Полная версия
Непрощённый Ватиканом
Альберт Лашёв
Непрощённый Ватиканом
Непрощённый Ватиканом
Следственная биография Гийома де Ногаре
Цикл «Рождённые в матрице. След»
Альберт Лашев
Цикл «Рождённые в матрице. След» — серия «Величайшая подмена»
* * *
ВВЕДЕНИЕ
Эта книга входит в цикл «Рождённые в матрице. След» и стоит в серии сразу за «Старшей дочерью». Соседство прямое, а не случайное: там я разбирал систему — здесь разбираю человека, который первым нанёс ей осмысленный удар.
«Старшая дочь» показала, как устроена власть над Францией: правят не папы и не короли — за тиарами и коронами стоит машина, которая раздаёт имена и легитимность, назначает святых и еретиков, венчает и стирает. Мы прошли её работу по векам — от Ананьи до башни Тампля — и увидели: папы сменяются, династии гаснут, машина остаётся. Идя той дорогой, я споткнулся об одного человека; почему именно о него — сказано в предисловии.
Читателю «Старшей дочери» я обязан ещё одним словом. Там я предъявил опись аномалий этой судьбы и оставил открытым вопрос: кто вёл Гийома де Ногаре, чья рука стирала клеймо на каждой его ступени. Эта книга — ответ следствия, спустившегося внутрь: я искал ведущую руку, а нашёл конструктора. Обе оптики останутся перед тобой — взгляд с доски там, взгляд изнутри человека здесь; сложить их предстоит тебе.
И сразу о том, почему это книга, а не эссе, которым работа начиналась. Я собирался написать портрет: человек, шрам, метод — страниц сорок. Но каждый поднятый документ вытягивал за собой два следующих, и на третьем месяце стало ясно: за этим человеком стоит не только машина, которую он разбирал, — за ним стоит второй человек, король. Одного жизнеописания не хватило; понадобилось следствие — с версиями, чашами весов и уликами против самих себя. Жанр у этой книги поэтому такой: следственная биография.
Тезис её укладывается в четыре слова. Гийом де Ногаре — первый в документированной истории Запада целенаправленный, осмысленный, грамотный и хладнокровный удар по самой системе: не по папе-человеку и не ради короля-человека, а по механизму, который стоит за обоими и обоих производит. Это не эпитеты, а обвинительное заключение, и книга докажет каждое слово. Целенаправленный: десять лет он стоял в засаде, в единственной точке, куда корона обязана была прийти, — и она пришла. Осмысленный: он действовал не по приказу и не за жалованье — «сам от себя», по суду, который носил в себе; у его войны было имя, и он написал это имя двенадцать раз. Грамотный: он не поднял ни меча, ни знамени — он взял её собственное оружие: её право, её статью, её опросный лист, её Писание — и развернул остриём вверх. Хладнокровный: за целую жизнь — ни одного лишнего жеста; враги, собравшие против него всё, не собрали ни единой его ошибки.
Дальше — то, что читателю нужно знать с первой страницы. Книгу ведут две красные линии, и обе идут до последнего абзаца.
Первая — кровь. Лораге, костры, регистры инквизиции, статья о происхождении, поражённый род, свой Христос, дерево на печати. Это линия того, откуда взялся человек, способный на такое: не мститель с ножом, а юрист со шрамом вместо убеждения.
Вторая вспыхивает в тот день, когда судья-маж из Бокера поступает на королевскую службу, и я называю её вслух: союз без договора. Король знал о своём юристе всё — и взял его именно за метку: меченому некуда уйти, его нельзя перекупить, его рвение не надо оплачивать. Из этого союза выросли обе папские смерти нашего дела, изъятие бумаг в день похорон и семь столетий молчания. Скажу сразу и повторю в своём месте: сговора в бумагах нет, и я не стану делать вид, что нашёл его. Доказывается другое — конструкция, при которой сговор не требуется: королю довольно было не задавать вопросов, юристу — остаться незаменимым.
О приоритете скажу коротко и проверяемо. Биографии этому человеку не посвящено с конца девятнадцатого века — это констатация свежайшей академической печати, а не моё самомнение; по-русски о нём книги не было вовсе. Кирпичи, из которых сложено следствие, чужие, и каждый назван по имени: регистры инквизиции, поднятые Ивом Досса; семейный архив, разобранный Луи Тома; буллы, изданные Куртом Шмидтом; рабочие досье, описанные Себастьяном Надирасом; колонка хроники Вентуры, добытая для этой книги из мюнхенского скана рукой автора. Кладка — наша: конструкцию союза, две смерти как две конверсии и двойной мотив стирания в известной мне литературе не строил никто.
