Мужчина стал меня гладить. И прямо тут же отломил кусочек курицы. Я проглотил его мгновенно. Голодный же был.

— Сияша, ты как сюда попал? — удивленно спросил он.

— Да, это наш Сиях! — всплеснула руками женщина. — Слушай, он что, прибежал за нами из дома? Но там же почти километр! Неужели он бежал за машиной? Красавец ты мой!

Она тоже стала меня гладить и подсовывать кусочки курицы.

И тут я совсем осмелел. Я понял, что они не обидят. Они накормят. Они согреют. Я замурчал. Это получилось само собой. У нас, у котов, мурчание — это не просто звук. Это способ сказать «спасибо». Это способ сказать «мне хорошо, и я хочу, чтобы тебе тоже было хорошо».

Они гладили меня, а я мурчал. Мурчал, как ненормальный. Мурчал всем телом, каждой шерстинкой.

И в какой-то момент я понял: я больше не хочу уходить. Ни за что. Никогда.

Я даже уснул у мужчины на коленях. Просто взял и уснул, свернувшись клубочком. Мне было тепло. Мне было спокойно. Впервые с тех пор, как исчезла мама.

— Не могу поверить, что он бежал за нами, — шептала женщина.

— Смотри, у него на пузике белая полоска. Точно Сиях! — улыбнулся мужчина.

— Проказник! Зачем ты убежал из дома? — причитала женщина, гладя меня по голове.

Я ничего не понимал, кроме одного: меня называют Сияхом. Может, это и есть мое имя?

— Ну что, пойдем домой? — спросила она.

Я по-прежнему сидел на руках у мужчины и мурчал. Мне было так хорошо, что я даже не заметил, как они поднялись и понесли меня с собой. Мне не было страшно. Совсем. Они были такие теплые, такие родные… Как мама.

Может, они и есть мои родители? А она, эта женщина, — моя мама?

Я мурчал и смотрел на нее. Я уже полюбил ее. Честно.

Мы сели в большую машину. Я перебрался к ней на руки. И тут стало страшно. Машина заурчала, затарахтела, задрожала — и поехала. Я вцепился когтями в ее куртку и замер.

— Сияша, убери коготочки, — ласково сказала она. — Не бойся, красавец. Мы едем домой.

Я пережил эти несколько минут, хотя было жутко. Но рядом с ней было не так страшно.

Мы подъехали к воротам. За ними стоял большой дом. Мы заехали во двор, и меня выпустили на траву. И тут я снова испугался. Новое место. Незнакомый двор. Цветы, кусты, высокий забор.

«Надо бежать», — подумал я.

И в эту секунду случилось то, от чего у меня шерсть встала дыбом.

Из-за угла выскочил кот.

Черный. Мне показалось, что огромный. Злой. Он встал передо мной, выгнул спину дугой и зашипел так, что у меня лапы подкосились.

— Ты кто такой?! — орал он на своем кошачьем. — Что сюда приперся?! Это мой дом! Пошел вон, пока цел!

Я не знал, что делать. Я сжался в комок и попятился к машине.

А мои новые люди — те, кого я уже почти назвал мамой и папой — переглянулись.

— Так это не Сияшка… — растерянно сказала женщина.

Мужчина посмотрел на меня, потом на черного кота, который все еще выгибал спину и плевался ядом.

— Вот это да… — протянул он. — Они как братья Гусаковы! Совсем одинаковые!

Я не знал, кто такие Гусаковы. Но я понял одно: меня сейчас могут прогнать. Могут вернуть обратно — под сарай, к морю, к вечному голоду и дракам за объедки.

— Ну и что делать будем? — спросил мужчина. — У нас и так пять котов…

Женщина посмотрела на меня. Долго. Внимательно. А потом улыбнулась.

— Значит, будет шесть. Не возвращать же его назад. Кошка сама решает, где ей жить.

Я выдохнул. Кажется, меня оставляют.

Я посмотрел на черного кота. Он оказывается был меньше меня. Я мог бы дать ему по морде, мог прогнать. Но я не стал. Я просто повернулся к нему спиной и залез под машину.

Пусть шипит. Мне все равно.

Я буду жить здесь. Я решил.

— Ну и как мы его назовем? — спросила мама.

