Хлябь Обетованная

В голове мгновенно всплыла картинка из анатомического атласа. «Келоид, — подумал он с брезгливым узнаванием. — Разросшаяся фиброзная ткань. Грубый рубец после глубокого разреза».

Он оглядел дорогу. Она слегка возвышалась над уровнем «мха», бугристая, неровная, словно застывшая лава или... запекшаяся плоть. Егор прислушался. Привычка — всегда слушаешь, что вокруг. В городе — гул машин, голоса, шаги за спиной. На природе — птицы, ветер в листве, треск веток. Здесь слушать было нечего.

— Привал, — скомандовал Егор, сбрасывая с плеча тяжелый чемодан Художницы. — Ноги у всех гудят, надо выдохнуть.

Группа буквально повалилась на покрытие. Никто особо не брезговал тем, что дорога напоминала гигантскую полосу непонятно чего. После холодной сырости Хляби это тепло казалось спасением.

Кооператор тяжело выдохнул. Он расстегнул свою тяжелую, добротную дубленку — предмет зависти половины Союза — и рывком стянул её с плеч. Развернув её мехом вверх, он широким жестом расстелил дубленку прямо на грязно-розовом покрытии.

— Садись, Малыш, — буркнул он своей спутнице. — Не на сыром же сидеть.

Бэмби благодарно шмыгнула носом и опустилась на мягкий мех. Кооператор плюхнулся рядом, по-хозяйски обнимая её за плечи. Она сидела на рыжем меху, подтянув колени к груди, и мелко дрожала. Не от холода — снизу шло тепло, — а изнутри, как дрожит перепуганная собака. Она не плакала. Слёзы требуют энергии, а энергии не осталось. Только эта мелкая тряска и пальцы, вцепившиеся в рукав куртки своего партнёра.

Остальные тоже начали устраиваться. Бабка примостилась на своих баулах. Рафик просто сел на дорогу, обхватив колени, и уткнулся лбом в руки.

Софья опустилась рядом с чемоданом, поджав ноги. Она смотрела на кооператора и его подружку. Они были похожи на эскиз. Незаконченный, неуверенный. Он — невзрачный, невысокий, в дорогой дублёнке, которая сейчас лежала под ними вместо ковра. Она — тонкая, ломкая, вцепившаяся в его рукав побелевшими пальцами. Вместе они не складывались ни в какой классический канон. Но его рука лежала на её плече, и девчонка к этой руке прижималась щекой, как к единственному, что ещё было настоящим. Иногда его рука на её плече сжималась чуть сильнее — машинально, как проверка: тут ли ещё.

Снизу, от странного покрытия, шло ровное, какое то животное тепло.

Это тепло пробивалось сквозь джинсы, и это было чертовски приятно, если не задумываться, что именно греет тебе задницу.

Егор вытянул ноги, чувствуя, как пульсирующая в мышцах молочная кислота медленно отступает. Он лениво наблюдал за своей «паствой». Кооператор, устроив Бэмби на рыжей дубленке, как на троне, теперь нервно ходил взад-вперед по краю дороги, стараясь не наступать в серый мох обочины. Сама девчонка сидела, подтянув колени к груди, и беззвучно размазывала по щекам тушь, превращаясь в панду. Взгляд у неё был стеклянный — мозг, похоже, включил предохранитель.

4.

Тишину, которая звенела в ушах последние полчаса, прорвало. Адреналин выгорел, оставив после себя липкий страх и желание найти виноватого.

— Э, слышь, командир... — Кооператор остановился напротив Егора, тыча пальцем в свинцовое, низкое небо, где не было ни луны, ни звезд. — Это че за херня? Где горы? Мы полчаса шли, хоть бы один огонек! Адлер где?

— В Караганде, — про себя рифмовал Егор, а вслух спокойно ответил: — Не знаю. Мы вышли из тумана, ориентиры сбиты.