Теперь договор с тобой, читатель, — правила, по которым эту книгу можно проверять, а не принимать на веру. Всякое утверждение помечено: [Д] — документ, [Р] — реконструкция, [ПК] — предание, к которому следует относиться с осторожностью. Слабые места своих версий я называю раньше критиков и честные альтернативы кладу первыми, с именами свидетелей. Там, где следствие упёрлось в стену — а оно упирается не раз, — я говорю об этом прямо и оставляю проверку тебе или тем, кто придёт после: у нескольких наших версий есть конкретный адрес проверки, и он указан.
И обещание финала, чтобы ты знал, к чему идёшь. В конце книги ты узнаешь, почему у первого юриста Франции нет могилы; почему его личный архив изъяли в день смерти и почему это единственный такой случай за всё Средневековье; почему из всех, кого Церковь не простила за тысячу лет, его одного не проклинают, а стирают; и что означает пятая подпись под этим делом — единственная, которую поставил не он.
Эта книга — не памятник и не реабилитация. Это следствие. И это возвращение инструкции в обращение.
Прочти её. Система прочла давно.
* * *
ПРЕДИСЛОВИЕ. Почему я споткнулся о него
Я не выбирал Гийома де Ногаре. Я шёл через французскую историю по следу системы — и споткнулся о цифру: семь столетий непрощения.
Работая над «Старшей дочерью», я привык видеть, как контора умеет мириться. Она прощала вешателей, воров, клятвопреступников и собственных палачей. Ангеррана де Мариньи, повешенного на Монфоконе по обвинению в колдовстве, реабилитировали через два года: тело сняли с цепей, похоронили с честью, имущество вернули семье. Пьера Флота, посмертно казнённого папской буллой как «злодейнейшего из смертных», простили через полтора года — вместе с потомством до четвёртого колена. Кардиналов Колонна, отворивших ворота в Ананьи, восстановили в санах. Скьярру Колонна, которому хроники приписывают готовность прикончить папу прямо в спальне, простили — и он дожил до того, чтобы своими руками короновать в Риме императора.
А человека, который эту операцию задумал и провёл, не простили никогда. У него нет могилы. Нет надгробной надписи. В двухтысячном году его имя не позволили написать на стене библиотеки в университете, где он преподавал право.
Аномалия — маркер для следователя. Там, где система семь веков ведёт себя странно, надо остановиться и спросить: что именно она защищает. Я остановился.
А дальше выяснилось, почему мимо пройти нельзя. Этот человек — весь метод моих книг, живший за семь столетий до них. Мы вскрываем подмену — он был мастером подмены и бил контору подмен её же искусством. Мы строим доказательство на том, что вынужден признать противник, — он строил обвинение папе из папского же формуляра. Мы ищем подлинного Христа под чужим титулом — он, если наше следствие право, всю жизнь воевал за своего Христа словами римского, и Рим так и не расслышал. Он первым показал на документах то, что эта серия показывает на истории: статья режет в обе стороны, и Книга выше конторы.
Я узнал в нём не единомышленника. Предшественника — по почерку.
И последнее. Цикл называется «След», а след есть то, что система не сумела стереть. Ногаре стирали семьсот лет: без могилы, без имени, с пощёчиной вместо биографии. И не стёрли — в двухтысячном году, чтобы отказать мёртвому юристу в табличке на стене, конторе пришлось снова открыть рот и произнести повод вслух. Человек, которого приходится продолжать стирать через семь столетий, не стёрт.
Это и есть след. По нему я и пошёл.
Лица этого человека не сохранилось: ни портрета, ни надгробия, ни витража — система стёрла и его. Вот всё видимое, что осталось: герб с его печати. В золотом поле — ореховое дерево, вырванное с корнями. Живое целиком — и не касающееся земли.
Дерево, которое живёт не от земли. Что это значит — расскажет вся книга.