— А давай тоже по-турецки, — засмеялся папа. — Сиях — значит Черный. А этот пусть будет Второй Сиях. Икинджи.

Он наклонился и позвал:

— Ики! Икинджи! Иди сюда, малыш!

Я понял. Это мое имя. Мне дали его мама и папа.

Я сидел под машиной и слушал, как черный кот все еще ходит вокруг и шипит. Но мне было уже все равно.

Потому что у меня теперь был дом. И имя.

И целая жизнь впереди

Глава вторая,

в которой я узнаю, как говорят коты

Знаете, люди думают, что мы, коты, только и умеем, что мяукать. Мяу да мяу. А на самом деле наш язык богаче, чем все человеческие слова вместе взятые. Просто люди не слышат. У них уши не так устроены.

Мы говорим хвостом. Мы говорим ушами. Мы говорим спиной, особенно когда выгибаем ее дугой — это такой крик, который слышно за километр, даже если ты молчишь. А еще мы говорим глазами. Вот смотришь на другого кота и посылаешь ему: «Ты мне нравишься, брат» или «Уйди, пока цел». И он всё понимает. Без единого звука.

Но иногда мы всё-таки мяукаем. Это для людей. Чтобы они догадались, что мы хотим есть, или что нам больно, или что мы их любим. Люди без мяу совсем ничего не понимают, бедные.

В те дни, когда я жил у моря, я быстро выучил главные кошачьи слова. Например, фырк с прищуром означал: «Отойди, дурак, это моя рыба». А если кот садился к тебе спиной и начинал нарочно не замечать — это значило: «Ты для меня пустое место, я выше этих разборок».

У нас, когда я жил у моря, был один старый кот по имени Тофик. Серый, с белыми усами и одним рваным ухом. Он мало с кем разговаривал, но все его уважали. Иногда он садился на пригорке, смотрел на море и молчал. И все понимали: Тофик думает о чем-то важном. Может, о том, как жить дальше. А может, просто о том, где взять еды.

Рыжий, который был нашим главным, звался Дым. Подходи к нему, только если хочешь получить по морде. Он сидел у самой миски, даже когда миска была пуста, и шипел на каждого, кто приближался.

— Моё, — говорил он одним движением усов. — Даже пустое — моё.

Мы обходили его стороной. Голод — это плохо, но лапа с когтями — еще хуже.

Однажды, когда одна из тетечек принесла нам целый пакет рыбы, Дым набросился на еду так, что от жадности стал заглатывать рыбу кусками. Я попытался стащить один, маленький кусочек, что упал в траву, но Дым заметил.

— А ты что это удумал, черный? — зашипел он, подходя ко мне.

Я весь сжался в комок. Я был маленький котенок меньше его, слабее. Я бы не смог драться с большим котом, да и не хотел я драться.

— Я просто… этот кусочек упал… — попытался объяснить я, прижимая уши.

— Всё, что упало, — моё. Всё, что лежит, — моё. Всё, что будет лежать, — тоже моё, — он выпустил когти и ударил меня по носу.

Я отскочил. В глазах защипало, из носа потекла кровь. Было больно и обидно.

И тут случилось неожиданное. Тофик, старый серый кот с рваным ухом, поднялся со своего места и медленно подошел к Дыму. Он не шипел, не выгибал спину. Он просто сел напротив и посмотрел на него.

И Дым… отступил.

— Ладно, — буркнул он, отворачиваясь. — Жри свой кусок.

Я не понял, что произошло. Я подобрал тот злополучный кусочек рыбы и съел его, глотая вместе с кровью из разбитого носа.

Потом, когда стемнело, я подошел к Тофику. Он сидел под кустом и смотрел на звезды.

— Спасибо, — сказал я тихо.

Он даже не повернул головы.

— Ты ничего не должен, — ответил он. — Просто запомни: страх — это хорошо. Страх спасает жизнь. Но если ты будешь бояться всегда, ты перестанешь быть котом.

Я долго думал над его словами. А потом мама исчезла. И брат с сестрой исчезли. И я остался один среди чужих.

Но это я уже рассказывал.

Глава третья,

в которой я встречаю того, кто похож на меня

После того как папа назвал меня Икинджи, а мама погладила и ушла в дом, я еще долго сидел под машиной. Черный кот, которого они называли Сияхом, не унимался. Он ходил вокруг, шипел, фыркал, выгибал спину так, что шерсть вставала дыбом.