— Вай ме, сбиты... — подал голос Рафик. Водила сидел на корточках, обхватив голову руками. — Какое сбиты? Я все дороги здэсь двадцать лет знаю! Каждый поворот знаю! Нэту здэсь такого! Нэту! Асфальт должен быть, бэтон должен быть! А это что?! — он с отвращением хлопнул ладонью по упругому, теплому покрытию. — Рэзина какая-то!

Софья сидела чуть поодаль, привалившись спиной к теплому бугру «келоида». Ей не было страшно — страх атрофировался еще там, внизу. Ей было тошно. Художественный глаз, привыкший искать гармонию, здесь сходил с ума. Всё вокруг было «не в палитре». Этот тошнотворно-розовый цвет дороги, этот серый, мертвый цвет мха... Словно кто-то смешал на палитре остатки красок, получил цвет гниющего мяса и закрасил им весь мир. Она посмотрела на Егора. Тот сидел неподвижно, как скала. «Карандаш ТМ», — снова подумала она. Единственная вертикаль в этом поплывшем, расплавленном мире.

Егор с силой потер лицо ладонями, стирая липкую влагу. Кожа онемела. На него смотрели пять пар глаз. В них читалось одно и то же: страх и немой вопрос. «Ты же мужик, ты же спокойный, скажи, что делать». Внутри закипало глухое раздражение — какого черта он должен отвечать за этот табор? Но он понимал: если сейчас сорвется, если покажет слабость — всё посыплется. Паника заразнее чумы.

Он выдохнул, загоняя эмоции под корку, и заговорил. Спокойно, ровно, как врач сообщает диагноз, который нельзя изменить, но с которым придется жить. — Так, граждане. Давайте успокоимся. Кооператор открыл было рот, но Егор поднял ладонь, останавливая его. Жест вышел мягким, но непререкаемым. — Погоди. Не надо сейчас кричать. Я такой же пассажир, как и вы. И я, честно скажу, понятия не имею, где мы. Логика говорит, что мы должны быть под Адлером, а глаза видят... — он обвел рукой серый кисель вокруг. — То, что видят.

Он сделал паузу, давая словам дойти. — Но хорошая новость в том, что мы нашли дорогу. Или что то на её похожее, пусть она странная, резиновая, теплая — плевать. Это скорее всего дорога. А любая дорога куда-то ведет. Хаос кончился, появился выбор. Егор посмотрел направо, потом налево. Везде уходил в туман одинаковый «шрам». — Вопрос теперь только один: в какую сторону двигаем? Ориентиров нет, компаса нет. У кого какие мысли?

Вместо ответа повисла тяжелая, ватная тишина. Никто не вскочил, не ткнул пальцем в горизонт, не предложил план. Наоборот, казалось, что вопрос Егора лишил их последних остатков воли.

— Подождите, пожалуйста ... — первой подала голос Бэмби. Она сидела, обхватив себя руками за плечи, хотя снизу, от дороги, шло явное тепло. — Давай посидим еще пять минут. Ну пожалуйста. Она подняла на Егора свои большие оленьи глаза, с кругами от размазанной туши вокруг, а внутри которых плескалась мутная тоска. — Я не могу встать. У меня внутри как будто... пусто. Будто я не ела три дня. И холодно вот здесь, — она прижала ладонь к солнечному сплетению.

— Дело Кисуля, — неожиданно поддержал её Кооператор. Его обычная наглость куда-то испарилась, плечи будто обвисли. — Ноги ватные, начальник. Вроде прошли всего ничего, а ощущение, что вагон угля разгрузил. Батарейка села. В ноль.

Рафик, сидевший на корточках, только мрачно кивнул, сплевывая на «резину»: — Кровь как вода стала. Жидкая, пустая. Сердце стучит, а толку нет.

