Это весна, Маугли!

Катя пришла вовремя. Села напротив, посмотрела на меня так, как обычно смотрят на людей, которым сейчас станет плохо.

— Нам надо расстаться.

— Подожди… в смысле? Ты же сама вчера…

— Вот именно, — перебила она. — Я наконец точно поняла, что не хочу за тебя замуж.

Я кивнул, как будто это входило в программу дня. Вокруг смеялись люди, кто-то фотографировал латте, официантка сияла, как будто у неё личное лето внутри.

Я вышел на улицу и побрёл куда глаза глядят. Глаза, кстати, глядели плохо: было слишком ярко.

«Ну конечно, — думал я. — Самое время. Идеальная погода, чтобы тебя бросили. Почему людей не бросают в дождь? Это было бы честнее. Когда вокруг серо, хотя бы никто не притворяется, что всё хорошо. А тут… как будто весь мир решил показать, как надо жить, пока ты разваливаешься».

Я шёл и старательно делал вид, что всё нормально.

Остановился у перехода. Стоял на зелёный и не двигался. Просто смотрел, как люди идут вперёд, будто у них есть чёткий план, куда и зачем.

В этот момент стало по-настоящему больно. Не столько от слов Кати, сколько от того, что жизнь продолжалась без моего в ней участия.

И тут начался дождь.

Сначала нерешительно, потом как следует. Люди зашевелились, побежали, спрятались под козырьки. Город наконец перестал быть идеальным.

Я остался стоять.

Капли стекали по лицу, и это впервые за весь день выглядело уместно.

«Ну вот, — подумал я. — Теперь хотя бы честно. Небо тоже не в настроении. И вообще, если подумать, ясная погода — это переоценённая штука. Слишком много требований: будь счастлив, улыбайся, живи свою лучшую жизнь. А дождь… дождь ничего от тебя не хочет. Просто идёт».

Телефон завибрировал. Катя.

«Спасибо за всё. Если что, звони».

«Странно, — подумал я. — Когда всё было идеально — было больно. А сейчас всё равно».

Посмотрел на экран, усмехнулся. Удалил сообщение и пошёл дальше.

Досчитай до семи

— Марк, поднимись на чердак и посмотри, нет ли там старой коробки с инструментами, — попросила бабушка. — Она где-то у окна, деду понадобилась. Только ничего лишнего там не трогай.

— Конечно, — отозвался Марк тем тоном, которым обычно говорят: «ладно, сейчас быстро сделаю и забуду».

— Я с тобой, — попросилась его младшая сестра Кира. — Мне одной в доме скучно.

— Думаю, там нет ничего интересного, только пыль и гвозди, — бросил он. — Ну ладно, идём.

Дети обошли дом и поднялись наверх. Марк толкнул дверь. Она поддалась не сразу, глухо скрипнула и открылась. На детей сверху посыпалась пыль.

— Отлично, — пробормотал Марк.

Чердак выглядел как обычно: коробки вдоль стен, старые вещи, перевязанные верёвками, сломанный стул и узкое окно, через которое свет падал так, будто не хотел попадать в углы.

— А где тут свет? — спросила Кира.

— Там, — коротко ответил Марк и пошёл вперёд.

У окна он почти сразу нашёл нужный ящик — обычный, деревянный, с потёртой крышкой, на которой чёрным маркером было выведено «Инструменты».

— Нашёл, — бросил Марк и уже наклонился, чтобы сдвинуть его, но тут заметил какой-то предмет в дальнем углу, прикрытый тряпками. Он подошёл, свернул их. Под ними стояла шкатулка. Старинная, из тёмного дерева, со стёртыми краями, металлическими уголками с узором и замком без ключа.

— Бабушка сказала ничего не трогать, — тихо напомнила Кира.

Марк даже не обернулся. Взял шкатулку в руки, потряс, потом нажал на металлический угол.

Щёлк.

«Первый», — прозвучало в комнате.

Кира вздрогнула и потянула брата за руку.

— Пошли отсюда.

Марк не сдвинулся.

— Это просто механизм, — упрямо сказал он и нажал снова.

Щёлк.

«Второй».

— Марк, хватит.

Он не ответил.

Щёлк.

«Третий».

На секунду стало тише. Кира оглянулась на лестницу.

— Я серьёзно, пошли.

Марк будто не слышал.

Щёлк.

«Четвёртый».

Ничего не произошло. И это оказалось хуже всего.

Пятый раз он нажал уже быстрее.

Щёлк.

«Пятый».

Стало ощущаться, что в комнате есть ещё кто-то. Кира отступила.

Щёлк.

«Шестой».

Где-то в стене что-то скрипнуло. Кира уже почти не отходила от выхода.

— Марк, пожалуйста.

Он замер на секунду. И всё равно нажал.

Щёлк.

«Седьмой».

Сначала ничего не произошло. Потом откуда-то, очень тихо, заиграла мелодия. Знакомая. Слишком знакомая, и раздалось:

Спят… забытые игрушки… Тсс… тебя уже нашли…

Кира резко сжала руку брата. Свет мигнул, потом ещё раз — уже сильнее. Где-то рядом с глухим стуком упало что-то тяжёлое. Пол под ногами дрогнул. Потом ещё раз. И вдруг пошёл ходуном.

Марк резко подскочил к Кире.

— Бежим!

Они рванули к лестнице, едва не столкнувшись, и почти скатились вниз. Остановились внизу, тяжело дыша.

— Ящик, — вдруг напомнила Кира. — Мы не взяли коробку.

Марк посмотрел наверх, потом на лестницу.

— Не, — сказал он. — Я больше туда не вернусь.

Они зашли на кухню. Бабушка обернулась и сразу посмотрела на них внимательнее, чем обычно.

— А ящик? — спросила она.

Кира заговорила первой:

— Я ему говорила не трогать… там шкатулка… она щёлкает… и потом всё начало трястись…

Марк перебил:

— Бабушка, что это за шкатулка?

Бабушка некоторое время молчала, потом произнесла спокойно:

— Дед принёс её давно. Тогда мы не знали, что она делает. Он подумал, что это шкатулка с хитрым замком и начал нажимать, чтобы открыть. Когда она досчитала до семи, в доме сразу погас свет, что-то тяжёлое упало сверху, а ночью по чердаку кто-то ходил.

Кира тихо спросила:

— Кто?

— А кто ж его знает.

Бабушка помедлила.

— После этого мы пытались шкатулку выбросить, но она всегда возвращалась. Тогда и отнесли на чердак, в дальний угол, и прикрыли тряпками.

Марк нахмурился:

— А почему ты нам раньше ничего не рассказывала?

Бабушка обняла внуков.

— Не хотела вас пугать. Да и забыла, какие вы у меня любопытные. Ну ладно, мои хорошие. Мойте руки, давайте обедать.

Сидя за столом, Марк наклонился к Кире и прошептал:

— Надо обязательно выяснить, что это за шкатулка.

В этот момент наверху скрипнула доска..

Познакомиться с творчеством автора можно,

набрав ник в соцсетях: @olga_brigit

Вахова Вера

«Веруня»

В Италии в лицее меня звали просто «проф», сокращенно от «професоресса».

Да и фамилию мою итальянизировали:

проф ВакОва вместо ВАхова, нет у них звука «Х». Чехов у них звучит как «Чеков».

Иногда коллега, изучавшая когда-то русский язык, называла меня «Верушка», звучало как «старушка», приходилось терпеть эту супер любезность.

Другие коллеги называли Вэра, «е» у них произносится как «э», а студенты между собой меня называли просто «Бэпа», прочитав моё русское имя «Вера» на итальянский манер, тоже было прикольно.