* * *
ЗАЧИН. Ночь на горе
Второе марта 1244 года. Монсегюр — крепость на скальном зубе высотою в тысячу двести метров в предгорьях Пиренеев, последнее убежище катарской церкви, — сдаётся после десяти месяцев осады. Условия обычные для той войны: гарнизону — жизнь и прощение, тем, кто отречётся, — покаяние, тем, кто не отречётся, — костёр. И странная уступка победителей: пятнадцать дней перемирия перед сдачей [Д — по хронике Гийома де Пюилорана и материалам инквизиции]. Зачем осаждающим, продержавшимся зиму на голых скалах, дарить осаждённым две недели, никто внятно не объяснил ни тогда, ни теперь.
Шестнадцатое марта, срок вышел. С горы выводят тех, кто не отрёкся, — по разным подсчётам от двухсот до двухсот двадцати человек: Совершенных и Совершенных женщин — духовенство катарской церкви, — а с ними больше двадцати мужчин и женщин из гарнизона, которые в эти пятнадцать дней сами попросили возложения рук, то есть добровольно перешли в число обречённых, зная, куда их выведут [Д — показания гарнизонных на допросах инквизиции]. Их не сжигают по одному на площади; их загоняют в частокол у подножия и поджигают целиком. Место и по сей день зовётся по-окситански Prat dels Cramats — Луг сожжённых.
А в ночь перед этим — то, ради чего написан этот зачин. По западному склону, по верёвкам, с горы спускаются четверо. Гарнизонный сержант Имбер де Салас, допрошенный инквизицией позже, назовёт их по именам — Амьель Экар, его товарищ Юго и с ними ещё двое — и объяснит цель побега без пафоса, по-деловому: чтобы церковь их веры не лишилась того, что было укрыто [Д — показания в инквизиционных регистрах; точный локус в аппарате].
Легенда, выросшая из этой строки, известна всякому: «сокровище Монсегюра», золото, чаша, реликвия — семьсот лет искатели копают склон. Скажу первым, раньше критика: денежная часть ушла с горы раньше, в январе, и об этом тоже есть показания — вынесли двое, и вынесли, судя по всему, монету и ценности на содержание уцелевших [Д]. Значит, четверым в последнюю ночь оставалось нести не золото: золото было в дороге два месяца.
Что же они вынесли? Ответ этой книги — на её последней странице, и он не про клад.
Заметь пока одно. Через одиннадцать лет, в 1255 году, падёт последняя катарская крепость Керибюс — и примерно в этот же год, в двадцати верстах от Монсегюра, в лорагской деревне Сен-Феликс, родится мальчик, чьей семьи мы больше не найдём ни в одном семейном архиве: род вычистит своё происхождение до последнего листа. Его дед, если следствие право, служил той самой церкви, что горела в частоколе, — служил Совершенным, министром, и умер в бегах. Отец, по свидетельствам врагов, взошёл на костёр.
Мальчика вырастят монахи ордена, которому Рим доверил инквизицию. Он выучит их язык, их право и их Книгу. Через шестьдесят лет он войдёт в спальню римского папы, объявит его еретиком и возьмёт под стражу — а ещё через год напишет, что Бог рассудил.
Его звали Гийом де Ногаре. Это книга о том, что он вынес с горы.
* * *
СЛОЙ
I
. ШРАМ
Глава первая. Ананьи: свидетельство о рождении
Седьмого сентября 1303 года, на рассвете, в спальне папского дворца стоит человек из Лоража — маленькой земли пшеничных холмов между Тулузой и Каркассоном.
Место, где он стоит, стоит того, чтобы его увидеть. Ананьи — не Франция: это городок в Италии, в Лацио, на скалистом гребне в шестидесяти верстах к юго-востоку от Рима, старинное летнее убежище папского двора. Узкие улицы, тёплый камень, вид на долину до самых гор. И — вот первая деталь, от которой у следователя щемит: Ананьи был родным городом захваченного папы. Бенедетто Каэтани, взошедший на престол под именем Бонифация VIII, родился здесь, здесь его род был первым, здесь он выстроил себе дворец. Человека, привыкшего повелевать христианским миром, взяли под стражу в его собственном доме, на его собственной улице, среди его собственных сограждан.
Взяли по всем правилам операции. Ворота города ночью открыли изнутри — свои, из тех горожан, кому Каэтани встал поперёк горла; ночная стража была сведена к горстке; дворец окружён и взломан [Д]. Через три дня Ананьи опомнится и отобьёт своего папу у отряда — но не спасёт: месяц с небольшим спустя, одиннадцатого октября, Бонифаций VIII умрёт в Риме [Д].