Егор слушал их, и холодок узнавания пробежал по позвоночнику. Он прислушался к себе, к тому ощущению, которое старательно загонял на задворки сознания последние полчаса. Там, внутри, всё было плохо. Образ воздушного шарика, туго набитого жизнью, который он представил себе еще в начале пути, изменился. Тогда это была просто тонкая струйка утекающего воздуха — досадная, но терпимая. Теперь же он физически ощущал, как оболочка теряет упругость. «Шарик» больше не звенел от натяжения. Он обмяк. Стенки начали провисать, становясь дряблыми, как кожа старика или сдувшийся волейбольный мяч. Появилась какая-то внутренняя рыхлость, вялость тканей. Энергия не просто уходила — она испарялась через поры, оставляя после себя дряблую пустоту.

«Если мы останемся сидеть здесь, — с пугающей ясностью понял Егор, — то через час мы просто не встанем. Мы сдуемся окончательно и станем частью этого пейзажа. Гербарий».

— Нельзя сидеть, — сказал он. Голос прозвучал глухо, но твердо. Ему пришлось приложить усилие, чтобы вытолкнуть слова из своей «сдувшейся» груди. — Это не усталость. Это место... оно тянет силы. Чем дольше сидим, тем труднее будет встать.

Егор посмотрел на их позеленевшие лица, на Бэмби, которая дрожала, как осиновый лист, и понял: если он сейчас погонит их пинками, они просто сломаются. Упадут и не встанут. Им нужна иллюзия передышки, хотя бы на один вдох.

— Хорошо, — выдохнул он, чувствуя, как собственная решимость тает, как сахар в кипятке. — Пять минут. Не больше. Просто отдышаться. Но через пять минут встаем, через «не могу». Иначе останемся тут навсегда в виде гербария. В ответ — тихие кивки. Кооператор прикрыл глаза, Рафик снова сел на корточки, Бабка забормотала что-то под нос, перебирая узлы на своих баулах.

Прошло, по ощущениям, минуты три. Тишина давила на уши — не просто отсутствие звука, а что-то плотное, физическое. Егор поймал себя на том, что напрягает слух, пытается выловить хоть что-то: шорох, скрип, далёкий голос. Ничего. Даже собственный пульс, который он обычно слышал в такие моменты — тук-тук в висках — сейчас звучал глухо, будто сердце билось через подушку.

Он уставился в серую стену впереди. Туман дрогнул, пошёл волнами, и там, где он смотрел, начало проступать что-то — тёмные вертикали, то ли стволы, то ли столбы. Егор моргнул, перевёл взгляд левее — и краем глаза увидел, как проступившее снова затягивает молоком.

Егор поднялся первым. — Время, — коротко бросил он. — Пора. Он махнул рукой в правую сторону, туда, где дорога чуть уходила под уклон: — Если других предложений нет, идем туда. Там вроде спуск, логика подсказывает, что с горки идти легче, чем в горку, да и люди обычно живут внизу, а не на небе. Возражения есть? Возражений не было. Бабка только громче запричитала по-армянски: «Тер аствац, огиир мез...» (Господи боже, помоги нам...), но покорно потянула свои сумки.

— Ой... — вскрик художницы прозвучал неожиданно звонко в этой вате. Она уже поднялась, стоя чуть в стороне и смотрела не туда, куда показывал он, а ровно в противоположную сторону. — Посмотрите. Там… Она медленно подняла руку, указывая в гущу серой мглы слева.

Егор обернулся. Сначала он ничего не увидел — только тот же серый кисель. Но потом туман дрогнул, пошёл тяжёлыми, маслянистыми волнами, словно занавес, который дёрнули с той стороны.

Сначала появился звук — не стук колёс по асфальту, а мягкое, тяжёлое шарканье и глухой скрип, будто дерево тёрлось о дерево. А потом из молока начало выплывать ЭТО.

Из серой стены выступила первая фигура. За ней потянулись остальные.

Группа замерла. Кооператор, который только что нервно мерил шагами край дороги, застыл на полушаге, как подстреленный. Рафик вскочил с корточек — резко, неловко — и чуть не упал, схватившись за плечо Бабки. Та охнула, выронила узел и забормотала что-то быстрое, неразборчивое, то ли молитву, то ли проклятие.

Бэмби так и осталась сидеть на дублёнке, только вжала голову в плечи и вцепилась пальцами в мех, будто он мог её защитить.