— Ты слышишь меня, нахал?! — орал он. — Это моя территория! Моя миска! Мои люди! Убирайся, пока я не превратил тебя в половичок!

Я молчал. Я просто сидел и смотрел на него сквозь колесо машины.

Он был похож на меня. Прямо как отражение в луже. Черный, с белой полоской на пузике, с такими же зелеными глазами. Только чуть крупнее, чуть наглее, чуть увереннее в себе.

— Эй, ты чего молчишь? — не унимался он. — Язык проглотил? Или ты вообще разговаривать не умеешь, деревенщина?

— Умею, — ответил я тихо. — Просто не хочу с тобой драться.

Он замер. Потом наклонил голову и посмотрел на меня с подозрением.

— Чего-чего? Не хочешь драться? Ты что, больной?

— Нет. Я просто устал. Я приехал с ними… с нашими людьми… Я голодный. И я хочу здесь жить.

Сиях моргнул. Потом сел на траву и почесал задней лапой за ухом.

— Слушай, — сказал он уже спокойнее. — Ты хоть понимаешь, что это мой дом? Моя еда? Мои игрушки! Мои подоконники!

— Я не претендую на твои подоконники, — вздохнул я. — Мне просто нужно место. Теплое. Где не бьют лапой за кусок рыбы.

Сиях задумался. Он смотрел на меня, а я смотрел на него. И вдруг я заметил в его глазах что-то знакомое. Что-то такое, что было у меня самого, когда я смотрел на свое отражение.

— Ты тоже… один? — спросил я. Он фыркнул.

— Я не один. У меня есть люди. Целых два человека. И еще четыре кота.

— Я не про то. Я про другое. Ты был один… до того, как попал сюда?

Сиях отвернулся. Он долго молчал, а потом тихо сказал:

— Меня нашли в коробке. Маленьким. Под дождем. Я думал, что умру. А они пришли и забрали меня.

Я ничего не ответил. Я просто вышел из-под машины и сел рядом с ним. Не слишком близко, но и не слишком далеко.

Он покосился на меня, но ничего не сказал.

Так мы и сидели. Два черных кота. Два похожих друг на друга существа. Один — хозяин дома. Другой — пришелец, который просто хотел тепла.

А потом случилось то, чего я никак не ожидал.

Из кустов вылетела бабочка.

Большая, желтая, с черными пятнами на крыльях. Она порхала прямо перед нами, то подлетая, то отдаляясь, словно дразнила.

Сиях дернул ухом. Я дернул хвостом.

И в одно мгновение мы оба сорвались с места.

Мы бежали за бабочкой через весь сад. Я забыл про страх, про усталость, про то, что меня только что хотели прогнать. Я просто бежал, чувствуя, как ветер свистит в ушах, как трава щекочет живот, как сердце колотится от восторга.

Сиях бежал рядом. Иногда он обгонял меня, иногда я вырывался вперед. Мы прыгали, кувыркались, сталкивались лбами, снова вскакивали и неслись дальше.

Бабочка улетела. Уселась на ветку высоко-высоко, где мы не могли до нее достать.

Мы остановились, тяжело дыша, и посмотрели друг на друга.

И вдруг Сиях… засмеялся. По-кошачьи, конечно. Усами, ушами, кончиком хвоста.

— Ты ничего так бегаешь, — сказал он. — Для деревенщины.

— Ты тоже, — ответил я. — Для домашнего.

Он толкнул меня лапой в бок. Не сильно, по-дружески.

— Слушай, Ики… Можно я буду звать тебя Ики? — спросил он.

Я кивнул.

— Ладно, Ики. Давай так. Ты будешь жить здесь. Но запомни: моя миска — моя. Мои подоконники — мои. Мои люди — мои, — он поправился. — Наши люди. Договорились?

— Договорились.

И мы снова побежали. Теперь уже вместе. Вдоль забора, мимо цветочных клумб, мимо деревянной беседки, мимо старого дуба, где любили сидеть другие коты.

Мы влетели в самую гущу кустов, запутались в ветках, вывалились обратно и долго катались по траве, кусая друг друга за уши, не выпуская когтей.

Где-то на крыльце стояла мама и смеялась.

— Смотри, — сказала она папе. — Они подружились.