История назвала это «пощёчиной Ананьи». Скажу сразу, раньше любого критика: пощёчины, всего вероятнее, не было — удара по лицу не знает ни один современник событий, он всплывает в пересказах много позже. Захват стоит на документах; пощёчина — предание [ПК]. Мы ещё вернёмся к тому, почему именно эту версию контора выберет своим официальным поводом семь столетий спустя.
А вот слова в той спальне — были, и о них мы знаем больше, чем знала наука девятнадцатого века. Их удержали шесть перьев, и все шесть — враждебные нашему герою. Разберём каждое по отдельности, потому что в следствии свидетель весит не тем, что сказал, а тем, кто он и почему заговорил.
Первый — Джованни Виллани, флорентиец, автор «Новой хроники», главного итальянского исторического свода той эпохи. В его рассказе папа, отказываясь отречься, бросает захватчикам, что готов быть осуждён и низложен патаренами — то есть катарами, как звали их в Италии. А хронист тут же объясняет читателю смысл этой колкости: у человека, стоящего перед папой, отец и мать были сожжены как патарены [Д — Новая хроника, кн. II, гл. 80]. Речь, подчеркну, о родителях Ногаре, а не папы: Бонифаций — Бенедетто Каэтани, сын знатного и правоверного рода этого самого города. Смысл фразы, брошенной в спальне, таков: меня низлагает сын сожжённых еретиков. И заметь, откуда у флорентийца сведения: в 1300–1308 годах Виллани служит в компании Перуцци — банковском доме с лучшей осведомительной сетью Европы: их приказчики сидели во всех столицах и при всех дворах [Д]. Капитал в те годы держал стремя королям — и держал перо.
Второй — Эберхард, хронист из Регенсбурга: немец, писавший на другом конце континента, имени Ногаре не знающий вовсе, — и потому свидетель независимый. У него сцена звучит диалогом, и роли надо назвать прямо. Захватчики говорят пленнику: «Ты, гнуснейший еретик, ныне ты в нашей власти…» — ведь ересь и была официальным обвинением, которое Ногаре предъявил папе полугодом раньше в Лувре. И папа отвечает: «Я не еретик, но отец твой был еретиком и, как известно, за ересь осуждён» [Д — MGH SS XVII, 599]. Обвинение летит в понтифика — ответ бьёт в кровь обвинителя.
Третий — безымянный хронист Орвието, умбрийского города по соседству; по оценке науки — один из лучше всего осведомлённых источников об Ананьи вообще. У него коротко: «отец его, как говорят, был еретиком» [Д].
Четвёртый — Гульельмо Вентура, торговец пряностями и городской летописец Асти, пьемонтского городка на дороге из Италии во Францию. Он говорит об этом мимоходом и по совсем другому поводу — объясняя, отчего погиб орден тамплиеров: отца его, как еретика, сожгли [Д — Муратори, RIS XI, col. 193]. Свидетель, дающий ту же деталь в другом деле, дороже свидетеля, отвечающего на прямой вопрос.
Пятый — официальный документ. Апрель 1313 года: Людовик Неверский, наследник графства Фландрского, подаёт папе и императору протест против французского канцлера — и вписывает туда чёрным по латыни: «отца самого Гийома и некоторых его кровных предков, как говорят, осуждённых за ересь, по заслугам сожгли огнём» [Д — Cod. dipl. Flandriae II, 223]. Не хроника — дипломатическая бумага, поданная монархам.
Шестой — продолжатель хроники Гийома де Нанжи, официального сен-денийского летописания французской короны. Он глух о колене и осторожен в словах, но фиксирует главное: на посмертном процессе над памятью Бонифация защитники папы обрушивали на персону обвинителя «многое тяжкое и чудовищное» [Д].
Шесть перьев, три страны, четыре разных повода заговорить — и ни одно не писало нашему герою в угоду.
Теперь посмотри на расхождения, потому что в них-то и сила показаний. У Виллани горят отец и мать; у двоих — только отец; официальный протест прибавляет предков во множественном числе; шестой не называет колена совсем. Свидетели делят детали — и держат единое ядро: род горел за ересь, и горел отец. Так выглядит почерк подлинного события. Слово в слово, гладко, без сучка совпадают только заученные легенды; живое событие всегда доходит до нас с разбросом в подробностях.