Никто не знал, что делать. Бежать? Прятаться? Куда прятаться — в туман? Все смотрели на выплывающие из серого молока силуэты и не могли отвести глаз.

... Впереди, тяжело переставляя конечности, двигались массивные животные. Быки — или то, что напоминало быков. Огромные, с покатыми, мощными холками. Шкуры цвета сырой глины лоснились от влаги. Под кожей перекатывались неестественно раздутые, бугристые мышцы — как будто кто-то лепил их из памяти, но забыл детали. Животные дышали ровно, выпуская из ноздрей густые струи пара.

Они тянули телеги. Егор насчитал семь штук. Тяжёлые платформы с высокими бортами, сбитыми из тёмного бруса, похожего на старые железнодорожные шпалы. Колёса, обросшие серым мхом — или чем-то, что *выглядело* как мох, — глухо чавкали, вдавливаясь в упругое «мясо» дороги.

Но всё внимание приковывали те, кто управлял этим обозом.

Это были люди, упакованные так, словно шли сквозь кислотный ливень. Ни сантиметра живой плоти наружу. Фигуры кутались в длинные бесформенные плащи из ткани, которая выглядела жёсткой, стояла колом на сгибах и блестела от въевшегося масла и вековой грязи.

На груди, прямо поверх этой одежды, выделялись тяжёлые, матового цвета бляхи, овальной формы, размером с растопыренную ладонь взрослого мужчины. В центре каждой, можно было рассмотреть “Колесо”, похожее на колеса телег, которыми они управляли.

Кисти рук были спрятаны в огромные, грубые рукавицы. Головы караванщиков были наглухо закрыты. У погонщика, ведущего первого быка, лицо скрывала маска из материала, похожего на грубую резину. Ржавая жестяная банка фильтра была вкручена прямо в лицевую часть, превращая голову в вытянутое, тупое рыло. Глаза прятались за толстыми стёклами в металлической оправе, а бляха с колесом на его груди отливала тусклым, холодным серебром.»

Люди на телегах сидели плотными, сбитыми кучами, плечом к плечу, словно стараясь создать единый кокон. На их головах громоздились клёпаные цилиндры и ржавые вёдра, уходящие краями глубоко под жёсткие воротники. Металл был обмотан ветошью, поверх которой на ремнях крепились очки — толстые, круглые, будто вырезанные из консервных банок.

Караван двигался медленно, сопровождаемый тяжёлым сопением животных и сиплым свистом воздуха, проходящего через фильтры. Казалось, сама усталость обрела здесь физическую форму.

... Все стояли в оцепенении. Бабка давилась молитвой. Соска-бэмби забыла закрыть рот. Они просто стояли и смотрели, как из небытия на них надвигается эта процессия.

Когда погонщик второго быка поравнялся с группой, он натянул повод. Бык встал.

Фигура в маске медленно, всем корпусом, развернулась к обочине.

Мутные стёкла уставились на Егора.

В жестяной банке фильтра что-то щёлкнуло, и оттуда донёсся плоский, глухой голос…

— Sex. Omnes.

Егор оторопел. Он узнал фонетику — латынь. Зубрёжка анатомических атласов не прошла бесследно. Но именно что фонетику: смысл возник в голове сам, мгновенно, без привязки к переводу слов: «Шестеро. Все».

— Латынь? Да куда мы блять попали?

Короткий жест рукой в брезентовой рукавице:

—Manete. (Ждать)

Рыло с банкой вместо носа прошла вдоль строя. Взгляд сквозь мутные стекла не задерживался на лицах — он скользил по фигурам, оценивая комплекцию и целостность конечностей. Остановился в конце И развернувшись к своим начал жестами и короткими выкриками давать указания. Другие, с ведрами на головах начали молча перегружать ящики с одной телеги на другую.