— Похоже на то, — улыбнулся папа.

А мы носились по саду, два черных кота, два брата, которые только что нашли друг друга.

Вечером мы лежали на теплых досках веранды, прижавшись друг к другу спинами. Сиях мурчал. Я мурчал. Где-то в доме гремели тарелками, пахло чем-то вкусным.

— Ики, — сонно сказал Сиях.

— М?

— Ты останешься?

— Ага.

— Навсегда?

Я подумал. Вспомнил сарай у моря. Вспомнил Дыма, который бил лапой по морде. Вспомнил голодные дни, когда приходилось ждать и ждать, пока кто-нибудь придет и бросит объедок.

— Навсегда, — ответил я.

И уснул.

Сон был теплым и спокойным. Впервые за долгое время мне ничего не снилось.

А наутро мы с Сияхом снова носились по саду. Теперь уже не за бабочкой — за птичкой, которая глупая, села на нижнюю ветку.

Птичка улетела. Но это было неважно.

Важно было то, что я больше не один.

Глава четвертая,

в которой я понимаю, что попал в большое кошачье семейство

Утром я проснулся от того, что кто-то дышал мне прямо в ухо. Я открыл глаза и чуть не подпрыгнул — надо мной нависала морда. Серая, пушистая, с огромными зелеными глазами, которые смотрели на меня с нескрываемым любопытством.

— Ты кто? — спросила морда.

Я завертел головой. Сиях, который ночью прижимался ко мне спиной, куда-то исчез. Я лежал один на веранде, а надо мной склонилась незнакомая кошка.

— Я… Ики, — промямлил я, пытаясь сообразить, не грозит ли мне опасность. — Икинджи. Меня вчера принесли.

— Знаю, — кошка моргнула. — Я слышала. Ты тот, кого перепутали с Сияхом. Забавно.

Она говорила спокойно, без угрозы. Я немного расслабился и сел, отряхиваясь.

— А ты кто?

— Я Сита, — ответила она и грациозно уселась рядом, обернув хвост вокруг лап. — Я сестра Сияха. Мы из одного помета. Только я в маму пошла — серая, а он в папу — черный, как головешка.

Я присмотрелся. Она действительно была красивая. Серебристо-дымчатая, с белыми носочками на передних лапах и такими же белыми кончиками ушей. Глаза — ярко-зеленые, чуть раскосые. И вся такая… аккуратная. Будто каждую шерстинку специально уложили.

— Ты давно здесь живешь? — спросил я, не зная, о чем еще говорить.

— Всю жизнь, — пожала плечами Сита. — Мы с Сияхом родились здесь, в этом доме. Наша мама была местной королевой, но она уже старенькая и живет теперь где-то в лесу, а может вообще умерла.

— А еще кто-то есть? — спросил я, хотя уже догадывался, что знакомство только начинается.

Сита усмехнулась. По-кошачьи, кончиками усов.

— Еще есть двое. Старики. Пошли, познакомлю. Только учти, они… специфические.

Она встала и, не оглядываясь, пошла через сад к дому. Я потрусил следом, стараясь не отставать и одновременно оглядываться по сторонам. Сад при свете дня оказался огромным. Тут были кусты, деревья, какие-то цветочные клумбы, а в углу даже небольшой прудик, над которым летали стрекозы.

Мы обогнули дом и вышли к заднему крыльцу. Там, на старых деревянных ступеньках, грелись на солнце два кота.

Один был черный. Совершенно седой, с белой мордой и мутными глазами. Он лежал, развалившись на всю ступеньку, и, кажется, спал. Или делал вид, что спит. Или ему было просто все равно.

Рядом с ним сидел второй. Вот это был кот! Огромный, пушистый, с рыже-полосатой шубой и мощными лапами. Он сидел неподвижно, повернув голову в нашу сторону, но его глаза… Они смотрели куда-то мимо. Сквозь.

— Это Блэк, — Сита кивнула на черного старика. — Он старше всех нас вместе взятых. Ему, кажется, уже лет пятнадцать, а может, и все двадцать. Он почти ничего не видит и не слышит, и ему на всё наплевать. Можешь даже не здороваться — он не ответит. Старый черный кот даже ухом не повел. Он просто лежал, жмурясь на солнце, и, кажется, видел какие-то свои, старческие сны.