И здесь я обязан показать место, где наука однажды оступилась, — до того, как это сделает критик. Привычный читателю «сожжённый дед Ногаре», кочующий по книгам двести лет, родился из перевода. Место Виллани веками знали не в итальянском подлиннике, а в латинском пересказе Антонина Флорентийского, где «отец и мать» переданы словом progenitores — «предки»; из «предков» учёный семнадцатого века сделал «деда», а Эрнест Ренан повторил это уже как установленный факт. Всю цепочку вскрыл немецкий историк Роберт Хольцманн в 1898 году, вернувшись к оригиналу [Д — Хольцманн, с. 9, прим. 2]. Мы делаем следующий шаг вместе с ним: в первичном слое стоит отец. Дед при этом не исчезает — «кровные предки» протеста 1313 года держат старшие колена, а южные регистры скажут о деде своё, и очень скоро; но каждое колено должно встать на своё честное место.
По правилам следствия сказанное в той спальне решает всё, и вот почему. Дружественный свидетель может польстить; враждебный удостоверяет против собственной воли. Кровь Гийома де Ногаре засвидетельствована не его роднёй и не его партией — самим противником, в час высшего накала, при свидетелях. Папа не оскорбил безродного чиновника наугад: он опознал его. Перед ним стоял наследник костра, и он назвал его по крови вслух.
Вот подлинное свидетельство о рождении нашего героя — выданное врагом в день захвата.
Церковная летопись удержала ту же подоплёку — правда, через тот самый неверный перевод: Одорико Райнальди внёс место Антонина в свои церковные анналы под 1303 годом [Д]. Наука двадцатого века пошла глубже хроник — в южные бумаги: французский архивист Ив Досса, поднявший инквизиционные регистры Лоража, нашёл в них катарского служителя по имени Раймон де Ногаре и счёл тождество с дедом обоснованным; его находку мы разложим на столе в следующей главе (Annales du Midi, т. 53, 1941, с. 391–402). Осторожнее судит Жан Фавье, крупнейший знаток эпохи Филиппа Красивого: он держит происхождение под вопросом. Обе оценки я называю сам [Д/Р — граница показана].
А когда шесть лет спустя корона запустит посмертный суд над самим Бонифацием, кровь снова ляжет на стол — уже с другой стороны доски: свидетелей в Авиньоне подберут так гладко, что показания окажутся схожи между собой, будто сговорены [Д]. Происхождение Ногаре не было тайной следствия. Оно было оружием — и обе стороны держали его заряженным.
И последняя улика этой главы — из его собственного молчания. За всю жизнь, при невероятной дерзости своих оправданий по всем прочим пунктам — а он оправдывался письменно двенадцать раз, — обвинение рода в ереси Гийом де Ногаре не опроверг ни разу [Д — Досса]. Единственный отклик за весь конфликт — уклончивая фраза его соратника Гийома де Плезиана от четырнадцатого июня 1303 года, несущая, по слову медиевиста Шарля-Виктора Ланглуа, «фабричную марку» самого Ногаре: Бонифаций-де «всех французов зовёт патаренами — такова манера еретиков, когда вы слишком правоверны, чтобы разделять их заблуждения». «Жалкая защита, — сухо замечает Досса, — и она не повторится» [Д].
Юрист, отвечавший на всякое слово, на это молчал сорок лет. В нашем ремесле молчание подсудимого по единственному пункту — показание.
Границу проведу сам, чтобы её не проводили за меня. Что род Ногаре горел за ересь — документ, писанный рукою врагов [Д — шесть перьев]. Кто именно взошёл на костёр — отец ли живьём, дед ли посмертно, костями, — свидетели делят; и этот делёж мы разложим в следующей главе вместе с регистрами, которые поднял Досса. «Нет возможности доказать сейчас» не значит «не было» — но здесь возможность есть, и мы ею воспользуемся.
Дом, который горел, ждёт нас.
Глава вторая. Дом, который горел
Отступим на поколение назад — к источнику шрама. И начнём с того, чем этот род был до костра, потому что почти всё, что о нём пишут, начинается с пепла, а надо начинать с присяги.