Софья стояла, вцепившись в ремень своего этюдника так, что пальцы побелели. В ватной тишине раздался всхлип. Бэмби, прижавшись к Кооператору, прошептала, давясь слезами: — Валера... я сейчас описаюсь... Мне страшно. — Терпи, — сквозь зубы процедил Кооператор, не поворачивая головы. — Терпи, дура, не вздумай. Софью словно ледяной водой облили. Чужой животный страх срезонировал с её собственным. Она вдруг поняла, что её саму колотит мелкая дрожь, а низ живота сводит спазмом. Никаких мыслей о картинах, композиции или цвете. Только холодный, липкий ужас и желание сжаться в комок, чтобы не потекло по ногам.

Караванщики закончили.

Егор видел, как «Рыло Босс» подошел к освободившейся телеге. Резким движением откинул тяжелый, промасленный полог тента, из соседней повозки вытащил ком тряпья и швырнул его на дно, к ногам группы.

— Induimini. (Одевайтесь).

Егор поднял край. Плащи. Ткань стояла колом, воняло кислым жиром. Караванщик ударил кулаком себя в грудь, в железную пластину. Раздался глухой звук.

— Decem ictus. Deinde movebimus. (Десять ударов), — бросил он равнодушно. — Потом едем. И, не оглядываясь, пошагал к головному быку.

— Живо! — выкрикнул Егор. Схватил балахон, сунул Софье. Второй начал натягивать на себя. Ткань была ледяной, жесткой как жесть. Остальные завозились, натягивая вонючие мешки. — В телегу! Под тент! Егор буквально закинул Софью на платформу. Подсадил Бабку. Кооператор ввалился внутрь, таща за собой Бэмби. Рафик, путаясь в полах плаща, перевалил через борт армянский скарб.

Едва ноги Рафика скрылись под навесом, ось скрипнула. Быки дернули. Телега пошла. Егор рванул к заднему борту, ухватился за край и рывком перебросил тело внутрь, больно ударившись коленом. Полог тента захлопнулся, отрезая их от внешнего мира.

***

Под тентом было не продохнуть. Воняло прогорклым брезентом и кислым жиром от плащей. Егор сидел, вжимаясь спиной в борт. Колено ныло — приложился при посадке. Телегу мотало. Колёса глухо пересчитывали ухабы. Скрип осей, сопение быков, шарканье копыт сливались в монотонный, давящий гул.

Телегу швыряло из стороны в сторону. На очередном ухабе Софью бросило плечом в борт, и она едва успела выставить руку. Доски были влажными, скользкими от конденсата. Воздух под тентом казался густым, как кисель — им приходилось не дышать, а глотать его. Пахло прогорклым жиром от плащей, чьим-то потом и чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным. Софья старалась дышать ртом, но от этого становилось только хуже.

Очередной толчок подбросил всех на месте. В мозгу Егора вспыхнула картинка: розовая, бугристая дорога. «Келоид, — мелькнуло в голове. — Рубцовая ткань. Шрам».

Он попытался собрать мысли в кучу. «Ладно. По порядку». Первое: они упали. С высоты. «Рафик» улетел с серпантина, прокувыркался метров тридцать. Если не больше. Этажей девять, считай. «При таком раскладе — компрессионные переломы, ливер всмятку, черепно-мозговая. В лучшем случае — овощ в коме. В худшем — фарш в консервной банке».

Егор уставился на свои руки. Целые. Пальцы шевелятся. Ощупал рёбра — всё на месте, ни хруста, ни боли.

«Теперь второе». Напротив, вцепившись в этюдник, сидела Софья. Бэмби вжалась в Кооператора. Рафик кемарил. Бабка что-то бубнила себе под нос, перебирая узлы на тюках. «Ни у кого ни царапины. Все целы».

Взгляд упал на спортивную сумку. Молния застёгнута. Ремень на месте. «Я не помню, как тащил её из машины. Провал». Он перевёл взгляд на баулы Бабки. Три клетчатых монстра. «Вытащить их она не могла. Физически. Времени не было — мы, должно быть, высыпались наружу как горох».

Телегу снова тряхнуло. Из недр сумки звякнуло стекло. «Хотя... не всё уцелело. Парой банок пожертвовали. Аджикой несёт за версту». Егор криво усмехнулся. «Банки вдребезги. А люди — нет».

Закатал рукав. «Командирские». Механика. Стрелки замерли. «Когда я их заводил? В поезде? Не помню. После той квартиры время вообще перестало иметь значение». Егор уронил руку. «Егорушка, — сказал он себе беззвучно. — У меня для тебя плохие новости». Губы снова дёрнулись в усмешке. «Ты умер».

Он поднял голову, обводя взглядом попутчиков. Лица. Они светились. Тускло, но отчётливо — как холодная люминесценция, как фосфор на циферблате в темноте. Софья, Бабка, Кооператор — кожа источала мягкий, мертвенный свет. Кисти рук тоже. Всё, что не было спрятано под грубой тканью плащей. Светился борт телеги. Тент над головой. Плащи приглушали сияние, но открытые участки мерцали в полумраке.

«Точно, — утвердился в мысли Егор. — Загробный мир». Сарказм накатил волной, холодный и отстранённый. «Умер, не умер... Кто там из умников ляпнул: “Мы не умрём, но мы изменимся”?» Он посмотрел на свои ладони. Они тоже испускали бледное свечение. «Ну вот. Теперь я лампочка».

Тишина давила. Скрип осей да тяжёлое сопение быков — монотонный гул, от которого пустота внутри только звенела громче.

Егор выдохнул.

— Народ, — произнёс он негромко.

— У меня для вас две новости.

Одна хорошая, одна плохая. С какой начать? Все замерли.

Софья подняла глаза. Кооператор уставился на него в упор. Бабка смолкла. Егор выдержал паузу. Ответа не последовало.

— Ладно, начну с хорошей.

Мы умерли. Слова повисли в душном воздухе.

— А плохая в том, что не до конца. И нам ещё придётся умирать. Возможно, не один раз. Он коротко, сухо усмехнулся. Тишина треснула.

5.

Софья замерла. Слова Егора повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. «Умерли», — эхом отозвалось в голове. Она попыталась возразить, но язык не слушался. Внутри поднималась паника, холодная и липкая, как та слизь на дороге.

— Хрень не неси! — рявкнул Валера, резко подаваясь вперёд. — Я ссать хочу, аж зубы сводит! Он мотнул головой, будто стряхивал липкую паутину. — Мёртвые не ссут, понял?! Голос сорвался на визг.

Бэмби всхлипнула. Сначала тихо. Потом громче. Звук нарастал — тонкий, животный скулёж, переходящий в икоту. — Валера... — прошептала она, вжимаясь в его куртку до побеления пальцев. — Валера, мне страшно... Голос сорвался. Дыхание зачастило, всхлипы стали резкими, рваными.

— Эй, хозяин жизни, — ровно и твердо сказал Егор, глядя на Кооператора. — Валера, да? Угомони даму твоего сердца, а то она сейчас всех здесь на уши поставит.

Кооператор резко развернулся к Бэмби, схватил её за плечи. — Заткнись, — процедил он сквозь зубы. — Слышишь? Заткнись! Встряхнул её — грубо, зло. Не помогло. Тогда он рывком притянул её к себе, зажав рот ладонью. — Тихо, — уже мягче, почти шёпотом. — Тихо, Ирка. Я рядом. Она задрожала в его руках, но звук оборвался.

Повисла тишина. Только скрип осей и сопение быков снаружи. Бэмби тихо всхлипывала в ладонь Кооператора, но уже без истерики — выдохлась. Он держал её крепко, уткнувшись подбородком в макушку, и смотрел в одну точку. Лицо у него было серым, осунувшимся. Куда девался тот наглый мужик с дублёнкой и хозяйскими замашками — сейчас он выглядел как человек, который понял, что его деньги и связи здесь ничего не стоят.

Бабка перекрестилась. Потом ещё раз. Пальцы метались по груди, плечам, лбу — быстро, судорожно, будто она пыталась завязать на себе невидимый узел защиты.