Род Ногаре — мелкое дворянство Лоража, земли пшеничных холмов между Тулузой и Каркассоном. Доказательство — не предание, а казённая опись. В 1271 году умирает Альфонс де Пуатье, брат короля Людовика Святого, последний граф Тулузский; его владения переходят к французской короне, и королевские комиссары объезжают край, принимая присяги местной знати. Составленный при этом документ — Saisimentum comitatus Tolosae, «Опись графства Тулузского», — сохранился; и в списке байлии Сен-Феликса, среди «баронов, рыцарей и нобилей», стоят наши: Понс и Гиллем де Ногаре присягают восьмого октября 1271 года, Бернар — в декабре [Д — Saisimentum; изд. Лафайль, «Анналы города Тулузы», отдел «Доказательства»]. Разберём два слова, без которых строка мертва. Нобили — от латинского nobilis, «знатный»: сословие благородных, тех, кто владеет землёй с людьми и правом суда, а не платит подати; в описи они идут вслед за баронами и рыцарями — то есть это низший, самый многочисленный слой знати, мелкие сеньоры двух-трёх деревень. И оммаж — от французского homme, «человек»: обряд вступления в вассальную зависимость, при котором вассал, стоя на коленях, вкладывает сложённые руки в руки сеньора и произносит, что становится его человеком; затем следует клятва верности на Евангелии или мощах. Оммаж принимали только от свободных и благородных: с крестьянина такой присяги не берут — с ним не заключают договора, он часть земли. Значит, строка описи говорит вот что: в 1271 году род Ногаре стоит на коленях перед королевскими комиссарами как знать, вкладывая руки в руки короны. Не мужики, не купцы: нобили, приносящие оммаж.
И одна оценка науки, которую надо положить рядом: мелкая знать именно этой земли, по слову медиевиста Жана Гиро, «была весьма благосклонна к катаризму» [Д]. Крупные сеньоры играли в политику, крестьяне держались обычая — а вот эта прослойка, живущая на своих двух-трёх деревнях, укрывала Совершенных чаще всех.
Теперь — развилка рода, вскрытая тем самым Ивом Досса, который поднял инквизиционные регистры. Ветвей было две. Одна мирно осталась на землях: это она присягает в 1271-м, и её потомок — «благородный Гиллем де Ногарет, рыцарь из Сен-Феликса» — в 1333 году будет гостем на рыцарском празднике у сына нашего героя [Д]. Другая, замешанная в ереси, была поражена: осуждение одного из своих означало конфискацию имущества и конец ранга [Д — Досса].
И вот доказательство того, что наш герой — из второй ветви, доказательство от бумаги, а не от красивого слова: во всех актах до 1299 года Гийом де Ногаре — только magister, «магистр», доктор и профессор права; ни одного знатного эпитета, ни «нобиля», ни «рыцаря» [Д]. Дворянство в его ветви сгорело. Запомни этот факт — через две главы он даст нам ключ: в 1299 году корона возведёт его в рыцари, и это будет не пожалование выскочке, а возврат отнятого.
А теперь — человек, ради которого стоило поднимать регистры.
В городской библиотеке Тулузы хранится рукопись под номером 609: великий протокол допросов Лоража, снятый в 1245–1246 годах доминиканскими инквизиторами Бернаром де Ко и Жаном де Сен-Пьером. Это не хроника и не легенда — это следственное дело: тысячи показаний, снятых с целых деревень, с именами, датами, домами. И в этих листах живёт Раймон де Ногаре — катарский служитель, которого шесть свидетелей из Лорака, Казальрену и Гайя-ла-Сельв помнят по имени и по домам, где он ночевал [Д — ms 609; тождество с дедом нашего героя — вывод Досса, 1941].
Чтобы понять, кем был этот человек в глазах машины, надо знать устройство церкви, которой он служил. Внизу стояли верующие — их были десятки тысяч, целые деревни: они кланялись, кормили, укрывали, но сана не имели. Выше — Совершенные, принявшие возложение рук: духовенство, которого на весь Лангедок к началу крестового похода наука насчитывает немногим больше тысячи. Над ними — диаконы, затем «младший» и «старший сын» — назначенные преемники, — и всего четыре епископа: Тулузы, Каркассона, Альби и Ажена; а утвердил эту четвёрку собор 1167 года — заметь где — в Сен-Феликсе, в той самой деревне, где родится наш герой [Д].