— Демоны... — прошипела она, глядя в пустоту расширенными от ужаса глазами. — Я так и знала! Это Ад!

Она резко превстала, повернулась к Егору, вцепившись в рукав его плаща скрюченными пальцами:

— Ты слышал того, в наморднике? Он же не по-нашему говорил! Гавкал что-то, как пёс цепной, тьфу!

С силой, до красного пятна, ткнула себя пальцем в висок: — А я всё поняла! Сюда говорил! Прямо в мозги лез, ирод! Я слов таких не знаю, а голос внутри слышу: «Шестеро», говорит... «Одевайтесь», говорит... Это бесы, сынок! Точно бесы! В душу лезут без спросу!

Её затрясло. С губ сорвался поток ругани — армянской, русской, вперемешку с молитвами.

— Тер аствац... Боже... Ахмах... Кун энем... Сука... Вор чка...

Она крестилась и материлась одновременно. Слова сливались в единый, яростный речитатив — богохульную смесь просьбы о спасении и грязной площадной брани, которой она пыталась перекричать чужой голос, всё ещё звучащий в голове.

Рафик вжал голову в плечи ещё сильнее. Сидя в позе эмбриона и обхватив колени, он издал звук — глухой, сдавленный стон загнанного зверя. Егор и Софья одновременно повернулись к нему.

Софья смотрела на ссутуленную фигуру, на опущенную голову, на побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в штанины. «Ну, в этот раз нам действительно “Рафик виноватый” попался», — подумала она без злости, почти механически. Губы дёрнулись в усмешке. Горькой, мимолётной. Она отвела взгляд, посмотрела вокруг.

Светился борт телеги. Тент над головой. Светились лица — слабо, но отчётливо. Мягкий, мертвенный свет исходил от кожи Егора, Бабки, Кооператора. От пальцев, от шеи, от скулы — от всего, что не закрыла ткань. «Как гнилушки в лесу», — мелькнуло в голове, и сразу потянуло за собой: тёплая сырость, чернота под корой, зелёные отсветы на ладони, когда случайно раздавишь труху. Здесь было так же — только вместо трухи были люди, и свет шёл изнутри.

Софья сжала этюдник сильнее. — Хотела в горы, — сказала она в пустоту, глядя в пол. — Получила. Она поправила этюдник на коленях и, глубоко вздохнув, замолчала, уставившись вниз.

Но внутри что-то скреблось наружу — тихо, настойчиво, как заноза под кожей. Она пыталась отогнать это ощущение, но оно возвращалось. Что-то было не так. Что-то она видела, но не успела осознать.

Быки.

Софья прикрыла глаза, пытаясь вспомнить. Когда они подходили к повозкам. Когда караванщики перегружали ящики. Быки стояли, тяжело дыша. Она видела их морды — массивные, с покатыми лбами. Из ноздрей шёл пар. Белесые клубы в сером тумане. Нет. Не у всех. Софья напряглась, фокусируясь на воспоминании. Один бык. Второй слева. Он тоже дышал тяжело — бока вздымались, шея была мокрой от пота. Но пара не было. «Странно», — подумала она. Почему? Она попыталась вспомнить школьную биологию. Быки дышат носом. Всегда. Они могут дышать ртом, но только если нос заложен или в стрессе. А тут — работа, груз, холод. Должен быть пар. У всех остальных был. «Может, я неправильно видела?» Нет. Она видела. Художник замечает детали. Она помнила: у того быка из ноздрей ничего не шло. Вообще ничего. «Может, он дышал ртом?» Тогда пар шёл бы изо рта. Но его не было. «Значит... он вообще не дышал?»

Софья открыла глаза. Холодок пробежал по спине. Как это возможно? Бык тянет телегу, работает — и не дышит? Она попыталась вспомнить морду того быка. Нос. Ноздри. И тут её пробило. Ноздрей не было. Там, где должны быть дырки — была гладкая поверхность. Как будто нос слепили, но забыли проковырять отверстия. Это было похоже на пластилиновый слепок — без отверстий, без жизни.